Плата за божественность

22.09.2000 Влажная дорога утопает лентой среди высоких, слишком тёмных хвойных деревьев. Воздух после дождя свеж, пах влажной хвоей, но весьма прохладен — никто не смеет открывать окна. Радио, до этого спокойно игравшее, с помехами жалобно заскрипело, выплюнуло горсть металлических, искажённых звуков и замолчало; и уже несколько минут в салоне тихо. Только слышно, как под колёсами Волги глухо шуршит асфальт. Водитель внезапно остановился, склонившись над рулём, выглядывая куда-то влево. Так, будто что-то беззвучно воззвало к нему. — Что там? — голос Лололошки прозвучал глуховато. — Ты помнишь этот знак? — спросил Джон. В его тоне не было любопытства, лишь констатация. — Нет… — ответил Лололошка с толикой неуверенности, но тут же его тон сменился более жалостливым: — Джон, прошу, давай не будем туда заезжать, ладно? Мы итак набрали материала, что нам двоим аж на два диплома хватит с лихвой. Воздух сгустился, стал дурманяще-сладковатым, но, быть может, просто кажется. Всё замерло в ожидании решения водителя, Лололошка в том числе. Знак изрядно потёртый, мят, окроплён ржавчиной. Столб стоял криво, а на самой табличке проглядываются буквы: Чрна Река. — Мы ненадолго, — отрезал Джон, заворачивая на тропу по указателю. — Твою мать, Джон, — недовольно, отчаянно проскулил Лололошка. — У нас итак телефоны сели. — Я же сказал: мы ненадолго. На последующее возмущение, Джон ответил только «не бурчи», будто разговаривал с назойливым ребёнком, и осторожно двигался по практически заросшей мхом тропе. Мох и лишайник покрывали её мягким, глушащим, мёртвенным покровом, поглощающим звук. Казалось, что колёса автомобиля едут не по дороге, а по длинному, извилистому телу. Тропа будто и совсем непротоптанная — тут мало кто ходит. Не стоит уж говорить и о том, что тут никто не ездит. Кроны деревьев смыкались между собой где-то далеко наверху, так что сумерек здесь было больше, чем снаружи. Лололошка задрал рукав свитера, всматриваясь в циферблат часов. 19:28 На капоте величественно возвышается серебристая фигурка оленя. Его рога отбрасывали на капот неестественно длинные тени, похожие на когти. Ветра не было. Не было и птиц. Ни единого звука, помимо урчания мотора, в этой ватной тишине. Будто всё замерло в ожидании новых гостей. Затаило дыхание, чтобы не спугнуть. Наблюдая. Как хищник затаивается при виде жертвы. Солнце, должно быть, уже уходит за горизонт, но здесь, в этом зелёном полумраке, даже непонятно. Шлейф тумана тронул автомобиль. Лес сгущался, его раскидистые ветки упрямо скрежетали по капоту и крыше, словно стараясь задержать непрошенных гостей. Эта симфония заменяла любые звуки. Даже собственного дыхания не слышно. Внезапно двигатель автомобиля захлебнулся в упорном рычании и транспорт попросту встал среди леса. — Я думаю, это знак, чтобы развернуться и уехать отсюда, — недовольно буркнул Лололошка, на что в ответ получил только едва осуждающий взгляд. Джон пару раз бесполезно провернул ключ зажигания. — Может, бензин закончился? — предположил Ло. — А я говорил, что заезжать сюда — плохая идея. Нам тут даже некому помочь. Джон, хмурясь, взглянул на приборную панель — отметка бензина была близка к максимальному значению. Значит, дело не в этом. — С этим порядок. К тому же, мы на пути к деревне. Даже если сейчас машина не тронется, можно будет попросить помощи там, — ответил Джон, вылезая из салона. — А если до неё идти километров десять? Или больше? — не унимался Ло. Джон ничего не ответил. Он широким шагом оказался перед машиной и открыл крышку капота. Перед ним предстала совершенно обычная картина: аккумулятор, катушки, свечи… только пара влажных листьев налипло. Аккуратными движениями Джон смахнул их и захлопнул капот, после чего его ждало напротив недовольное лицо брата, что, скрестив руки на груди, наблюдал за ним. Этот жест был нагло проигнорирован, но Лололошка злился тихо, просто глядя в окно, за которым пейзаж только сгущался. Ему не нравилось, вызывало тревожное чувство, которое жестоко бьёт одно-единственное «отсюда нужно уезжать». Вскоре деревья расступились, пропуская свободное пространство к путникам. Машина выползла на улицу деревни, что была больше похожа на размытую дождём колею. Двигатель захлебнулся в собственном глухом урчании и машина попросту встала. Теперь это недвижимый кусок металла. Наступившая следом тишина оказалась оглушительной. Лололошка, пусть и нехотя, но вышел первым, пока Джон тихо выругивался на машину. В нос ударил запах крайней влажности. Такой, какой пахнет старая древесина после дождя. В этом спектре ярко отражались грязь и что-то сладковатое, как гниющие яблоки. Холодный воздух вызвал волну мурашек и обжёг лёгкие. Избы стояли криво, будто устали, а сам их вид кричал о том, что они вот-вот и рухнут. Серое небо низко облизывало верхушки качающихся деревьев где-то вдалеке. И тишина: ни чьих-то хлюпающих шагов, ни детских голосов, ни собачьего лая — тут будто всё замерло. Ничего, кроме гнетущего спокойствия и жуткого скрипа дерева от порывов ветра. Лололошка заметил троих стариков на лавочке за колодцем. Хотел подойти ближе, но понял, что те совсем недвижимы, словно фотоснимок или восковые фигуры. Джон тоже вышел из машины, слегка морщась от концентрированной влаги в воздухе. В его руках дежурно зажаты блокнот с ручкой. — Не холодно? — поинтересовался он, зябко поёжившись от очередного порыва ветра. Ло решил не отвечать согласием, а заняться делом: подошёл к полосе заднего сидения, отворяя дверь автомобиля. Он достал оттуда две идентичные куртки, одну из которых перебросил через крышу. Тишину заполнил шорох одежды. Лололошка понимает: спорить бесполезно. Они двинулись по дорожке, которая пересекает колодец. Зловещая глухота этого места разрезалась только хлюпаньем грязи под подошвой. Лололошка невольно заглянул в лица трёх стариков — взгляды у них стеклянные, невидящие, глубокие морщины недвижимы. — Джон, — выдавил из себя Ло, окликая брата. В голосе, невольно дрогнувшем, разила тревога. — Это стрёмно, они не двигаются… — Да уж, такое бывает с ветхими стариками, — отозвался он, возвращаясь на тропинку. — Пойдём дальше, нужно найти кого-то, кто умеет говорить. И думать. Лололошку это всё отталкивало. «Жутко» — слабо сказано. Деревня казалась застывшей в неком предсмертном шлейфе. Джон шагал уверенно, обходя лужи на кусках пожухлой травы, что расположилась вдоль чужих заборов. Тут не было облаков, словно густой, серый туман застелил небо, где проглядывалась тусклая точка, почти неуловимая на общем фоне, — солнце. Они наткнулись на бабулю, что чинила плетень. На обращённую к ней речь среагировала вяло, будто и нехотя. Она медленно повернула голову, но взгляд пустой, невидящий, а рот искажён странной гримасой ужаса, хоть остальное лицо спокойно. Она попыталась что-то промямлить, но из трухлявого горла послышался только скудный хрип. — Ты видел? — беспокойно спросил Лололошка: тихо, но слышимо. — Мне тут не нравится. Давай уедем, пока можем. — Не бурчи, — отмахнулся Джон, хотя в его голосе тоже прослеживалась тревожная нотка. — Обычное дело для таких мест. Надо поискать ещё кого-нибудь. Ло поджал губы, позволяя себе немного нахмуриться. Но он последовал за близнецом. Некоторые окна в избах заколочены или выбиты, а на стёклах давние разводы с грязью. Дома, погрязшие в почве, обветшалые, с неприличными зазорами. Некоторые совсем не похожи на жилые: где-то опалённые огнём, где-то вовсе без навеса над фундаментом. Внезапно, из-за угла, где тропинка дробится натрое углами ненадёжных заборчиков, выскочил мужчина — единственный моложе предыдущих. На вид ему около сорока, с опухшими синяками под глазами и, пусть от него разило мерзким перегаром, но во взгляде читалась хоть толика ясности. Стоило заметить в его руке ружьё, как близнецы отступили от него на пару шагов, опасаясь направленного в них оружия. — А вы чьи будете? — еле волоча языком, сипло выплюнул мужчина. — Шпионы, да? Я вижу вас сразу. — Мы студенты, — с притворным спокойствием вступился Джон. — Ва-алите отсюда, пока живы, — грозно завопил пьяница, направляя двухствольное ружьё на них. Он несколько раз проморгал, чтобы убедиться: не двоится ли в глазах. — Вы врёте всё..! Глаза у вас пустые, черти неродивые! Вы пригнали нам несчастье! Ло застыл в оцепенении, глядя на два чёрных зева ствола. Будто каждый предназначался каждому близнецу. Джон отступился, хватая брата за предплечье — крепко, больно впиваясь пальцами даже сквозь куртку. Он не находил слов, чтобы утихомирить пьяницу. И бежать страшно — если подстрелит по ногам, можно прощаться с жизнью. В этот миг что-то изменилось. Воздух сгустился, донёсся шлейф горелой полыни. Мужчина напротив, сбросив ярость как шкуру, перестал целиться, опустил оружие дрожащими руками. Лицо прояснилось в неведомом ужасе, животном, почтительном. Взгляд устремился куда-то за спины гостей. Близнецы обернулись. Он стоял поодаль. Мужчина, что выглядел как яркое, почти неестественное пятно на фоне оцепенения. На многослойной одежде пестрили тёмно-зелёный, красный; кожаный пояс с узорами, массивные сапоги, ничуть не заляпанные в грязи. А на плечах лежала чёрная меховая накидка, что светлела ближе кверху. Лицо спокойно, невозмутимо, если не считать лёгкую усмешку, что на мгновение взыграла на устах. Взор