Плата за божественность

09.10.2000 С каждой долгой, зыбкой минутой Джон понимал, что не может находиться рядом с братом. Неужели он верит отражению? Вдруг это просто галлюцинации от голода, недосыпа или другого фактора? Всякое может быть. Но ощущение, что рядом совсем не Лололошка, а нечто, что крайне хорошо им прикидывается, никак не покидало его. Джон ощущал пустоту. Густую, давящую, более страшную, чем всё до этого. Все пути были отрезаны, перекрыты и закручены. А все надежды — окончательно исчерпаны. Джон всё думал о Радиче, упавшем замертво, о запуганном, потерянном отражении, и о Лололошке. Он был рядом с ним, как живой упрёк. Джон не мог на него смотреть. Не мог слушать. Не мог находиться рядом. Это всё выводило из себя, разбивалась логика, потому что она совсем не работала здесь. В этом месте всё другое: правила, уставы, природа. Джон принял для себя решение отречься от прежних принципов и ступить в нечто неизведанное. Пора перестать бояться и ныкаться по углам. Всё равно вокруг ничего нет настоящего. Джон взглянул в зеркало заднего вида, ловя там силуэт дремающего Лололошки. — Всё, — тихо, погасше произнёс Джон. — Что «всё»? — спросил Ло, повернувшись к нему. Он явно насторожился. — Пора положить этому конец, — ровно, безэмоционально ответил он. — Мы играем в игру, правил которых не знаем. И их знает только один человек. Человек ли? Джон не уверен. — Ты с ума сошёл? — обеспокоенно произнёс Ло. — Не ходи туда. Лололошка теперь раздражал. Всё его казалось не более чем притворством. — Нет. Я наконец-то начал мыслить здраво, — парировал Джон. — Если мы хотим выжить в новом порядке, то нам нужно принять новые правила. Мне просто нужны ответы. — Он убьёт нас! — голос Ло стал бодрее. — Он мог сделать это в любой момент, но не сделал. Значит, мы ему нужны. И я должен выяснить, для чего. Это хотя бы осознанный исход, чем медленное сгнивание заживо здесь. Джон не храбрился. Ему было страшно до жути, но он хотел знать правду. Истину. Он осознанно решил плыть по течению, в надежде наткнуться на единственный маяк в кромешной тьме. Даже если этот маяк кажется чересчур жутким. — Ты можешь не идти, — раздражённо хмыкнул Джон, хлопая дверью Волги. И Лололошка не пошёл. Он остался в машине, печально смотрящий в спину брату. Ты мёртв. Твоё мнение больше не имеет значения. Джон ступил на тропинку, что утопала среди высоких, одинаковых деревьев. Лес не казался больше таким озлобленным, но и не был гостеприимным — он с интересом наблюдал, словно теперь не мог прочесть мысли. Джон ощущал себя одержимым учёным, которому нужно докопаться до ответа любой ценой, даже если ему придётся поставить на это всю человечность. Или даже душу? Если она существует. И даже если за ответом последует смерть. Тропинка под ногами будто выпрямлялась — Лес хотел, чтобы Джон пошёл по нужному пути. И чем дальше он шёл, тем яснее становилось: его ждут именно сейчас. Дом Эбардо возник перед глазами как всегда. Казалось, что теперь он ближе, чем был раньше. Или нет? В любом случае, Джон переключился на другую мысль. Вокруг всё было как и всегда: ров вокруг дома, тотемы, покров моха на крыше и резные, манящие наличники на окнах. Крыльцо пустовало, но… тяжёлая, дубовая дверь была приоткрытой. Узкая щель, в которой проглядывалась густая тьма. Ожидающая и приглашающая. Джон здесь больше не гость — он часть Дома. Джон не стучал, а просто толкнул дверь. Скрип прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. В лицо ударил дурманящий порыв тепла, древесины и трав. Эбардо сидел за столом, прямо напротив двери. На нём не было привычной меховой накидки — лишь рубаха с узорами на воротнике и рукавах. С шеи свисало широкое украшение, в сердцевине которого проглядывался череп вороны, по обе стороны которой виднелось пару перьев, обвязанные нитями драгоценные камни и резные, деревянные бусины. Эбардо не читал никаких книг, не смотрел в огонь в печи. Перед ним на столе стояло две фарфоровые чашки, наполненные чаем. Горячим чаем, от которого исходил пар. В безмолвном, недвижимом воздухе висел запах полыни и мёда. Зелёные глаза Эбардо разглядывали пришедшего. — Хорошо, что вы пришли, Сударь мой, — произнёс Эбардо. В его голосе прозвучало удовлетворение. — Седе́те. Чај ће се оладити. Джон ступил в дом и дверь закрылась сама по себе. По велению хозяина дома, хотя не стоит исключать, что Дом сам по себе живой. Джон медленно прошёл к столу и сел за свободное место, не сводя взгляда с Эбардо, будто тот гипнотизировал, и отвести взгляд приравнивалось к великому греху. — Вы ждали меня, — констатировал Джон. — Только неизбежного, — Эбардо мягко подвинул ему одну из чашек. — Шума... она има свој ред. — Он сделал глоток. — Она вас је изабрала, знате ли? Од самог почетка. Види се у вама... тај глад. Глад за истином. Джон смотрел на него, не в силах отвести взгляд. В зелёных глазах было заложено не зло и не безумие, а древняя система. Он слушал и понимал. Понимал каждое слово так, будто это и есть истина, которая является исконно верной. Семя познания проросло в подготовленной почве и стало укрепляться длинными, витиеватыми корнями. — Шума жели да заузмете своје место. — Что мне нужно сделать? — спросил Джон. В нём была твёрдость и решительность, но страх неизвестного, который должен был утонуть ещё по пути в этот Дом, пытался докричаться до Джона. Однако уже сквозь толщу воды, видимо, принимая свою участь. — Прихватити и видети истину која вас чека. Впереди — бездонная неизвестность, позади… уже