спокойный, оценивающий. Всевидящий. — Господин Радич, — тихо обратился незнакомец, но голос прозвучал отчётливо, будто раздался в ушах. — Кажется, Вы забыли о наших договорённостях. Извольте оставите госте на миру. Пьяница, обративший на себя внимание близнецов вновь, лишь покорно, с толикой боязни, юркнул за тот же угол, откуда явился. Джон соизволил разжать пальцы. Ло только выдохнул. Они снова обернулись к незнакомцу, однако тот стоял уже в паре метров от них. Можно было заметить некоторые украшения: самодельные бусы, на которых проглядывалась резьба неизведанных рун, серьга в виде крошечной кости и пронзительные зелёные глаза. — Приношу вам свои глубочайшие извинения за этот случай, — вежливо произнёс мужчина. — Деревня наша, право слово, не отличается радушием ко внезапным визитёрам. Позвольте представиться — Эбардо. Я являюсь хранителем местных преданий. — Он сделал небольшую паузу, оглядывая приезжих по очереди. — Смею предположить, интерес к нашему заброшенному уголку продиктован любопытством науки. Или же нечто иное привело вас сюда? Лололошка не находил слов. Всё нутро кричало ему об опасности. Даже когда на него не наставляют оружие, тревога и учащённый пульс его не отпустили. Небо над головой успело потемнеть, знаменуя конец дня, которого тут, как такового, и не было. Ощущение, что время здесь идёт совсем не так, как за пределами. Или Ло показалось? Долгие-долгие сумерки и резкое затемнение. Быть может, просто не обратил внимания. — Мы фольклористы, — заговорил Джон. В его голосе снова зазвучала привычная, холодная дерзость, смешанная с непоколебимым любопытством. — Собираем материал. — Фольклористы… — задумчиво произнёс Эбардо, будто пробуя на вкус. — Врло похвално. Однако задавать вопросы здесь — дело гиблое. Местные жители, как вы, наверняка, успели заметить, народ не расположенный к беседам. Всё, что им осталось — лишь тихий ужас. — Он развёл руками в стороны, как бы охватывая каждую трухлявую избу этим жестом. — Но если истина — ваша цель, то мне есть, что предложить пытливым умам. Моё жилище находится неподалёку, в лесу. Уж там мы сможем побеседовать без лишних глаз и давящего безмолвия. Извольте проследовать за мной. Я уверен, наше знакомство будет взаимополезным. Джон немного стушевался. Ло схватил его за рукав и потянул на себя, стараясь наклонить: — Слушай, уже темнеет… А этот тип… Мы вообще впервые его видим. Джон ему сразу же кивнул, как будто и без этого хотел отказаться. Вся физическая усталость, копившаяся за день за рулём, навалилась тяжёлым грузом. И без всего этого хотелось просто уснуть до утра. Он учтиво выпрямился, когда хватка на рукаве ослабла. — Благодарю за приглашение, но нам бы не хотелось гулять по неизвестной местности на ночь глядя, — ответил Джон, чувствуя в голосе не вежливость, а благоразумие. — Мы устали с дороги, так что воспользуемся предложением в другой раз. — Да, мы как-нибудь в другой раз, обещаем, — поддакнул и Ло тоже. Эбардо не изменился в лице: ни разочарования, ни досады. Он только сделал уважительный кивок. — Вполне благоразумное решение. Усталый ум — не самый хороший собеседник, а тёмный лес — неприветливый хозяин. Право слово, я ценю подобную осмотрительность, — Эбардо коротко, почти церемониально, поклонился гостям на прощание. — В таком случае, не стану вас задерживать. Могу уверять, что вам ничего не угрожает. Ночи в этих краях поистине бывают студёными. Старая добрая «Волга» — не дворец, но от ветра укроет, — он произнёс это так, будто лично проверял надёжность автомобиля. — Отдохните. А наше знакомство, пусть и отложено, но, надеюсь, ненадолго. Двери моей обители всегда открыты. И если вам потребуется помощь — зовите. Лаку ноћ. И, надам се, овеђешње сенке неће вам бити толико сурове. И, не дожидаясь ответа, он ушёл в сторону лесной тропы. Он не оглядывался. Тёмный силуэт постепенно растворился в гуще леса, будто тот принял его обратно радушными объятиями. Ло и Джон остались одни на деревенской тропе, под безразличными взглядами тёмных окон, с ощущением, что обещанная «спокойная ночь» будет какой угодно, но только не спокойной. — Вот же жуть, — выдал Ло. — Ну, как посмотреть, — усмехнулся Джон, всё же зашагав к окраине, где стоит машина. — Когда нас чуть не сожгли под Драгашем и прокололи колёса — вот что жуть. Вместе они добрались до автомобиля без происшествий, только лишь трое стариков у колодца сидели так же недвижимо. Джон мысленно признался себе, что это действительно ненормально, но не пытался даже думать о том, чтобы вмешиваться — не его это дело. Скрип откинутых сидений был единственным звуком в тишине. Ло проспорил и теперь должен ютится на том месте, где и шевельнуться без лишнего звука нельзя. И даже Джон, с его чутким сном, довольно быстро провалился в сон, не тревожась от скрипа. Лололошка всё равно старался ворочаться беззвучно и в сердце непонятная тревога никак не унималась. Он всё прислушивался ко звукам за окном, но кроме завываний ветра ничего не слышал. Мысль о том, что они остаются здесь, никак не укладывалась в голове. Джону бы только дай пищу для размышлений, новый рассказ о местном фольклорном колорите — и он испишет сотню листов мигом. Джон прекрасно знает, что отлично сдаст диплом и без этого, но его собственное любопытство не угасает. Никогда. А Ло уже изрядно соскучился по дому, по нормальной, мягкой и тёплой постели; по своим друзьям. Которые у него есть, в отличие от Джона, что считает дружбу лишь социальным конструктом. Для него есть семья, знакомые, коллеги, одногруппники, но ко всем относится одинаково, не питает более привязанности, чем ко знаниям. Лололошка, скрипнув разложенным сидением в очередной раз, принял сидячее положение, пусто смотря куда-то вперёд себя пару секунд. — Джон, — прошептал он, встряхнув близнеца по плечу, — Джон, давай уедем отсюда, а?.. На это брат только пробормотал нечто невнятное, смахнул руку с себя и отвернулся. Дыхание ровное и глубокое. Спит. — «Нахуй это всё… Просто нахуй, нахуй,» — застрочило в голове. Он вставил ключ в замок зажигания слегка вздрагивающей рукой. Выжав сцепление, ключ повернулся. Щёлк-щёлк. Тишина. Ло, почти сгоревший от недоумения, дёрнул ключ на себя, снова вставил, снова провернул. Ничего. Он хотел бы узнать, что с машиной не так, но не осмелился выходить наружу в такое время. — Твою мать… — прошипел Лололошка и со злости больно ударил по верхней части кожаного руля. Он ощутил собственное бессилие и усталость, будто кто-то ему напомнил об этом. Ключ оказался в бардачке. Ло сполз на импровизированное ложе и накрылся курткой с головой. Он не заметил, как заснул. 23.09.2000 Мокро. Вязко. Ни вдохнуть. Чёрная вода утягивала за собой, неестественно грубо давила на всё тело, но неумолимо ускользала под хаотичными движениями рук. Джон пытался вдохнуть и не мог. Паника захлестнула разум дико и необузданно. Он не мог понять, что произошло, пока перед глазами не начало проясняться. Он всем телом ощутил как вода сконцентрировалась в одном месте неподъёмным грузом — на груди. Темнота начала отступать под светом непривычно яркой луны, словно небесный туман рассеялся, чтобы она — луна — смогла лицезреть это воочию. Проснуться. Надо проснуться. С трудом прояснился салон машины. На груди восседала маленькая, сгорбленная фигура, сотканная будто из рассеянной копоти. Джон попытался крикнуть, позвать на помощь с соседнего сидения, но гортань сжалась, чувствуя стенки друг друга. Худые, костлявые пальцы вцепились в шею с нечеловеческой силой, сдавливали сильнее. Джон не мог задохнуться, хоть и чувствовал, что воздуха совсем нет; чувствовал, что его горло неестественно сжалось под чужой силой. Он хотел бы скинуть с себя это существо, но тело парализовано, словно наполнено застывшим бетоном. Ему оставалось лишь смотреть, как эта тварь медленно и методично вытягивает жизнь. Сознание становилось мутным, размытым. Это не сон — чувствует это слишком явно. И оно сейчас убивает его. «И, надам се, овеђешње сенке неће вам бити толико сурове.» В уплывающем сознании вспыхнул голос, неясный, мутный. Всё внезапно исчезло. И костлявые пальцы, и тяжесть на груди, в теле. Растворилось. Только луна ярко светила из-под козырька, ставшая немым свидетелем произошедшего. Сиплый вдох стал спасительным, но не спасающим от поглотившей тьмы, что заменила всплеск адреналина. Сознание тут же вспыхнуло: резко, вбивающе. С таким же пробуждением он успешно ударился рукой о подлокотник, вяло проругавшись. Тусклый утренний свет ударил по глазам. Это был дурной сон. Он мог дышать. Джон лёг обратно, прислушиваясь к дикому отстукиванию сердца, и дышал, будто это настоящая благодать, а не обычное, фоновое действие. Фантомное воспоминание будто ещё касалось шеи ледяным шлейфом, но Джон трогал кожу, проверяя: точно ли ничего нет. Ничего. Горячая кожа. И лёгкая, но явная боль в гортани. Место рядом заметно пустовало, лишь смято спальное место. Заметил, что перед лобовым стеклом взор застелен поднятым капотом. Он рвано дёрнул ручку двери, вываливаясь на улицу, почти шлёпаясь лицом в утреннюю росу. Джон поднялся на ноги, выпрямился, ощущая ломоту во всём теле, сделал пару шагов. Близнец склонился над открытым капотом, руки запачканы в масле, а щёки и кончики ушей раскраснелись от холода. Он на что-то тихо сетовал, ругался, пока изо рта вырывались прозрачные клубки горячего воздуха. — И тебе доброе утро, — громче отозвался Ло, затем выпрямился. Рукава свитера закатаны по локоть. Джон слегка съёжился, запахивая куртку плотнее — ему холодно даже смотреть. — Ага… Что делаешь? — Машина мёртвая, — хмыкнул Ло. — Если вчера ещё хоть щёлкала, то сейчас вообще тишина. Всё в порядке, бензин есть, но не заводится — и всё, хоть тресни. Джон потёр шею, чувствуя свою, живую и горячую кожу, но ощущение от мерзкого сна никуда не уходило. — Не думаю, что есть смысл ходить по деревне и искать кого-то типа механика. Спросим у Эбардо, он лучше знает местность и людей. Может, тут и связь какая есть, — ответил Джон. Он какое-то время молчал, пока брат вытирал масло с рук о старое полотенце. — Кстати, как ты спал? — Хреново, — ответил Лололошка. — Всё скрипело. А ты..? Выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили. — Нормально, — солгал он. — И спасибо за комплимент. — Джон, — вдруг обратился Ло, укладывая ладони на крышку капота, собираясь захлопнуть. — Может, не пойдём к тому психу? — Этот «псих» — единственный здравомыслящий человек в округе. По крайней мере, из тех, что мы встречали. — Статистически «здравомыслящий», — передразнивая брата, начал он. — В такой глуши — маньяк. Вероятность этого около семидесяти процентов, к слову. — А ещё я душнила, — хмыкнул Джон. Лололошка только тихо фыркнул. Оба заглянули в салон автомобиля после хлопка капота: Ло за курткой, Джон — за блокнотом с ручкой. Деревенька проглядывается всё та же: мрачная, накренившаяся, мёртвая. И сегодня не видно потенциально живых фигур. Воздух всё ещё прохладный, даже промозглый. Ло ступает по тропинке шаг в шаг следом за близнецом, что в один момент внезапно остановился, из-за чего получил глухой толчок в спину. Лололошка оторвался от своих мыслей, выглянул из-за чужого плеча. Там, на границе, где последний убогий домик упирался в стену деревьев, находилась фигура. — Это жутко. — Тебе всё жутко, — без упрёка, но с явной колкостью, усмехнулся Джон. — Пойдём. Ло почти возмутился, когда брат просто зашагал дальше — даже увереннее, чем минуту назад. А Эбардо стоял спиной к ним. Недвижимо вовсе, словно искусная статуя. Его силуэт на фоне леса был неестественным, инородным телом в этом пейзаже, но в то же время — неотъемлемой его частью. Его внимание всецело отдано ускользающему шуму где-то перед собой. Или делал вид. Когда до фигуры оставалось всего пара метров, он обернулся. Ни тени удивления на лице, только прежняя лёгкая улыбка. — Добро jутро, гости, — голос Эбардо ровный, но не лишённый прежней вежливости. — Лес сегодня полон голосов. А вы, кажется, провели не самую спокойную ночь, — он говорил это обоим, но взгляд особенно заострился на Джоне, будто он знает, что было ночью. — Впрочем, любой вопрос найдёт своё решение, когда наступит час. Наша беседа задастся куда лучше в тепле дома, нежели здесь. Не стајите на прагу, улазите. И, не дожидаясь ответа, Эбардо попросту развернулся и шагнул вглубь леса, зная, что гости за ним последуют. Братья переглянулись и двинулись следом. Лес неприветлив к гостям. Он сухой до костяного хруста под ногами. Помимо этого и собственного дыхания слышно где-то впереди закономерное позвякивание — наверняка так звучит нечто на поясе или шее Эбардо. Стволы сосен больше похожи на большие, обезвоженные свечи; серые и холодные. Безжизненные. Так, быть может, сказывалась природа и подготовка её к зимовке, но менее опасной не была. В воздухе смешался запах сладковатого пепла и густой влаги. Внезапно Джон остановился, заметив нечто вдалеке, но в этот раз близнец не врезался ему в спину. — Скажи, — прошептал Ло. — Ты же тоже это видишь, да? Он спросил это так, словно не верит своим глазам; просто чтобы убедиться, что ему не чудится всякий бред. — Да, — ответил Джон и двинулся к тому самому месту. На большом камне, втиснутом меж двумя одинаковыми деревьями, проглядывалось нечто жуткое. С каждым приближающимся шагом можно было разобрать всё больше деталей, пусть и казалось ужасными. Алтарь, но отнюдь не церковный. Это — тщательно выстроенная инсталляция из скорби и насилия. Плоскость камня была спилена аккуратно и чересчур ровно, будто человек всю жизнь посвятил этому делу, чтобы создать… это. Идеальную поверхность для ритуала. В центре находился мёртвый, выпотрошенный заяц. Его лапы — неестественно вывернутые — были натянуты красными нитками, что уходили под камень опасной тетивой. На распятии жуткий ритуал не закончился. Шкурка на брюшке была филигранно снята и заправлена под тушку, тем самым обнажая синеватые мышцы и рёбра. В центре убиенного тела стояла деревянная фигурка худого человека — материал будто струился сверху вниз. На голове прослеживались рога, поверх них — венок, но не из цветов. Из человеческих волос: тёмных, седых, русых. Это были не клочки, а аккуратные переплетения меж сбой какой-то странной техникой, что определённо требовала терпения; поверх венка наблюдались переплетения красных нитей, будто скрепляя. Вокруг тушки зайца были разложены пучки сухой полыни вперемешку с черепами мелких грызунов и птиц. От всей этой композиции веяло леденящим, осознанным безумием, что Ло на мгновение бросило в дрожь. И, судя по всему, не только его. Одно дело слышать подобное, наблюдать на старинных снимках или иллюстрациях, но видеть вживую до этого не доводилось. — Прошу вас, не тревожьтесь из-за этого зрелища, — раздался голос Эбардо где-то за их спинами, даже не уловив момента, когда тот оказался ближе. Близнецы обернулись. Мужчина был спокоен, пусть он, кажется, впервые видя, анализировал сию инсталляцию. — Приношу вам свои глубочайшие извинения, — он вежливо, коротко поклонился. — Вам, как гостям, не подобало бы лицезреть столь убогое отчаяние. — Он качнул головой, словно негодуя на шалость непоседливых детей. — Отчаяние — крайне странный двигатель, оно заставляет разум цепляться за самые примитивные, языческие инстинкты. Жители деревни верят, что подобными жертвами смогут вернуть хоть толику внимания ушедших сил. Улепшати залазак дана. Право слово, это выглядит куда более дико, чем есть на самом деле. Всего лишь бред уставших, одиноких умов… Я, разумеется, время от времени разбираю эти конструкции, но… — Эбардо развёл руки в беспомощном жесте. — Что поделать. Это объяснение не имело изъянов. Логичное и лишённое человечности. Оно не отрицало ужас, а только подтверждало, усугубляя впечатления от этого места. Джон, первый оправившись от увиденного, достал из-за пазухи свой блокнот вместе с ручкой. — Позвольте уточнить, — голос прозвучал уверенно, с любопытством. — В этом ведь… Есть система, — Джон ненадолго обернулся на инсталляцию, — примитивная, конечно, но довольно чёткая. Объясните, что всё это обозначает. Эбардо изначально замер, но затем его губы, будто непроизвольно, дрогнули в подобие ухмылки, которая тут же растворилась под слоем неподдельного, учёного интереса к пытливому уму. — Вы обладаете взглядом, который видит не только общую форму, но и внутреннюю структуру, — он мягко вздохнул, делая шаг ближе, делая вид, что поддаётся на уговоры. Близнецы расступились перед ним. Помимо других запахов, отчётливо чувствуется полынь, хотя он может исходить и от этого странного алтаря. — Извольте, но, прошу, не придавайте этому излишнего значения. Сие — лишь бредовая попытка структурировать хаос. — Заяц явно обозначает трусость или бегство от чего-то, — начал рассуждать Джон, вновь разглядывая жертвоприношение. Он раскрыл блокнот на случайной странице, став записывать мысль. — Право, — почти похвальным тоном произнёс Эбардо. — Принесение зайца в жертву в такой неестественной позе, символизирует отказ от бегства. Добровольную жертву чему-то большему. Эту жертву можно трактовать как собственную волю, пусть и слабую. — Он указал пальцем на окружность, что обрамляла тушку животного. — Череп ворона… Птица, что клюёт падаль, считается близкой к земле, к смерти; черепа грызунов означают скрытое знание, что находится под землёй. Вместе эти вещи должны создать мост — проводник к силе, к укрытым в утробе земли, знаниям. — Эбардо небрежно усмехнулся, будто рассказывал о некоторой детской шалости. — Полынь кладут, чтобы обмануть реальность, раскрыть спектр для диалога с тем, что они называют «Старой Силой». — «Старая Сила»? — резко прервал его Лололошка, привлекая к себе внимание обоих. Он выглядел не слишком заинтересованным, но слушающим. — Кто это? — Весьма похвально, милое Чадо, за столь глубокий интерес, — Эбардо позволил себе легко улыбнуться. — Так называют древнейшего духа леса. Согласно легенде, дух явился из общего страха перед неизведанным. Также его зовут «Хозяином». — Алтарь создан для призыва, верно? Почему тогда здесь размещена полынь, которая считается очищающей травой? — продолжил Ло. — Насколько я осведомлён, ритуал не закончен, — Эбардо вновь взглянул на инсталляцию. — Видимо, нечто отпугнуло. Ветки полыни должны быть сожжены во благо установления контакта. Также, жители деревни искренне верят, что полынь принесёт им прозрение. Лололошка на это только кивнул, обозначая, что не имеет больше вопросов. Джон продолжал исписывать листы, промежуточно делая иллюстрацию. — А это, пожалуй, самое личное, — Эбардо вернулся к изначальной речи и указал на аккуратно сотканный