ничего. Его брат, человечность и всё живое — уже ненастоящее. Мёртвое. Незачем останавливаться и оборачиваться. Напряжение, что схватило его за плечи, внезапно смягчилось, спало окончательно. Джон не отвечал, не принимал никакого решения — он просто перестал сопротивляться. Наверняка его отражение, которое точно есть в окне невидимым силуэтом, возрадовалось — его упрямый человек перестал пытаться найти своё объяснение. Это правильно? Это хороший выбор? Я понял правила? Минута растянулась в вечность — даже пар от чая стал растворяться в воздухе медленнее. Или кажется? Джон чувствовал, что сама его суть превращается в пепел также стремительно, как горящая бумага. Просто потому что логика этого места оказалась слишком чудовищна. Какое место ему уготовлено? Что с ним будет? Что станет… со всем? Но Джон точно знал, что оставался только путь вперёд, в самое сердце кошмара. — Реч је за оне који се ещё увек боре. Али ви... ви сте прешли ту границу. Добро дошли Кући, Джон. Эбардо назвал его по имени, как равного жителя Дома. Обитателя Леса. Все тревоги отпустили с леденящей резкостью и спокойствием. В этом был свой, изощрённый покой. Но всё нутро не чувствовало в этом нечто инородное, даже напротив — нужное, родное. Слишком близкое. Такое, будто оно всегда было в Джоне. Он увидел в Эбардо не злого проводника, а своего наставника. Тот, кто расскажет ему всё. Не только об этом месте, но и обо всей природе мироздания. Сомнение утонуло — теперь оно не мешало шагнуть навстречу к правде. Эбардо молча поднялся из-за стола и плавно скрылся в гостиной. Джон остался на месте, взглянув в чашку чая. Плывущее отражение было синхронным, недвижимым, словно теперь оно — лишь немой свидетель, а не суфлёр, что посоветовал ступить на эту тропу. Эбардо оказался ближе совсем неслышимо — только его тень накрыла Джона, словно тот укрыт пышным деревом в разгар зноя. Рядом с чашкой чая оказалась книга, в переплёте из потёртой, тёмно-коричневой кожи. На обложке не было ни названия, ни имени автора. Только рельефный узор, который складывался в нечто осмысленное. Там был изображён олень, чья голова была гордо поднята, но его рога… не заканчивались. Они расползались в замысловатый, гипнотичный узор, вплетаясь в сложную ботаническую сеть — в орнаменты из веток и листьев, которые плавно перетекали к стволам деревьев, что по краям обрамляли обложку. Животное и Лес — едины. — Она је за вас. Прочитајте. Ваша прича већ је унутра записана. Само је треба пронаћи, — мягко, бархатисто произнёс Эбардо наставническим тоном. Джон взглянул на книгу снова, взял её поближе, пока Эбардо занял прежнее место. Пальцы коснулись книги, кожа переплёта была, на удивление, тёплой, почти живой. Первые страницы были испещрены символами, которые его взгляд отказывался воспринимать. Это не привычная кириллица или латиница — скорее, символы, напоминавшие то ли руны, то ли следы когтей на глине. Угловатые и текучие одновременно, будто текст — это корни и прожилки в листах. Джон чувствовал лёгкое головокружение, пытаясь сфокусироваться. И в один момент с листов стало видно шевеление. Буквы перестраивались в его сознании. Некоторые закорючки стали иметь смысл, складывались в слова, которые Джон мог понять. Сначала это были жалкие, скудные обрывки, спустя время — целые фразы. Книга сама хотела быть понятой. Джон листал страницы завороженно. Трактаты о «дыхании Земли», о «живом Лесе», о «крови, как о реке, связующей всё живое». Всё это — было подвластно чтению, изучению, но оно сейчас казалось вторым планом. Джон искал нечто поважнее. Он чувствовал, что оно есть. И он нашёл. На пожелтевшем листе, в углу страницы, находился рисунок в строгой раме. Изображение выполнено в манере старинной гравюры, но с пугающей, фотографичной точностью. Это был его собственный портрет. На нём была длинная, грубая одежда изо льна, ушитого узорами. Пояс усеян переплетением орнаментов. На голове находился венок, но не из цветов. Это больше напоминало сухие ветви, веточки рябины и чего-то ещё. В одной руке была чаша с чёрной жидкостью, из которого прорастало чахлое деревце, в другой — букет сухоцветов. Однако Джон рассматривал изображение и находил его поражающе знакомым, но он мог поклясться, что никогда раньше не видел. Он понял. Манера исполнения крайне знакома. Это его стиль, которым он делал зарисовки в своих блокнотах. Уверенная, немного резкая и торопливая штриховка. Будто он сам когда-то зарисовывал это пророчество, но Джон точно знает, что никогда этого не делал. — Свака књига жели да буде прочитана. А неке... желе да буду написане ономе ко их чита. Джон внимательно разглядывал изображение себя в ритуальных одеждах. Его старое «я» начало крошиться. Книга показывала ему место, показывала то, что с ним станет. Джон с трудом смог оторвать взгляд от портрета. Незримые ледяные пальцы сжимали его горло, но какая-то мазохистская сила заставляла его листать дальше. Пальцы скользили по шершавой бумаге, и с каждым перевёрнутым листом мир за стенами Дома терял крупицу подлинности. Джон с трудом оторвал взгляд от портрета. Его пальцы, почти не слушаясь его, снова начали листать страницы. Он должен был знать, как глубоко простирается эта бездна. И книга отвечала ему на этот немой запрос. «Двое мальчиков в комнате, окрашенной в цвет ясного, летнего неба…» Текст больше не был абстрактным трактатом. Текст внутри описывал их детскую комнату вплоть до мельчайших деталей: до мягких игрушек на кроватях, книгах на полках и стёртых наклейках на шкафу. Всё то, что Джон с течением времени стал забывать. Текст передавал ощущения: задорно пляшущие по стенам солнечные зайчики, запах маминых печеньев, что так и манил близнецов на кухню. И это чувство абсолютной безопасности, беззаботного детства, которое закончилось так быстро. Джон перелистнул пару страницу. «...