венок из волос. — Волосы олицетворяют жизненную силу. Как вы знаете, молодые женщины стремятся к самым пышным косам, как раз из-за этого. Однако… Каждый локон — кусочек от души владельца. Сплетая волосы разных людей вместе, угасающие жизни также сплетаются в нечто единое, что создаёт коллективный голос. Я бы даже выразился: коллективную душу, — чей голос куда громче, чтобы её отчаянное эхо было услышано. Им… больше нечего терять. — Наконец, Эбардо перешёл к деревянной фигурке в сердцевине алтаря. — А сие есть «Страж». Хозяин зверей, в том числе и домашнего скота. Является главным проводником к «Силе», который прощает жертвоприношение, если те совершены искренне, в приступе получить ясность ума. Должен признать, что ясность — крайне своеобразна: она освобождена от оков морали и сострадания. Рога, в данном случае, символ выхода границ за пределы человеческого, а не мощи. Эбардо отступил на шаг назад, пряча руки в мехе накидки на плечах. Его взгляд проскользил по фигурам студентов. — Вот и вся незамысловатая семиотика сего места, Сударь, — мужчина учтиво отдал уважительный, короткий поклон в сторону Джона, благодаря за интерес. — Как видите, это — всего лишь попытки стариков обрести смысл на закате жизни. Иногда я пытаюсь привнести светлую мысль, но что поделать с верой, что питается отчаянием? Что, к сожалению, крепче здравого рассудка. И, пошто су сва питања исцрпљена, предлажем да не одужемо. Эбардо отступил в сторону, возвращаясь на незримую тропинку. Безмолвно он пригласил за собой. Лололошка взглянул на брата, что, поставив точку, убрал блокнот обратно. — Что такое? — закономерно нехотя поинтересовался Джон, решив не дожидаться ответа, а последовать за мужчиной. — Тебе не кажется это всё слишком странным? — Ло поспел за близнецом, спустя пару секунд равняясь с его шагом. Джон ощутил знакомый хват крепких пальцев на шее. По телу разлилась леденящая слабость, а в глазах всего на мгновение потемнело. В этот момент ему показалось, что он ступил прямиком в холодный, свежевырытый, глубокий ров. Это видение пронеслось так стремительно, что Джону пришлось остановиться. Он обеспокоенно взглянул на близнеца, но быстро отмахнулся, когда увидел на себе взгляд брата — странно-взволнованный. Продолжив шагать следом за Эбардо, Джон ненадолго задумался: — Ну, разве что чуть-чуть. Всё-таки чего ни сделают выжившие из ума старики. С ума сходят от одиночества. Ло не поверил ему, но знал, что докапываться как-то бесполезно — ещё поди получит по носу. Дальше они шли в гнетущем молчании. Только ветки и сухая трава с листвой рассыпались в крошку под ногами. Джон не мог выкинуть ощущения с кожи, закономерно проверяя наличие чужих рук на себе. Ничего. Лололошка пытался запомнить местность по безжизненным деревьям, облинявшим кустам, ухабам, но бесполезно — всё до смерти одинаковое, только ветер изредка, тихо завывает. Кажется, Ло даже слышит обрывки слов и фраз на неизвестном языке. Он беспокойно, но стараясь не привлекать внимания, озирался по сторонам, но никого не видел. Никого и ничего, что могло бы издавать такие звуки. И, судя по всему, Джон такого не слышит. Дом находился среди леса. Небольшая изба, бревенчатая, старая, хоть и выглядит в разы приличнее, опрятнее, чем всё то, что они видели в деревне. На окнах проглядываются резные, искусные наличники. Сложные узоры складывались в гипнотичные спирали и глаз терялся, стараясь обнаружить начало и конец. Дымок из трубы вился в небо, приятно пахло древесиной и свежеиспечённым хлебом, но вместе с этим — в воздухе витало нечто горьковато-пряное, будто в печи жглись не только дрова, но и сушёные травы. Мох на крыше лежал идеально ровным, бархатистым ковром. Однако вокруг дома был вырыт неглубокий ров, но явно идеальным кругом. На дне лежали камни с некоторыми непонятными символами, напоминающими руны, сухие листья и старые кости мелких животных. На этой территории, внутри круга, стояло несколько тотемов. Выбитые на дереве символы выглядели жутко; тотемы украшены нитями в определённом порядке, а заканчивали композицию черепа. Где-то вороньи, где-то — козьи. Эбардо, с раздасадованным видом, уже зайдя в круг, развернулся к близнецам, что остановились, разглядывая местность. Они оба как-то стушевались, замерли. — Прошу прощения за столь зловещий приём. Право слово, я бы с большим удовольствием обошёлся и без этого театра. — Он позволил себе ступить навстречу гостям. — Видите ли, наша местность полна более страшными тварями, чем лесными зверьми. Порой, тёмные суеверия рождают столь же тёмные поступки. Позволю себе изъясниться и удариться в откровенность: я недолюбливаю жителей деревни, посему эти эмблемы, тотемы, ров… Призваны отпугивать незваных гостей. Никакого дьявольского подтекста, господа, уверяю вас. Лишь местный колорит, который вы, как фольклористы, должны оценить. Каждое его слово отточено, лишено суеверного трепета. Просто мрачная забава, объяснение которое было весьма приземлённо и скучно́. Близнецы переглянулись между собой, но решили последовать за Эбардо, что уже ушёл к крыльцу: — Пожалуй, хватит о моих чудачествах. Молим у моју скромну обитељ. Обсудим насущное в тепле и уюте. Судя по всему, Джон, с его скепсисом, действительно воспринял всю эту мрачную постановку так легко, но Ло не мог выкинуть чувство тревоги. Кажется, оно не покидало его с того самого проклятого знака с надписью «Чрна Река». Может, Лололошка попросту нервничает из-за машины или проклятого спокойствия Джона. И, оказавшись на крыльце, перед открытой дверью, откуда доносилось тепло и приятный, домашний запах, Ло взглянул вверх. На деревянную дощечку, покрытую паутиной и мхом на краю, виднелась искусно выгравированная надпись. «Остави наду, сваки који уђе овде» Внезапный порыв ветра подтолкнул в спину и Ло оторвался с места, проходя внутрь. Он снял с себя куртку и шарф, вешая рядом с вещами брата. Длинный, узкий коврик прихожей был испещрён славянскими орнаментами. На стенах виднелись пучки сухоцветов. От них исходит приятный, травянистый запах. Прямо напротив двери находилось некое подобие кухни и обеденный стол, по правую сторону стояла разгорячённая печь. Справа был проход в гостиную. Эбардо, помешивая душистую заварку в высоком фарфоровом чайнике, сделал элегантный жест рукой, обводя как бы всё своё жилище. — Немојте се стидети. Можете осмотреться, пока чай настаивается. Близнецы прошли в гостиную. Поскольку печь проходила сквозь стену, в этой комнате тоже было тепло. Здесь находилось пару окон, старенькие диван и кресла, обширная книжная полка, что привлекла внимание Джона. Он, с почти благоговейным любопытством, провёл пальцами по корешкам фолиантов, на многих не было названий или указания автора, но вместо этого — тиснёные символы. Лололошка увидел дверь дальше, поэтому решил прогуляться по дому, раз уж хозяин разрешил. За ней была крошечная спальня. Удивительно аскетичная, с узкой кроватью, идеально заправленной. Над ней — деревянное распятие, но крест перевёрнут, а тело Христа было вырезано так, что казалось умирающим в мучительной агонии. Слева от кровати была ещё одна дверь, слегка притворённая, будто приглашая пройти дальше. Там — кабинет. Строгий стол, с парой инструментов на поверхности. На стенах висели одинаковые рамочки, в них — насекомые. Все стены были в этой закономерной, строгой, одинаковой концепции высушенных насекомых в рамочках. Лололошка решил уйти обратно, но вместо спальни его ожидало иное пространство. Комната пестрила свечами. Запахло ладаном. Восковые подтёки достигали пола. Огоньки слегка подрагивали как от сквозняка. Церковные алтари старые, покрытые липкой пылью и ржавчиной. Все иконы обёрнуты изнанкой. Это ненормально. Нужно уходить отсюда. Развернувшись назад, Лололошка вновь вошёл в новую дверь. В новую комнату. Там нет окон и пространство поглотила тьма. Внезапно, в середине комнаты, вспыхнула чёрная свеча. Она оказалась на табуретке. Прямо над ней качнулась петля. Сердце уже бешено колотилось. Лололошка выбежал из комнаты и захлопнул дверь, держась ещё некоторое время за ручку, боясь выпустить её и обернуться к новой комнате. Нет, это выходит за рамки понимания. Снаружи дом казался маленьким и компактным, там никак не может уместиться этот странный лабиринт. Дыхание частое и прерывистое. Он нехотя обернулся. Тёмная комната. Из единственного окна, затянутого паутиной, зловеще выглядывал лунный серп и его мягкий свет проникал в комнату. Бледный свет выхватывал из окружения лишь очертания: пустые пыльные полки и кресло с высокой спинкой в дальнем углу. Сначала Лололошке показалось, что кресло нагромождено старой одеждой, но стоило глазам привыкнуть к полумраку, — он увидел. В кресле находилось нечто. Эта фигура напоминала человека, но пропорции были неестественными, неправильными. Чрезмерно длинные, согнутые в суставах, тонкие, словно жёрдочки. Они сплетались тенью как корни ядовитого растения. Ровно восемь. В темноте вспыхнули глаза существа. Шесть бледно-зелёных точек, мерцающих холодным, безжизненным светом. Они были расположены хаотично, не только в месте лица, а по всей верхней части туловища. И они уставились именно на него, не моргая. Ло застыл, парализованный ужасом, а всё нутро разрывалось от страха и желания вырваться из этого кошмара. Он не мог пошевелиться и издать звука — оно всё утонуло, застряло где-то в глотке. Лололошка мог только смотреть, как существо стало медленно, с шелестом сухой кожи, начало шевелиться. Оно поползло. Конечности, гибкие и цепкие, впились в стену позади кресла, медленно, но решительно пробираясь на потолок. Существо, движась по потолку с мерзкой паучьей грацией, переставляло многочисленные суставы с отвратительным хрустом, будто оно просидело в этом кресле без движения как минимум сотню лет. Нечто остановилось прямо над Лололошкой и эти шестеро глаз теперь смотрели на него не просто как на жертву, а с крайне голодным интересом. Этот взгляд разбил паралич. Ло сдавленно выкрикнул накопившееся и рванул назад, не оглядываясь, но он точно чувствовал на себе множественный взгляд и тихое шипение: такое чёткое, словно в самой голове. Он ворвался в гостиную, едва ли не падая. Светлая обитель. Он увидел перед собой стол, за которым беседовали Джон и Эбардо. Первый листал и разглядывал некую книгу, а второй о чём-то рассказывал, потягивая чай. Их рты двигались, листы книги перелистывались, ставилась посуда на стол, но Лололошка ничего не слышал. Словно он погружён в плотный вакуум. Ло сделал шаг вперёд. Ни звука, ни скрипа половицы. Не слышно ни биения сердца, ни собственного дыхания. И тогда Эбардо, словно в разрыв реальности, взглянул на него. Во взгляде не было ни удивления, ни вопроса, только глумливая усмешка на устах. Сквозь оглушающую тишину, словно игла, пронзилась единственная, чёткая фраза, обращённая прямиком в сознание: — Неужто Чадо заблудилось? И в этот момент весь мир обрушился на Лололошку обратно. Звуки, собственное дыхание, биение сердца, вес тела; тепло печи. Теперь оба собеседника смотрели на него. — Ло? — спросил Джон, слегка хмурясь. — Ты в порядке? Эбардо смотрел с некоторой вежливой обеспокоенностью: — Кажется, вы совсем расстроились. Предлагаю испить чаю. Он вас успокоит. Он вёл себя так, будто не говорил той леденящей душу фразы в глухой тишине. Будто этого всего не было. Ло понимал, что ничего не докажет. Даже брат сочёл бы его за ненормального. На ватных ногах Ло добрался до стола и присел на стул, стараясь унять дрожь в коленях. Перед ним оказалась изящная фарфоровая чашечка с душистым чаем, что отдавал приятным зелёным оттенком и ароматом трав. Лололошка не мог сосредоточиться на реальном мире, не слышал диалогов рядом, хотя понимал, что они есть. Нет, никто не отбирал у него способность слышать — это всё попросту протекало незаметно для него. Мысли заняты совершенно другим. Всем увиденным, в особенности — тем чудовищем. Лабиринт в доме Эбардо был слишком реален. Страх — тоже. Ло сжимал пальцами колени сквозь ткань джинс, пока костяшки не побелели. Чашка чая нетронута. От неё всё ещё струится полупрозрачный парок. — Мне… Я пойду, — выдохнул Ло, резко поднявшись. Стул с громким скрипом отъехал назад. Лололошка не стал дожидаться одобрения, поэтому решительно направился в прихожую, цепляя свою куртку. Джон оторвался от книги и взглянул в его спину с недоумением: — Ло, ты же только что пришёл. Посиди с нами. Тут интересно. Лололошка развернулся, ловя взгляд не брата, а Эбардо. Он не пытался остановить, но глядел столь пронзительно, что прервать зрительный контакт казалось преступлением или грехом. Ло, сжимая покрепче в руках шарф с курткой, пятился к двери, выскакивая за неё. Дверь закрылась, отсекая его от теплоты, наполненного ароматами трав и потрескивания поленьев в печи. Он отбежал на пару шагов, но затем остановился и развернулся, как бы он не хотел этого. Таблички над дверью не было. Холодный ветер окутал тело — и Ло сорвался на бег, подальше от этого проклятого дома, боясь что стены образуются в мощные когтистые лапы и схватят его. — Лесной воздух, порой, — лучшее лекарство, — мягко произнёс Эбардо, когда дверь с силой захлопнулась, будто запечатывая их двоих в этой обители. — Не беспокойтесь, Сударь. Ваш брат, вижу, человек весьма чуткой натуры. Джон смущённо провёл руками по волосам. — Да, иногда он бывает впечатлительным. До этого места ему тоже было не по себе. Джон ощущал нечто… странное. Такое, будто он что-то забыл. Важное, неотложное. Эбардо сделал неторопливый глоток чая, задумчиво глядя на дверь. — Понекад управо впечатљиве натуре прве осете музику другог света, — Эбардо плавно перевёл взгляд на Джона. — Но вы-то, Сударь, сдаётся мне, обладаете даром слышать не столь какофонию, сколько смыслы. Вы не пытаетесь убежать от этого, а стремитесь понять. Это редкое и ценное качество. Он мягко отодвинул чашку от себя и взглянул на собеседника напротив, как на драгоценность, что оказалась в полном его распоряжении. — Позвольте показать вам нечто, что я не покажу первому встречному. Нечто, что заставит вас иначе взглянуть на природу этого места… и, быть может, на природу человеческого разума. Эбардо поднялся из-за стола и его тень, невероятно густая и длинная, накрыла Джона, словно тот укрыт под вороньим крылом. Лишь на мгновение, пока Эбардо не двинулся, убирая нетронутую чашку, предназначавшуюся Лололошке. Он убрал её так, как убирают ненужный реквизит. Мужчина двинулся в гостиную, к книжным полкам, продолжая говорить: — То, что вы видели в деревне — не угасание, Сударь мой. Это… метаморфоза. Они не глупеют, а упрощаются. Возвращаются до состояния мысли, образа, инстинкта. Лес этого требует. Он вернулся к столу, кладя на край книгу, запечатанную под причудливым механизмом. Однако он не позволял Джону прикоснуться к ней, опираясь пальцами на кожаную обложку. — Официальная история этого места даже не была запечатлена на картах или исторических страницах. Монахи, пришедшие сюда, назвали сию священную рощу «бесовским урочищем». Они не понимали, с чем столкнулись. Здесь нет добра и зла в христианском понятии… Здесь есть Сила. Древняя, как сама земля. Сия Сила не мыслит словами… Она мыслит образами, страхами, желаниями. Состояние жителей — лишь результат воздействия. Слабые умы становятся частью фона, проводниками Воли, даже не осознавая этого. Однако для умов сильных, — Эбардо склонил голову, глядя в глаза Джона. — Она ведёт себя иначе. Она предлагает диалог, показывает самые сокровенные образы, вывернутые наизнанку и… испытывает. Взять ваш кошмар этой ночью. Эбардо отошёл на полшага. В его пронзительных зелёных глазах, казалось, не отражался никакой свет. Джон не мог ничего сказать. Ему было дозволено лишь завороженно слушать. — Сила угасает. Ей необходим новый источник энергии. Жертвоприношения — лишь для малого ублажения. Некто, чей ум достаточно ярок, чтобы не быть поглощённым, и достаточно гибок, чтобы принять новые образы познания. Некто, кто сможет не просто слушать, но и вести диалог. Вы ведь ощущали её прикосновение. Слова Эбардо благодатно ложились на почву тщеславия и любопытства. — Хотите сказать, что эта… Сила, — заговорил Джон, словно вышедший из месмеризма. — Она уже обратила на меня внимание? — в тоне голоса он сам ощутил странную ожидающую гордость. — Она вас је изабрала, — голос Эбардо стал шелестящим, интимным. — Као светионик у тами. Изволите... Наконец, он убрал руку с книги, что закрыта диковинным механизмом. Джон притянул её ближе к себе, с жутким интересом оглядывая. Пальцы коснулись холодной поверхности защитного механизма, силясь ощутить подсказки для открытия. Щелчок. Совсем тихий и почти незаметный. В отличие от ощущений. Мгновенная, острая боль пронзила указательный палец. Джон рефлекторно одёрнул руку и увидел на подушечке глубокую, колотую рану. Из неё выступила капля крови. Затем внимание привлёк выкинутый из механизма шип. Он был умышленно встроен — некая ловушка для неосторожного. Джон зажал рану другим пальцем. Боль острая и реальная. Она словно пробила дыру в высокопарных речах и интеллектуального соблазна обольстителя. Внезапно, взглянув на Эбардо, он осознал, что его тень, такая же густая, неестественно ложилась на стену под некоторым углом. Этого не может быть — освещение не то. Слишком рассеянное, в отличие от чёткой тени. И Эбардо стоял недвижимо, в отличие от неё, которая склоняла голову. Боль будто открыла глаза. Джон взглянул в сторону. Дом больше не казался уютным. Он был серым, неприглядным, покрытым пылью, а в разбитой чашке лишь была сожжённая трава. И все последние слова Эбардо казались ничем иным, как сказания дьявольского культа. — Мне пора, — Джон резко поднялся, прихватывая свой блокнот. Боль успела утихнуть. Внезапно всё приняло то уютное, домашнее обличие. Мягкий свет, потрескивание дров в печи, аромат душистого чая. — Штета… — с горечью и оттенком разочарования промолвил Эбардо, хотя не стал задерживать. — Чинило се да смо пронашли заједнички језик. Джон схватил куртку, шарф. — Врата су, као што знате, увек отворена. Он почти бегом выскочил из дома, не оглядываясь, не слушая и не внимая. Джон бежал, спотыкаясь о корни, которые, казалось, сейчас были цепкими пальцами земли. А окна удаляющегося дома, словно пустые глазницы, слепо наблюдали за ним, за отчаянной попыткой убежать от неизбежного. Волга стояла на той же поляне, больше похожая на большого и мёртвого железного жука. Джон судорожно рванул дверцу заднего и ввалился внутрь. Ло сидел рядом, закутавшись в свою куртку, а голубой шарф закрывал нижнюю часть лица, будто он отчаянно старался согреться. Впрочем, температура в салоне и на улице не слишком-то и разнилась. Он сидел, прижав колени к груди, и смотрел за окно, вникуда, будто окружающий лес гипнотизировал. Ло и не вздрогнул, когда дверца захлопнулась. — Ло… — осторожно позвал Джон и сразу же уловил внимание близнеца. — Ло, слушай… Ты был прав. Прости меня. На лице Лололошки выразилось явное удивление, но с оттенком горького понимания, будто в подобной ситуации могло бы быть иначе. — Что случилось? — поинтересовался Ло. — Ты тоже там заблудился? — Хуже, он… — Джон вдруг оборвался. — Что значит «заблудился»? — Неважно, — отмахнулся он. — Ладно, — выдохнул Джон. — Он показал мне такую хуйню, что я чуть не остался там. Секта какая-то. — Из груди вырвалось нечто среднее между смехом и стоном. — Уезжаем. Сейчас же. — Машина не заводится. — Я знаю, — вместе с этим он вытянул рюкзак из-под ног. — Пойдём пешком. До главной дороги. Насколько я помню, там идти меньше десяти километров. Там уже, рано или поздно, поймаем попутку, доберёмся до города, вызовем эвакуатор — всё. Нахуй это место. Лололошка взглянул на него с толикой недоверия, будто видя перед собой не брата: — Ты… серьёзно? — Абсолютно, — ответил Джон, собирая вещи. — Я чуть не угробил нас, чуть не втянул в какое-то дерьмо. Давай, уходим, — он мотнул в сторону леса. — …Пока оно само не пошло за нами. Эта решительная, спасающая нота заставила Лололошку пошевелиться. Он наспех собрал необходимые вещи и вышел из машины. Накинув на себя рюкзак, Джон двинулся первый. Никто не оглядывался. Они оба знали, что за спиной осталась немыслимая чертовщина. Шаг быстрый, торопящийся. Шли они долго, по ощущениям — не меньше часа. Лес сменялся. Под ногами хрустели трава и листья. Внезапно Джон остановился, глядя на обломок массивной ветки. — Мы уже проходили здесь… Только с другой стороны, — отозвался он, взглянув на брата. Ло быстро увёл взгляд, глядя вдаль. — Смотри, — он указал пальцем вперёд. Джон перевёл взгляд. Где-то там, вдалеке, проглядывается выход на поляну. Спустя ещё десяток метров бега они обнаружили следы на дороге от машины… и саму Волгу. Нетронутую. За ней — деревня. — Это… это бред, мы же шли прямо! — неверяще выкрикнул Ло. — Тише, — без нотки упрёка отозвался Джон. В его голове зашелестели шестерёнки логики, что отчаянно пытались найти рациональное решение. — Заблудились… В лесу все тропы кажутся прямыми. Давай попробуем ещё раз. Будем помечать деревья. Ло согласился. Джон вынул из рюкзака нож. Уходя с поляны, он стал каждые два дерева ставить яркие, хорошо заметные засечки. Они продвигались медленно, убеждённые, что идут по прямой, раз не встречали засечек больше. Времени прошло совсем немного. В просвете между деревьями они снова наткнулись на серо-бежевое пятно. Их Волга. Они вышли с той же стороны, с которой зашли. Засечек не было. Хотя, если вглядеться, можно увидеть на коре деревьев своеобразные «шрамы», такие, будто заросшие за десятилетия. Лололошка издал звук, похожий на приглушённый стон, а логика Джона дала трещину. — Ладно, новый план, — не стал теряться Джон. — Я снова пойду туда. Ты останешься здесь. Я буду кричать, ты — отзываться. Так мы не потеряем друг друга и поймём, где загиб. Ло, опёршись о дверцу машины, согласился. — Твои часы работают? — Да, — ответил Ло, приподняв рукав. Стрелки движутся. — Мои тоже, — констатировал Джон. — Засекай время. Лололошка ему кивнул. Джон глубоко вдохнул и зашагал в указанном направлении. Шагал быстро и уверенно, громко перекликаясь с братом: — Слышишь?! — Слышу! — голос брата был отчётливым и близким. Так продолжалось минут десять — Джон поглядывал на часы. Голос Ло стал чуть тише, но всё ещё был ясно слышен. Джон уже начал верить, что они на верном пути, как вдруг упёрся взглядом в знакомое пятно машины и человека в голубом шарфе. — Джон! — близнец сорвался на бег, сгребая того в крепкие объятия. Джон замер. Он был уверен, что слышал голос брата две минуты назад за спиной. — Ты где был?! — Ло отстранился, но больно впивался пальцами в его плечи. В глазах застыли слёзы. — Я звал тебя, ты совсем не отзывался! Прошло часа три! Я… я уже думал, что ты не вернёшься. — Ло, я отошёл от тебя минут на десять. Не больше. — Да уже смеркаться начало! — почти сорвался он на крик. Оба взглянули на часы. Теперь циферблаты на запястьях показывали два часа дня, а небо уже затянуло темнотой. Этого физически не может быть. Близнецы взглянули друг на друга. Их разделяло нечто гораздо большее, чем расстояние. Разорванная реальность была враждебной, игралась с ними, растягивая и сжимая время и пространство по своей нездоровой прихоти. И тут, из-за спины Джона, раздался спокойный, бархатный голос. — Узалуд се толико нервирате, гости. Шума понекад се шали са онима који је желе напустити. Эбардо, словно возникший из воздуха или разорванной материи, стоял на краю леса, сливаясь и выделяясь одновременно. Он — часть композиции и самый яркий акцент. Кости в его украшениях более не были безделушками, а устрашающим символом. Слова Эбардо повисли в воздухе сладкие и ядовитые. Ло, не выдержав, попросту сорвался на бег. Куда глаза глядят. Джон — за ним. Паника и страх захлестнули обоих. Они пронеслись по деревне, вляпываясь в глубокие лужи и сбиваясь с ног. Бежали без оглядки, лишь бы это всё прекратилось. Лишь бы убежать. Пусть и чувствовали спинами насмешливый взгляд. И бежали они до тех пор, пока в горле не встал сухой ком, а в свистящих лёгких не загорелся огонь. Лололошка, споткнувшись, упал на колени, а Джон остановился рядом, опираясь руками на колени в попытке отдышаться. Как только взгляд немного прояснился, Джон увидел перед собой лесной ландшафт, а подняв голову, — серо-бежевую Волгу с фигуркой оленя на капоте. — Твою мать, — вымученно просипел Ло, тоже заметив это. — Пойдём в машину, — уставше отозвался Джон, помогая брату встать на ноги. Они ввалились в салон автомобиля, щёлкнули замки. Фантомная защита между ними и лесом. Тишина была оглушительной. Лололошка сидел, прижав лоб к холодному стеклу, а плечи вздрагивали. Джон сжал руль так, что побелели костяшки и скрипнула кожа. — Ладно… — начал Джон непривычно тихим голосом. — Мы в пространственной петле. Все попытки уйти не венчаются успехом. Есть мысли? Ло фыркнул, не отрываясь от стекла: — Мысль? Да, есть одна. Мы в аду, Джон. — Может, это галлюцинации? — он отпустил руль. — Массовый психоз? Мы оба видим одно и то же. — Может, в воздухе какие-то споры? — предположил Ло. — Нейротоксин. — Возможно… Но это не объясняет его появления. Джон замолчал, перебирая варианты. Все научные и рациональные объяснения рассыпа́лись в прах. Оставалось лишь то, во что он отказывался верить. — Он говорил о Силе. О том, что лес живой и всё такое, — тихо, будто признаваясь в преступлении, произнёс Джон. — Что он может влиять на разум. Лололошка медленно на него обернулся: — Хочешь сказать, что этот ёбаный колдун прав? Типа, звучит так, как будто мы в животе у какого-то лешего. — Я не знаю, Ло! — Джон ударил по рулю со злости. — Я ничего не знаю! Но факт в том, что мы не можем отсюда уехать. И он преследует нас. Они снова погрузились в тягостное молчание. Весь адреналин медленно и плавно схлынул, оставляя только горькое послевкусие беспомощности. — Какие у нас есть варианты? — Ждать, пока нас найдут? — обречённо спросил Ло. — Мы никому не сказали, куда конкретно едем. А телефон… Мёртв. — Сидеть тут и сойти с ума? — Не вариант. По сути, вариантов у них и не было. Каждая тропа вела к дому, каждый побег — к началу. Джон закрыл глаза и увидел обитель Эбардо. Чай на столе, гостиная, книжные полки, фолианты на неизвестном языке. Его спокойную, всепонимающую улыбку. Слова, облачённые в истинное благо. Предложение, от которого он отказался. — Он сказал мне про кошмар, который я видел сегодня ночью. Лололошка в ошарашенном ужасе взглянул на близнеца. Чудовищно-необъяснимый вопрос не был озвучен. Да и ответа не нашлось бы. Оставшийся варинат был ещё хуже: сдаться. Переступить порог того злочастного дома не как гости, а как добровольно поражённые пленники. Джон опустил голову на руки, всё ещё сжатые на руле. — А я... Нашёл в его спальне дверь. Там было много комнат... — стал рассказывать Ло. — Я там заблудился. А потом как-то случайно выбежал. Джон только непонимающе нахмурился: он видел, что брат не врёт, но не мог сопоставить факты. В любом случае, усталость навалилась тяжёлым грузом. — Утро вечера мудренее, — выдавил из себя Джон пустым голосом. — Давай просто поспим. Они не стали раскладывать сидения, лишь откинулись на них спинами. Укутались в одежду, натянув воротники на головы, будто это могло спасти от того, что снаружи. Всё равно, что в детстве прятаться от подкроватного монстра под одеялом. Только вот если в детстве это всё было лишь сказкой и воображением, то сейчас — нет. Монстр вполне осязаем и имеет человеческое лицо. Это страшнее. Сон, тяжёлый и гнусный, настиг их практически мгновенно. 