Один из близнецов, чей ум всегда опережал сверстников, впервые осознал вкус презрения к их медлительности на уроке физики...» Школьный день. Конкретное ощущение, которое Джон вспомнил и о котором не говорил вслух. «...Он вступил в спор с преподавателем по физике, приведя контраргумент, которого не было в учебной программе. Это — не первая, но не менее дерзкая победа, которой он чертовски гордился...» Ещё страница. Ещё. Ещё. Вот разговор с Лололошкой, где он выражает искреннее удивление по поводу того, что его до жути умный в области математических наук брат, решил поступить вместе с ним. «...Он действительно был рад услышать такие слова. Пусть он действительно был в этом хорош, душа его всегда лежала к иному…» Джон перелистнул несколько страниц дрожащими пальцами, пропуская большой пласт информации. Его глаза зацепились за несколько предложений. «...Волга свернула с асфальта на грунтовую, почти невидимую дорогу, ведущую к месту Силы…» Вот Лололошка выражает недовольство. Вот описание их первого дня пребывания. И… «...Наверняка злобная Мара замучила бы его до смерти, но Хозяин прогнал её. Так же, как и призвал…» Некоторые моменты стали проясняться. Джон читает о своих мыслях, как о чужих. Как сторонний наблюдатель, который поступил бы в тот момент иначе. «...Хозяин Леса не выпускал их…» «...Хозяин Леса предстал перед ними…» «...Хозяин Леса…» Пальцы замерли. «...И отражение в зеркале предупредило его о неминуемой гибели того, кто носил лицо его брата. Истинный же носитель души уже отбыл в Навь...» Этого не может быть. Это же… Джон не находил слов, чтобы описать свои эмоции, но текст на пустой странице стал появляться сам по себе. «...Он, читая эти строки, замер, чувствуя, как похолодели пальцы. Он не понимал, как такое возможно, но книга лежит перед ним, а Хозяин лишь ждёт, с интересом наблюдая. Джон не чувствовал гнева или сопротивления. Ему только больше хотелось понять и проникнуться…» Это правда. Джону хотелось понять и проникнуться. Он взглянул на Эбардо и почувствовал, что всё вокруг обрело жуткую, неоспоримую ясность. Он задействован в механизме, но какой виток он занимает? Джон не хотел смотреть в книгу, хотя замечал, что текст продолжает появляться. Страницы глядели на него как обвинительный приговор. — Чини се да сте спремни, — спросил Эбардо тихо и почти ласково. — Да, — чётко ответил Джон, без энтузиазма, но с окончательным принятием. Эбардо растянул губы в довольной улыбке, гордый, как наставник. — Добро. Али Шума... она захтева доказ. Жртву, — он склонил голову вбок, но зелёные глаза смотрели по-прежнему пристально, хоть и мягко. — Не крв, не бол... нешто драгоценије. Успомену. Взгляд Джона изменился: стал более непонимающим. Ему нужно стереть всё? — Сећање. Једно, јако. Једно које вас греје, — продолжил Эбардо. — Да бисте прихватили нови Дом, морате напустити стари. Дајте ми једно. Било које. То ће бити довољно. Джон опустил взгляд в поверхность остывшего чая. Его отражение полностью повторяет за ним — оно будто отказывалось показать хотя бы жестом о том, что думает. Джон сосредоточился, закрыв глаза. Одно яркое воспоминание. Всего лишь одно. То, что заставляет сердце вспыхнуть заново; то, что заставляет улыбнуться. Веер воспоминаний всплывал в голове: детское, где они с братом пускают бумажные кораблики по ручью, победа на олимпиаде в школе, мамина ласка; или то, где они с Ло, уже взрослые, лежат на крыше, смотрят на звёзды и делятся своими секретами и мечтами. Каждое из них — его часть. Отказаться хотя бы от одного — всё равно что лишиться части себя. И Джон выбрал именно то, что заставляло его просыпаться каждый день. То, что давало ему мотивацию. То самое, где он лежал на крыше вместе с Лололошкой. Тёплый, летний вечер, два размеренных голоса, плечи, которыми они соприкасались. Лёгкий ветер, колыхавший волосы. Две руки, что указали на одну падающую звезду. И ощущение, что весь мир лежит у их ног. Ощущение, полное возможностей. — Я выбрал, — прошептал Джон. — Дајте ми га, — тихо, почти в тон собеседнику, сказал Эбардо. Его тон голоса приобрёл странные, металлические ноты. Джон сосредоточился. Он представил воспоминание чётко, в деталях. Всё, о чём они говорили. Это был момент усталости и откровения, когда братья решили поделиться друг с другом сокровенным. Лололошка тихо, украдкой рассказывал о девушке, которую разлюбил совсем недавно. Говорил о том, что чувствует не опустошение, а свободу. А Джон делился своей мыслью о том, что ему хотелось бы узнать всё на свете. Он рассказывал о том, каково было бы — знать всё. Воспоминание сформировалось в метафорический клубок света и физическое ощущение тепла в груди. Джон почувствовал, как внутри него что-то слабо сопротивляется, цепляется последними силами за этот свет, но он… отпустил. И Джон не просто перестал думать об этом воспоминании. Оно больше не приносит того тепла. И его больше не существует в голове Джона. Он взглянул на Эбардо, чувствуя опустошение и сдвиг в пространстве. Кажется, огонь в печи вздрогнул. В груди вместо тепла теперь пустота: ледяная и неприятная. Вместо согревающего воспоминания теперь лишь знание, что оно когда-то было. Оно не могло больше вызвать ни образа, ни чувств. Остался только шрам прошлого. Джон стал легче на одно воспоминание и бесконечно беднее. Джон отдал частицу своей человечности. И Лес принял её как должную плату. Эбардо лишь улыбается. Как всегда: мягко и всезнающе. 10.10.2000 Лололошка не помнил, как покинул салон автомобиля. Ло не чувствовал ничего. Ни холода, ни тепла, ни каких-либо других ощущений. Даже страха, который он испытывал, когда остался один. В тот момент от него что-то отреклось. Когда Джон ушёл от него в самый очаг безумия. Лололошка винил себя в собственной трусости, но сейчас это чувство притупилось. Ноги несли его сами. Без мысли или цели. Он просто шёл. Вязкая грязь упрямо цеплялась за подошвы ботинок, будто просила остаться в относительно безопасном убежище, но его тело вело само по себе. Чрна Река. Она лежала неподвижным зеркалом — плоским и недвижимым. Лололошка осторожно подошёл ближе и заметил, что воду тронул первый лёд. Он отнюдь не белый, скорее серый и мутный, будто равномерно рассыпанный пепел. Он казался хрупким до ужаса — на него не ступить, словно тонкая плёнка натянута на поверхность воды. По краю берега лёд был крепче и толще; покрыт узором трещин, похожих на паутину. И вдалеке, в середине реки, была видна дыра. Это неровный пролом. Лёд вокруг дыры оплыл, словно его расплавили, а не проломили. Форма напоминала человеческий силуэт. Тёплое тело истопило лёд и ушло на дно. Лололошка подумал, что мог бы туда пролезть. Или… В ушах зазвенела ватная тишина. Джон. Воздух больно застрял в горле колючим комом. Джон. Настоящий Джон не пошёл бы к Эбардо. Настоящий он попытался бы объяснить, уйти от опасного, а не добровольно ступить в зыбкую почву. Настоящий Джон наверняка попытался бы пересечь реку и лёд проломился. Он утонул. А нечто, вылезшее из воды, натянуло его кожу, встало на ноги и заговорило его голосом. Лололошка всматривался в тёмную воду и ему чудилось, что там, в глубине пролома, что-то мелькает. Рука, прядь волос, лицо. Вина и отчаяние накатили на Ло горячей, тошнотворной волной, что плавно перетекли в животный страх. Он остался один. Совершенно один. И с тем, что притворяется его братом. Вода подменила Джона — Лололошка в этом точно уверен. Он отшатнулся, спотыкаясь о корягу, но оставаясь на ногах. Правее от него, был заметен кусок знакомого шарфа. Оранжевый клочок застрял в ветвях сухого, изжившего себя куста, будто он оставлен тут насильно. Будто чудовище из воды утащило Джона в ту прорубь. Отсюда нужно уходить. Ло не хотел здесь больше оставаться. Он уже узнал всё, что ему нужно было знать. Ноги вдруг стали свинцовыми, вросли в землю, будто укоренились. Тогда он услышал звук. Не шелест из леса и не плеск воды. Это был тихий шёпот, вздымающейся из-за края дыры в середине речки, словно облизывая края. «...не уходи…» Лололошка парализовался накатившим ужасом. Он слышал эти слова кожей — ледяной рябью, бегущей по затылку. «...оставь для него… что-нибудь…» Голос смутный, незнакомый, обволакивающий, будто нечто из воды обрело мягкий и приятный, знакомый тон, на который хотелось поддаться. Она больше не пугала, не угрожала, лишь просила..? «Нет… Это ненастоящее. Я просто устал…» — объяснил себе Ло. «...скажи: если бы я была ненастоящая, могла бы я… говорить с тобой?.. — прошептала вода с интимной точностью. — …ты думаешь… что он утонул… что настоящий у меня… тут, на дне…» Лололошка почувствовал, как сердце забилось чаще. «...а тот… с холодными глазами… пришёл из меня… — голос стал более ласковым, материнским. — …ты прав, Лололошка…» Река подтверждает, что его мысли правдивы. И её хочется слушать дальше, её голос зачаровал. «...он не брат тебе больше… я… я чувствую, что… он стал частью Дома… частью Леса… а ты… …остался один…» Шёпот стал громче, настойчивее. Проникал в сознание. В голосе звучали забытые нотки — голос матери, способный растрогать и обезоружить. «...оставь… оставь мне что-нибудь… в память о нём… о том, каким он был… мне не нужно много… колечко, шнурочек… или самую ненужную память о нём… воспоминание, от которого тебе… неприятно… от которого тебе… больно…» Лололошка судорожно вдохнул и почувствовал, как лёгкие задрожали. Он сразу вспомнил тот момент у церкви, когда Джон был устал и зол, что грубым образом послал его. Это воспоминание горько жжётся и больно кусается; оно словно прошило сознание раскалённой иглой. «...вот… вот… отдай мне это… я сохраню твоего настоящего… брата… здесь, на глубине… он будет тут… а ты будешь знать… … что он тут… спокойно спит…» Лололошка закрыл уши и глухо ощутил своё сбитое дыхание. Он давил ладонями на череп, будто силясь вытеснить этот голос из своей головы. Но настойчивый шёпот врезался напрямую в голову. «... да… — прошипела вода и лёд вокруг проруби с тихим хрустом приподнялся, будто живая пасть. — …оставь это… мне… мы, Лололошка… знаем правду… твоего брата забрал… Лес… он становится… покровителем Хозяина… проводником его Воли… он станет… Божеством…» Лололошка почувствовал прилив силы в ногах. Он сделал шаг, пятясь назад. Потом другой. Ло не оставил ей — воде — ничего. Он унёс это с собой. Даже если это больно и неприятно — он не может лишиться этого. Воздух стал густым и тягучим от знания, которое вода в него вложила. Лололошка панически удирал по той же тропе, что и пришёл сюда. И она стала уже, темнее. Деревья зловеще смыкались высоко над головой плотным пологом, выцарапывая из бледного неба последние клочья света. И вдруг, среди общей темени, возник странный