25.09.2000 Джон проснулся от навязчивого холода. Он куда-то идёт. Он даже не помнил, как сбросил одежду, как покинул машину. А сейчас просто ступает не по своей воле в неизвестном направлении. Мимо пустых изб, куда-то к краю деревни, где начиналось… поле? Лунный свет обманчиво-ласково заливал пожухлую траву под ногами и спелые колосья пшеницы, чей простор расстилался куда-то совсем далеко. Туда, где совсем не улавливал глаз. Может там, далеко-далеко, ничего нет? Вдруг они находятся в широком куполе, за пределами которого всё нормально? А этот проклятый круг изолирован от нормального мира? Помещён в определённую среду, чтобы эта дьявольская дрянь не распространялась. Ветерок, словно шепча, шелестел по стеблям. Джон оказался в нескольких метрах от начала поля, почти наслаждаясь колыханием пшеницы о его тело. В этот миг он ощутил невообразимую тяжесть на плечах сзади. Нечто маленькое и цепкое. Джон не видел, но ощутил леденящий холод, просачивающийся сквозь одежду. А потом жадное прикосновение. Худая лапка с когтями скользнула по щеке, проникла в рот и схватила мягкие ткани. Потом вторая. Когти царапали внутреннюю сторону щёк, больно скребли по зубам, по дёснам. Боль ярка и унизительная. Боль. Она снова привела в чувство. Нечто осознанное с треском вернулось в тело. Джон, даже не разбирая, что теперь перед ним совсем не поле пшеницы, а лишь сухая, высокая трава, побежал прочь. Потому что, наконец-то, смог сдвинуться с места. Он не оглядывался. Просто бежал обратно, через поле, по деревне, чувствуя мерзкий, медный вкус во рту. Стоило добежать до середины деревни, как силы иссякли. Он опёрся руками о колени, перестав чувствовать тяжесть на плечах. Джон провёл языком по изрядно изрезанным дёснам — те пульсирующе болели и неприятно кровоточили. Джон быстрым шагом преодолел расстояние до Волги и хотел сесть в салон, понимая, что его одежда осталась там, но не было кое-чего другого. Кое-кого. Там не было Лололошки. Джон проверил заднее сидение — там его тоже нет. Лололошка очнулся ото сна, когда хлопнула дверь с другой стороны. Он мгновенно сел, а сердце заколотилось. Фигура брата, словно зачарованная, движилась в определённом направлении и явно с какой-то целью. — Джон? — громко его окликнул Ло, вываливаясь из машины. Ни ответа, ни шороха. Ночь тихая, слышно удаляющиеся шаги и собственное, дикое сердцебиение. — Джон! — позвал он громче. Ответа не было, поэтому Ло бросился вдогонку. Фигура брата, неестественно ровно, шла куда-то, не оборачиваясь и будто не слыша. Лололошка бежал за ним, стараясь догнать. Добежав до развилки, понял, что Джон свернул в сторону. Он — за ним. Тропинка вела к речке, к которой нужно постараться ещё аккуратно спуститься по крутым спускам. Вода совсем чёрная в ночи, на поверхности рябила тусклая, полная луна. Лололошка спустился к берегу, застав брата по пояс в воде. Он стоял спиной. — Ло, — донёсся его бездушный голос. — Идём купаться. Вода… тёплая. Лололошка взглянул на гладь воды перед кроссовками, на мокрую гальку. По телу пробежали мурашки. — Ты с ума сошёл?! Вылезай оттуда! Джон медленно обернулся. Его бледное лицо в лунном свете казалось совсем мёртвым, а сам он — чересчур блеклым. И тусклый, холодный свет неестественно заливал его глаза. — Идём ко мне, — повторил Джон, а в тоне появилась странная, навязчивая настойчивость, граничащая с приказом. Он сделал несколько шагов навстречу, протягивая руки, как бы приглашая. Лололошка хотел отступить, но было поздно — Джон оказался ещё ближе и смог схватить его, утаскивая за собой. Лололошка, вскрикнув, полетел вперёд и с плеском рухнул в ледяную воду. Выпрямившись, Лололошка понял, что они вместе по пояс в этой чёрной воде. До берега далеко. Тело пробрала холодная дрожь. Но, признаться, Лололошка даже поверил Джону, когда тот по-ребячески, резко провёл ладонью по поверхности воды, выплёскивая на него тонкую волну. Ло сделал тоже самое. Вода хлынула в нос и рот. Даже был слышен смех. И, несмотря на холод, Лололошка даже смог расслабиться, пока они обливали друг друга, и без того промокшие до нитки. Внезапно Джон нырнул под воду и, немного погодя, схватил за ногу, заставляя его рухнуть в воду снова. Лунный свет слабо проникал в чёрную толщу, но этого было достаточно. Чтобы увидеть. Лололошка даже не знает: хотел бы он увидеть это или нет. Под поверхностью воды, вместо Джона была лишь облезлая его имитация. Из рукавов и воротника свитера торчали лишь переплетения костей с остатками полуразложившегося, гниющего мяса. Лололошка, потерянный и напуганный, выпустил ничтожные остатки воздуха из лёгких пышными пузырьками. Он вынырнул, Джон за ним. Он нормальный. Из плоти. Но его глаза, бледные, как луна на небе, загорелись злобным огоньком. Он с силой рванул Лололошку за плечи, утаскивая под воду. Там он увидел всё то же: почерневшие, облезлые кости, отсутствующие зубы в черепе и бездонно-пустые глазницы. Просто старая одежда, набитая мертвечиной. Как чучело, которое заимело смелости двигаться и притворяться кем-то. Сильные руки стали тащить его на дно с куда большей силой. Лололошка издал беззвучный, беспомощный вопль, захлёбываясь. Адреналин не дал ему пропасть. Эта вспышка заставила Лололошку набраться последних сил и вынырнуть, вырываясь из цепкой хватки. Он тут же стал отплывать, выбираясь на берег. Там он, откашливаясь, стал отползать спиной вперёд. Мёртвая кукла, похожая на брата, обессиленно лежала на мелководье, видно, не в силах покинуть место обитания. Он пытался пробраться сквозь незримую преграду рукой, но не мог. Кукла из плоти и крови, никак не отличающаяся от Джона, но глаза… Эти фарфоровые глаза выдавали его сущность. — Зашто бежиш? — нечеловечески хрипло проговорило существо. Лололошка, дрожа от холода и страха, наблюдал лишь за тем, как фигура в воде, медленно, против своей воли, погружается обратно в чёрную воду. Последним скрылось его озлобленное лицо. Почти сразу на поверхности воды не осталось ни ряби, ни кругов. Только мёртвая, пустая гладь, поглотившая сущность обратно, в свои чертоги. Ло сидел на берегу и не мог унять тряску по всему телу. Не мог оторвать глаз от того места, где исчезло это нечто, что притворилось его братом. Всё нутро тревожно звенело от пережитого ужаса. И вдруг — шаги. Реальные. Настоящие. Тяжёлые, неровные, беспокойные. И оклик: — Ло! Голос. Точно Джона. Точно..? После всего этого Лололошка уже ни в чём не уверен. Он дёрнулся как от удара током. Из темноты, на возвышении, показалась его фигура. Джон тут же спустился ниже, торопясь. Он вышел на свет. Был совсем обычным… — Ло, чёрт возьми, где ты… — раздражение с его лица вдруг схлынуло, заметив состояние близнеца. — Что с тобой? Ты весь мокрый… Ты что, в воде был? Лололошка не двигался, смотрел на него с открытым ужасом. — Не подходи, — голос его дрогнул. — Не подходи ко мне… Джон замер на месте, а лицо тут же исказилось в прежнем раздражении, но в то же время с досадой и недоумением: — Ты в своём уме? Это же я! — Докажи! — судорожно выкрикнул Лололошка. — Что? — непонимающе выразился Джон. — Докажи! — повторил он. — Что… Что было в тот день, когда мы поссорились из-за папиной кассеты с Queen? — Какая к чёрту кассета?! — вспылил Джон. — Ло, ты вообще слышишь себя? Ты… — Отвечай! — почти злобно, отчаянно, нетерпеливо выкрикнул он. — Ладно! — он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Мы не ссорились. Ты её случайно стёр, перезаписав её на свой голос. А я тебя не выдал. Сказал, что это был я. Папа мне потом ремня всыпал. Ну, разве что немного повздорили из-за этого потом, припоминая друг другу косяки. Доволен? Это была их общая, глупая правда. Напряжение в теле Лололошки стало спадать, сменяясь лишь тупой дрожью от холода и остаточного шока. Он поднялся на ноги, но всё ещё не решался приблизиться к брату, пусть тот и выглядел нормально. Джон снял свою куртку и потребовал снять всю верхнюю одежду — не хватало же простыть. Тёплая, сухая одежда ощущалась не иначе, как спасение. Лололошка внимательно оглядел лицо брата, когда тот выжимал его одежду. — Что с тобой случилось? — обеспокоенно спросил он. Джон сначала и не понял, но потом уловил взгляд на своём лице. Он стёр пальцами остатки запёкшейся крови около губ. — Не знаю… — растерянно пробормотал Джон. — Мне какая-то тварь дёсна расцарапала. Не помню как вышел из машины. Очнулся в поле. — Он ненадолго замолчал. — А с тобой что? — Я увидел, как ты выходишь из машины, — неуверенно произнёс Ло. — Пошёл за тобой. Наверное, за тобой… То существо, — он кивнул в сторону абсолютной водной глади. — Оно привело меня сюда, пыталось утопить. Они замолчали, погрузились в тишину под лунным светом. Однако Лололошка выглядел чересчур обеспокоенным и это не смогло в нём держаться. — Джон… — голос Ло сломался от пережитого напряжения. — Тут… в воде… Это был не ты. А я… поверил. Оно выглядело, как ты… и я… Под водой… Оно, там… Было мёртвое. Джон оставил вещи на гальке, сгребая близнеца в успокаивающих объятиях. Материальное тепло, показывающее, что он — настоящий. Джон не стал говорить слов. Он просто гладил брата по спине обеими руками, силясь успокоить, заземлить, немо сказать «это всё позади». Если это — позади, то дальше что? — Пойдём в машину, — мягко предложил Джон, когда заметил, что брат перестал дрожать от слёз. Лололошка вяло кивнул. Вместе они побрели обратно, оставляя позади кошмар.

…