силуэт, которого тут точно не было. Такое нельзя было пропустить. Это был алтарь, но выглядел он совсем иначе. Он был сложен из переплетённых корней и стволов, будто деревья сами срослись ради этого жертвенника. Всё было покрыто густым, неестественно ярким мхом, источающим запах сырой земли и сладковатого гниения. И из этого пьедестала торчали человеческие руки ровненько по бокам. Они были вмурованы в древесину по локоть, кожа посинела и покрылась бледными пятнами… плесени? Были видны вздутые вены. Скрюченные пальцы напряжённым ухватом держали голову без туловища. Лололошка замер, дыхание исчезло. Он хотел отвернуться, но взгляд зацепился и не отпускал. Ло узнал это лицо. Синеватое, опухшее, с глубокими морщинами и мешками под глазами. Кожа покрыта синюшными пятнами, старым инеем и каплями застывшей, смолистой влаги. Радич. Его голова водружена на алтарь, как трофей и главный артефакт. Глаза его закрыты и редкие ресницы то ли седые, то ли покрыты тем же инеем. Выражение лица не выражало боль. Просто пустое безразличие. И тут веко дрогнуло. Лололошка крупно вздрогнул всем телом. Ему показалось. Должно было показаться. Но нет — правое веко медленно, с трудом, словно отлежавшись, приподнялось. Из-под него показался мутный, остекленевший зрачок, что закатился назад. Сейчас зрачок старался принять прежнее положение. На некоторое время он застыл в пустоте, а затем с пугающей заторможенностью покатился в сторону Лололошки и остановился на нём. За этим открылся и второй глаз, проделывая те же действия. Ло будто и не дышал — не чувствовал, как воздух проходит в лёгкие. Взгляд, остановившийся на нём, был неживой, выражал лишь пустое и безразличное знание, как у рыбы, выброшенной на берег. Не у той, что рьяно хлопает ртом и судорожно старается выжить; а как та, что перестала дёргаться. Его взгляд пусто блуждал по Лололошке, не видя и видя всё одновременно. Губы Радича, обескровленно потрескавшиеся, синевато-бледные, шевельнулись. Раздался звук, похожий на скрип старого дерева: — …Не… у… едешь. Лололошка не мог пошевелиться — ужас крепко сковал его прочнее любых пут. Он слышал как собственное сердце колотится где-то в ушах, заглушая всё, кроме скрипучего голоса, исходящего из бледных губ мужчины. Вдруг в этих остекленевших глазах что-то дрогнуло — нечто, отдалённо напоминающее человеческую эмоцию, что попыталась пробиться сквозь бессознательную пелену. — Сынок..? — голос стал тише и в нём появились новые нотки, схожие с нежностью и помешательством. — Это… правда ты? Пришёл… к старому отцу… — Нет, — дрожаще прошептал Ло, отступая на шаг. Он ощутил страх перед этой внезапной родственной связью. — Я не твой сын… — Всё… как ты… маленький был, — губы Радича растянулись в нечто, что должно быть улыбкой. — А ты помнишь… Ружьецо моё..? Старое, верное… Помнишь..? Вместе на охоту ходили… Пальцы одной руки дёрнулись, силясь сжать худую щеку как приклад. — Ты знаешь, сынок, оно… для тебя… — голос Радича стал куда настойчивее и в нём прозвучала странная, отцовская гордость. — Моё самое дорогое… Забирай, сынок. Защищайся от них… От… всех… Лололошка был не в силах сдвинуться. Перед ним был памятник отцовской любви, возведённой на чужих костях, на пепле чужой семьи. Лес не убил Радича — он своровал его боль, потери и самое сокровенное, переплавляя в это прощание. Хотя, слово «чужой» в Лололошке теперь вызывал отторжение. — Возьми его… Оно… заговорено против них… Почуешь беду — держи наготове… Пальцы одной руки разжались, переложили голову на другую сторону, и пальцем он указал куда-то в сторону деревни. Туда, где лежало его забытое ружьё. — Будь мужчиной, сынок… — голос начал постепенно слабеть, растворяясь в пустоте. — Не будь, как я… Не сдавайся… Борись до конца... Взгляд мужика снова стал мутным, остекленевшим; губы замерли, не издавая больше ни звука. Лололошка по-прежнему стоял, чувствуя разрыв разума по швам. Он только что шёл по этой тропе, уверенный, что его брат мёртв, что его место заняло чудовище; а сейчас стоял перед жертвенником, сделанным из его отца. Это не бредовая идея, это — воспоминание. Яркая, как боль, вспышка. Его отец. Отец. Да. Чёрт, как он мог забыть? Они же приходили сюда каждое лето, он учил ходить бесшумно, чтобы не пугать дичь. Показывал, как не спутать следы зверей; как чистить старое ружьё, пахнущее порохом и маслом, верой и правдой. Вот и он, маленький, целится в безликую бутылку, а огромная ладонь отца лежит на его плече, подбадривая и направляя. Это всё отозвалось в Лололошке глухим эхом, будто он носил в себе всю жизнь это знание и только сейчас осознал в полной мере. Вся прежняя жизнь, семья, университет, город, Джон — это всё тускло померкло, стало пеленой на реальности. Всё стало на свои места. Лололошка оглядел алтарь заново. Голова Радича замерла в безмолвном ожидании. Теперь в его мутных глазах он видел не пустоту, а суровую, отцовскую любовь — ту, что не выражается словами, а передаётся через завещанное ружьё. — Папа… — прошептал Ло сорванным голосом. Он не видел всего того, что было перед глазами. Он видел сильные, рабочие руки отца, что мастерили для него когда-то луки из орешника с тугой тетивой, а вместо угасающего запаха гниения Ло чувствовал запах махорки и хвои, знакомые с детства. Возьми моё ружьё. Защищайся. Не сдавайся. Последняя воля отца, вмурованного в жертвенник, была ясна. В этом Ло находил логику: чтобы выжить и защитить то, что осталось от семьи, ему нужно оружие. Настоящее, заговоренное, переданное по крови.