Солнце взошло серое. Блёклое пятнышко средь затянутого неба. Безжизненное. Не приносящее тепло или утешения. Лололошка сидел на заднем сидении, укутанный в куртку брата и его же шарф. Вся мокрая одежда на улице, на капоте машины, и никак не сушится. С неё всё ещё вязко капает вода. Джон сидел на переднем пассажирском. Молча. Сидел и смотрел на очертания бардачка, будто ища там ответы. Он притянул к рукам блокнот с соседнего сидения. Раскрыл на пустом развороте. Время превратилось в пустую абстракцию. Нужна структура. — Четвёртый день, — сухо проговорил Ло. — Третий, — утверждающе сказал Джон, оборачиваясь на близнеца. — Мы приехали позавчера. — Четвёртый, — повторил Лололошка с наивным, почти детским упором и настойчивостью. Он держится за единственную ниточку — собственное восприятие. И оно сейчас так хрупко. — Я считал. Джон хотел возразить, встрять в спор. Привести логичные доводы. А слова просто застряли в горле — понял, что не хочет спорить. Не хочет расстраивать Лололошку ещё больше. Спорить — сломать последние частички рассудка. Уступка. — Хорошо, четвёртый. Джон согласился почти естественно и вывел дату, с припиской о дне. Ничего больше. Сухая запись, без описания. Лололошка медленно кивнул — крошечная благодарность. Они не могли договориться о времени, о реальности. Но могли договориться между собой во что будут непоколебимо верить. Голод, отложенный адреналином и страхом, дал о себе знать, начав скрестись о стенки желудка. Джон вытянул рюкзак, но остатки еды уже оказались несвежими. Тогда Джон заглянул в багажник — там должно было ещё остаться хоть что-то. Тяжёлый, сладковатый гнилостный запах вдруг заполнил салон, как стоило раскрыть коробку. Запах тления, которого быть не должно. Вся провизия, купленная на днях, выглядела так, словно вырытая из захоронения. Это неестественно. Лес не просто искажал пространство и время, а заставлял некогда живое стремительно разлагаться. Лес переваривал всё, за исключением живых людей. Хотя, это вопрос времени. — Всё… сгнило, — констатировал Джон. — Я уже почуял, — хмыкнул Ло. — Замечательно. Лололошка глубже зарылся в куртку, мечтая раствориться в складках ткани. Никто не предложил искать еду по деревне, нарвать грибов или ягод в лесу. Что хуже — отозваться на шёпот леса, встретиться с Эбардо вновь. Так близнецы и сидели, раздумывая, что делать, но каждая мысль упиралась в тупик. Минуты и часы растянулись в неопределённость. Джон потянулся к бутылке с водой, отпил глоток. Вода обожгла пересохшее горло. Он протянул Ло бутылку, но тот лениво качнул головой в отказе. Лес был страшнее, чем голод и жажда. Ступить на чужую землю приравнивалось к оскорблению, за которую придётся заплатить слишком много. Тусклое солнце уже клонилось к верхушкам деревьев, отбрасывая длинные, уродливые тени, что рассеянно ползли к колёсам Волги. — Джон? — тихо, почти хрипло позвал Ло спустя несколько часов молчания. — М? — отозвался близнец, оборачиваясь. — Нам нужна полынь, — выдохнул он. — Зачем? — с лёгким непониманием отозвался Джон, но устало, плоско. — Очищающая трава, — ответил Ло. — Помнишь, бабушка часто говорила. Защищает от нечистой силы. Что если пучок повесить в машине или окурить салон… В Джоне что-то щёлкнуло. Шестерёнка рационализма, которая не могла сломаться, даже когда реальность рассыпалась в прах. —Ло, — его голос стал резким, металлическим. — О чём ты? Какая полынь? Какая, нахуй, нечистая сила? Это бред. — А что это по-твоему?! — Лололошка внезапно сорвался, стукая кулаком по стеклу в сторону леса. Он трясся от отчаяния и ярости. — Это что, научно? Пространственные петли? Монстры в реке? Еда, которая сгнила за день? Это твоя наука, да?! Объясни мне это своей наукой! — Я не знаю! — закричал Джон в ответ и его собственное хладнокровие треснуло. — Я не знаю, что это! Но это не значит, что надо вести себя как первобытный дикарь и жечь траву! — А что делать? Сидеть и ждать, пока мы сдохнем от голода или пока эта хуйня не заберёт нас?! — Я не буду в этом участвовать! — Я пытаюсь выжить, а ты... ты просто хочешь быть правым! — упрекающе прикрикнул Лололошка. — Да даже если это ебучее плацебо — мне плевать! Мне нужно хоть что-то, что заставит меня чувствовать, что я не просто мясо в консервной банке! Они — два измученных, загнанных в угол зверя. Гнев так же быстро угас, как и вспыхнул, оставив после себя только леденящую пустоту. Джон внезапно притих, опустил голову и плечи, совсем обессиленно. — Ладно, — надрывно прошептал Джон. — Предположим... просто предположим, что ты прав. И эта трава... поможет. Он вновь взглянул на близнеца, чувствуя только пустоту и безысходность. — Но я не хочу, чтобы ты шёл в лес за ней. Один. И я... — Джон говорил так, будто признавался в преступлении, — ...я не хочу идти туда сам. И я не хочу, чтобы мы шли вместе. Потому что я боюсь, Ло. Боюсь, что если мы сейчас выйдем из этой машины, то обратно... вернётся кто-то другой. Или не вернётся никто. Джон просто признался в своём страхе. Такое чудо, как говорится, бывает раз в жизни. Лололошка ему только смог слабо улыбнуться. Даже так, в этом аду, они держались вместе. Главное — вместе. 27.09.2000 Ночная тьма снова сменилась на серый, тусклый свет. Голод жалобно скрёб под рёбрами. Этот день уже стал пыткой. Вода закончилась. Рядом ни колонок, ни колодцев. Спускаться к реке приравнивалось к смерти. Лучше умереть мирно, в своём месте, сливаясь с ним в единое целое, чем быть растерзанным некой тварью в страшных мучениях и агонии. — Дегидратация, — Джон первым нарушил молчание, его голос был сухим и растрескавшимся, — ускоряет наступление гипогликемии. Головная боль, мышечная слабость, спутанность сознания… — Заткнись, — прошипел Ло, прижимая ладони к вискам. — Просто... заткнись со своей наукой. Джон откинул голову на спинку сидения, обессиленно. Лололошка смотрел на свои руки, которые начинали казаться ему чужими. Чересчур лёгкими и хрупкими. Лес за стеклом молча наблюдал, не проявляя ни враждебности, ни милости. 28.09.2000 Голод и жажда гнали их прочь из машины. Сделать что угодно, лишь бы достать хоть крошку хлеба. Семечко яблока. Да хоть картофельные очистки. Однако помимо пыли и грязи, в пустых избах не было ничего. Даже капельки воды. Это истощает. А лес, густой, мрачный и зловещий, только манил к себе. Лабиринт и ловушка стали надеждой. Отчаянной. Последней. Несмело они ступили под сень деревьев. Холод объял их, словно в погребальную пелену. Они шли молча, озираясь по сторонам. Мутный взгляд пытался уловить хоть что-то съестное. Внезапно Лололошка хлопнул по плечу, потянул за рукав. — Смотри… там, грибы, — отозвался он и, не дожидаясь, пошёл в дереву. Джон за ним. Ло опустился на колени, осматривая находку. — Лисички, — радостно, почти неверяще, проговорил Ло, оборачиваясь на близнеца. Джон присел рядом. Воронковидная форма, пластинки, нисходящие по ножке, цвет — всё сходилось. Это лисички. Их можно есть даже сырыми. Лололошка сорвал, отряхнул от земли и приподнёс ко рту. — Неужто вы собрались гибнуть раньше положенного часа? — раздался спокойный, бархатный голос. Близнецы вздрогнули и взглянули в сторону. Эбардо стоял рядом, опираясь о дерево. На его голове покоился венок, сплетённый из сухих веток. — Что тебе нужно?! — нетерпеливо выпалил Ло. — Мне? — не меняясь в голосе, спросил Эбардо. — Я лишь пытаюсь уберечь своих гостей от необдуманных шагов. Гибель от голода — это весьма трагично и долго... Однако если вы так стремитесь к гибели, то… не буду вас останавливать. Хочу лишь предупредить, что смерть от яда куда более мучительна. — Это лисички, — встрял Джон. — Это говорушка, — улыбнулся губами Эбардо. — Погледајте мало пажљивије. Близнецы взглянули на гриб, что сорвал Ло. Он теперь совсем не похож на лисичку. Окружность шляпки красновато-коричневая. Лололошка разжал руку и гриб сухо упал на мох. Сам он поднялся. Эбардо, не говоря ни слова, выпрямился и провёл рукой в сторону, отступая на шаг. Этого не могло быть, но оно было. На поляне, под сенью деревьев, стоял длинный, дубовый стол, укрытый белоснежной скатертью. Фарфоровые тарелки, бокалы, серебряные приборы — не только на троих. Изобилие стола поражало. На блюдах лежали свежие, румяные караваи хлеба, дымилась запечённая дичь. В плетёных корзинках лежали яблоки, груши и сливы — столь спелые, будто их сорвали с ветвей в разгар сезона. Миски с ягодами. Стояли кувшины с тёмным вином и прозрачной водой. Воздух встрясся от ароматов. Не было ни слов, ни церемоний. Они ели. Жадно, безвкусно, почти животно. Хлеб был мягким и пышным, мясо таяло во рту, вино согревало изнутри, прогоняя ледяной холод отчаяния. Это было блаженство. Еда будто не заканчивалась. Джон заметил краем глаза движение. Между деревьями плавно передвигались полупрозрачные фигуры, словно затянутые туманом. Колеблющиеся, мерцающие, словно марево. Они иногда оказывались ближе, иногда дальше… Силуэты не проглядываются: ни очертаний лиц, ни одежды — только общие фигуры. Их безмолвное присутствие было осязаемым. Эбардо, сидевший во главе стола, рядом с ним, вдруг произнёс: — Не тревожьтесь, Сударь. Его голос прозвучал слишком близко и чётко, будто проник в голову. — Это лишь лики ушедших… Они тоже пришли на трапезу. Слушают, смотрят... Они любят живых. Не одузимајте им једину радост — не плашите се. — Они… настоящие? — прошептал Джон. — Они лишь… гости. Как и вы. Лололошка, сидящий напротив, кажется, всего этого не замечал. Ни ликов ушедших, ни этот разговор. Он был вне. Как помещённый в купол. — Понекад Навьја долази у Јав. Они сидели за одним столом с мёртвыми. И с тем, для кого не существовало границы между живыми и ушедшими.