…

???

Дверь в избу Эбардо с грохотом отлетела, жалобно ударившись о стену. В проёме стоял Лололошка, ноги которого оставляли грязь и влагу, а в глазах горел дикий, лихорадочный огонь, который не имел ничего общего с разумом. В одной руке он спасительно сжимал ружьё, как костыль, не желая теперь с ним расставаться. Оно давало ощущение безопасности. Лололошка проковылял по дому и увидел то, что искал. Джон сидел в кресле, откинув голову на спинку. На его коленях лежала закрытая книга в кожаном переплёте, а его ладони покоились на обложке, как два бледных паука, сложенных в умерщвлённом благоговении. Глаза закрыты, а лицо совершенно неподвижно. Покой и принятие. Рядом, в другом кресле сидит Эбардо. Он не выражал ни гнева, ни удивления, если он вообще может их выражать. В любом случае, Ло это не интересует. Он видит правду и намерен донести её и до брата, несмотря ни на что. Джон медленно открыл глаза. Он не видел чудовища напротив и не видел всей монструозной картины. Он вперил плоский, безразличный взгляд прямо в Лололошку. На глазах словно пелена отрешённости. — Уходи… Я не хочу тебя слушать, — абсолютно спокойно произнёс Джон. И Ло ему ответил пощёчиной. Звонкой, с размаху. Удар ладонью по щеке прозвучал чересчур хлёстко и неожиданно. Голова Джона дёрнулась вбок, а книга упала с колен. Идиллическое спокойствие раскрошилось. В глазах вспыхнуло непонимание и ярость оскорбления. — Ты что, совсем… — начал Джон, но слова утонули в глотке. Он заметил сдвиг. Ткань восприятия разорвалась напополам, обнажая неприглядную уродливость этого мира. Вместо Эбардо в кресле напротив была тень, похожая на огромный, невыразимый силуэт, сотканный из тёмной, эфемерной материи и древесных колец. Но это не похоже на человеческое тело, не похоже на дерево. Это нечто древнее. Оно не двигалось, но казалось, что вся комната — лишь его продолжение. А на стене позади, где обычно висела обширная вышивка, оказывается, шевелилось нечто иное. Это пальцы — бледные, бесчисленные человеческие пальцы, совершенно разные, будто отобранные у множества людей. У предшественников? Они были выложены по стене в шевелящуюся, пульсирующую спираль. Пальцы медленно изгибались, цепляясь друг за друга, будто сплетая ткань реальности этого кошмара. Это видение длилось долю секунды и идеально-выглаженная реальность сомкнулась, возвращаясь на место. Эбардо по-прежнему сидел в кресле и наблюдал с привычной лёгкой улыбкой, а на стене позади него висел знакомый узор. Но знание в Джоне осталось горьким, отторгающим осадком. Джон перевёл взгляд на брата, наконец, увидел всё. Лололошка выглядел безумно, а в глазах плескалась ускользающая надежда. Он сжимал в одной руке ружьё. А другая… свисала безвольно. Рукав свитера изорван, а кожа рассечена в нескольких местах глубоко, до мяса, и в них, кажется, проглядывалось что-то поблёскивающее. Из порезов обильно капала кровь, успев образовать приличную лужу, пока он задержался на одном месте. Кровь стекала по коже ручьями, впитываясь в деревянные половицы. Джон понял: к нему вернулось знание о боли и как быстро она даёт ясность. В воздухе висело хрупкое, испуганное понимание. И тогда раздался голос Эбардо — спокойный, бархатный, но с металлической ноткой: — Крв га је пробудила, али језик га је осигурао. Эбардо не смотрел на них, только на Джона, обращаясь только к нему. Его слова ничего не объясняли, а скорее пугали. Лололошка, не раздумывая, схватил Джона за запястье окровавленной рукой. Тёплая, липкая кровь мгновенно запачкала кожу Джона, но он не одёрнул руку. Кровь — жгучая жизнь, разрезавшая кошмар, как резкий укол настоящего. Лололошка с животной ясностью держал крепко, несмотря на дрожь и слабость. Он дёрнул брата, отрывая от шока. Они выбежали из избы, с крыльца, выскакивая в серый, давящий свет дня. Лес довольно быстро позволил им покинуть себя. Они пронеслись к деревне, не оглядываясь, но чувствуя на спине тяжесть взгляда, что провожал их из тёмного проёма массивной двери. Лололошка смог остановиться только тогда, когда Лес остался позади, а перед глазами виднелось знакомое пятно Волги. Они дышали так, будто лёгкие вот-вот — и разорвутся. Джон выпрямился и оглядел брата вновь. — Твоя рука… — сдавленно выдохнул он, глядя на ужасающие, кровоточащие порезы. — Её нужно перевязать… Лололошка уставше покачал головой. — Всё в порядке… Она помогает мне видеть… Они добрались до Волги. Джон открыл багажник и Ло присел на край, свесив ноги. Ружьё он прислонил к борту рядом. Джон принялся шарить по груде их вещей, пока не нашёл старую, потрёпанную, автомобильную аптечку. Воздух холодный и влажный. — Дай руку, — тихо попросил Джон, доставая пинцет и бутылку с антисептиком. Лололошка молча протянул ему свою изуродованную руку. Она всё ещё липкая, и кровь кое-где уже запеклась. Джон взял его за запястье — осторожно, но твёрдо — и стал обрабатывать рану. — Что с тобой произошло? — осторожно спросил Джон, заглянув в лицо брата. Лололошка рассказал, в его голосе зазвучали истеричные нотки, будто он только сейчас понял всю абсурдность. — Радич… — тускло произнёс Джон, будто отказываясь верить. — Ты правда думал, что он твой отец? — Я не «думал», Джон. Я знал, — тихо поправил его Ло. — Лес вложил в меня это знание, понимаешь? Как будто это самая очевидная правда. Я был его сыном и он оставил мне завещание… Лололошка кивнул в сторону ружья. — И как ты выбрался? — Случайность, — Ло слабо и горько усмехнулся. — Я был в доме Радича, а там всё перевёрнуто, битые бутылки повсюду. Там ружьё висело на стене, я потянулся за ним. Поскользнулся, упал на осколки… — он устало взглянул на израненную руку, тихо шипя, когда Джон доставал глубоко застрявший осколок. — Боль была такая резкая… настоящая… Я просто понял в тот момент, что этот мужик мне никто. — Может быть, он мог предположить, что так будет? — произнёс Джон мысли вслух. Лололошка взглянул на брата, ловя его взгляд. Ло смотрел с хрупкой ясностью и зашептал: — …Не знаю, но тогда я понял, что должен вернуть тебя. Любой ценой. Джон вновь устремил взгляд на руку близнеца, вытирая кровь. Он, бережно и по привычке, поддувал на шипящую перекись. Рука с пинцетом дрожала, доставая крошечные, почти невидимые осколки бутылочного стекла, упрямо вонзившуюся в мякоть. Ло вздрагивал, когда сталь касалась живого мяса, но не издавал ни звука, лишь поджимал губы и сжимал другую ладонь в кулак. Тугая повязка легла на предплечье. Когда всё было закончено, Джон откинулся назад, прислонившись к стенке багажника. Близнецы взглянули друг на друга. Оба уставшие, измотанные. Джон помнил, что с ним было и вряд ли он признается когда-нибудь, что отдал Лесу дорогое воспоминание. Глупое, но такое тёплое. Он уже даже не мог вспомнить в общих чертах, что это за воспоминание, но сам факт, что он отдал нечто важное, будто предал его. Предал их. — Спасибо, Ло. Он только улыбнулся — лишь уголками губ. Тишина давит на уши. Тьму разрезал ослепительный белый свет. Он брызнул из чащи напротив открытого багажника, слепя и выхватывая из мрака их бледные, испуганные лица. Сердце обоих ёкнуло дикой, невозможной надеждой. Другие люди. Они тоже попали сюда… Фары, мигая, померкли и свет растворился в гуще. Лололошка схватил ружьё, перебинтованной рукой сжимая приклад покрепче. Они осторожно двинулись к погасшему источнику света, к призраку цивилизации, появившемуся во тьме. И они увидели машину. Она стояла в нескольких метрах от них, совсем близко. И это была… их Волга? Но не их. Краска растрескалась, осыпалась до ржавого металла, стёкла в паутине трещин и в разводах грязи. Колёса беспощадно спущены, одно и вовсе отсутствовало, а сама машина неестественно накренилась на ось. Салон пуст. На сидениях лежал толстый слой пыли, сквозь которую проглядывались знакомые вещи. Их вещи. Куртки, голубой шарф, пустая бутылка воды, пара рюкзаков… Но всё выглядело так, будто оно пролежало здесь долгие и долгие годы. Лололошка опустил ружьё, его опаска сменилась ужасным недоумением. Джон приблизился к машине, протянул руку и провёл пальцами по капоту. Пыль и грязь легли на кожу плотным, чёрным пятном. Так выглядело время, накипевшее на металле. Лобовое стекло треснуто — кривая, осколочная дыра, от которой по всей поверхности расходились трещины. И из глубин салона пробился хриплый, прерывистый звук — радио. Оно прошуршало, выплюнуло помехи, но включилось. «...и снова о загадочном исчезновении… — начал вещать безэмоциональный, профессиональный голос диктора. — ...братьев-близнецов, пропавших без вести во время автомобильного путешествия по Сербии осенью двухтысячного года. Несмотря на масштабные поиски, длящиеся вот уже десять лет, никаких следов не было найдено. Известно лишь…» Голос диктора продолжил перечислять версии, но они уже не слышали. Они стояли, вмороженные в землю. Радио вещало из две тысячи десятого года. Для внешнего мира они были пропавшими. Уже как десять лет. Лес показал им будущее. Или настоящее? Вдруг они тут заперты уже десять лет, но не помнят этого, застряв в вечном октябре? Лололошка обернулся назад, на их Волгу. Она стояла на своём месте: мёртвая, безмолвная, но целая, не поддавшаяся коррозии. Но теперь она казалась не более, чем иллюзией, как и всё остальное; временным пристанищем, которое однажды тоже превратится в ржавый гроб, у которого они стоят прямо сейчас. Дыхание словно оборвалось. Ружьё выпало из рук, глухо шлёпаясь на влажную землю. — Джон… — пусто прошептал Ло, почти задыхаясь от накатившей паники. — Мы… мы пропали… Слова повисли в воздухе, холодные и безнадёжные. Джон, всё ещё цепляясь за обломки хрупкой логики, потряс головой, стараясь смахнуть наваждение. — Нет, Ло, послушай… Послушай, мы ещё не пропали. Мы здесь, мы живы. Лес играет с нами, это не… — Мама… — перебил его Лололошка судорожным, почти сорванным голосом. — Она там переживает… Плачет, наверное, — он резко замолчал. Его лицо исказилось пустым ужасом. — Джон… Джон, а как она выглядит..? Вопрос повис между братьями липко и вязко. Сам вопрос нелепый и чудовищный. Джон открыл рот, набрав воздуха, чтобы выдать ответ, но портрет родителя отказывался проявляться в сознании. Как будто испорченная плёнка. В голове пустота. Джон силился вспомнить, лихорадочно перебирая обрывки, но ничего. Вообще ничего. Имя отца, его внешность… Кем он работал? А мама? Как зовут их общих друзей? Как выглядит их комната? Всё ускользало, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь смутное ощущение, что эти люди когда-то существовали. Или нет?.. — Я… я не помню, — прошептал Джон, пугаясь своего ответа. — Я не знаю… Беспокойный взгляд Лололошки метнулся на упавшее ружьё, а потом он стал копошиться в карманах своей куртки, что-то ища. В его руках оказался охотничий нож, который, судя по всему, прихватил в доме Радича. Небольшой, с толстым лезвием. — Ло, нет! — крикнул Джон, но было поздно. Но он уже успел закатать рукава куртки и свитера здоровой руки — он не хотел портить старания брата. И он не просто провёл острым лезвием по коже. Он с яростью полоснул себя по предплечью. Глубоко. Слишком глубоко. Сквозь плоть прогляделось что-то белое. Из разреза тут же хлынула тёмная кровь, льясь на пожухлую траву нескончаемой ниточкой. Лицо Лололошки исказилось не столько болью, сколько отчаянной попыткой ухватить надежду и здравый рассудок. Он смотрел на хлещущую кровь, как на единственное спасение от забвения. — Верни! — обессиленно взревел он куда-то вверх, обращаясь к Лесу. — Верни её!.. Всё верни! Цена прозрения оказалась слишком высокой. Глаза закатились, колени подкосились. — Джон… — успел он выдохнуть, прежде чем сознание начало уплывать. — Мне холодно… Он успел подхватить падающее тело брата. Джон опустился с ним на землю, прижимая к себе. Лололошка заметно побледнел и дыхание стало слишком поверхностным. Он мутно ощущал какое-то движение, а в ушах ватно звенело. Джон, придерживая рану своей ладонью, оттащил его к их Волге, ещё не успевшей постареть. Кровь залила и его тоже. Она тёплая и живая, и была единственным, что казалось настоящим здесь и сейчас. Джон усадил брата у колеса, прислоняя его спину. — Держись, — судорожно прохрипел Джон, встряхнув близнеца. У него отлилась кровь от губ, словно вся она сейчас вытечет из раны. Ло уже не слышал. Его сознание было не здесь. Где-то далеко, на грани. Нож, несложенный и окровавленный, лежал в кармане куртки. Лес стирал воспоминания и менял восприятие реальности. Джон понимал в этот момент, что они проигрывают прямо сейчас. Он шлёпал брата по щекам, стараясь выбить из него остатки разума куда-то поближе, к себе. — Ло! — отчаянно кричал он, стаскивая с себя одежду. Под свитером всегда была футболка, которая под лезвием охотничьего ножа стала лишь лоскутами ткани. — Лололошка, слушай меня! Не закрывай глаза! — Хо-лодно, — истощённо выдохнул Ло. В его помутневшем взгляде плавала пустота, но он был в сознании. Кровь продолжала хлестать из раны, заливая одежду и впитываясь в землю. Джон прижал сложенную в несколько раз ткань к зияющему порезу. Лололошка вымученно застонал, но не сопротивлялся. Жгут обернулся выше раны туго. Кровь, казалось, немного унялась. — Вот так… вот так… — бормотал Джон больше для себя, закрепляя повязку. Рана тоже оказалась замотана в ткань, прижимая концы потуже друг к другу. Зашивать раны Джон не умеет, да и нечем. Он поднялся, нацепил свой свитер обратно и принялся собирать сухие ветки в округе. Его руки царапало, но сейчас это неважно. Он вернулся к брату, подкапывая землю рядом и складывая туда ветви. В машине он нашёл спички в бардачке. Его пальцы дрожали, пытаясь высечь хотя бы искорку. Ветер упорно хотел затушить слабый огонёк, но вот треск и дым сменились горением. Маленькое, хрупкое пламя запылало, отбрасывая дрожащие тени от двух фигур. Джон подкинул ещё хвороста. Он присел рядом. Пламя крепчало, жадно облизывало хворост и в его свете Джон смотрел на лицо брата — искажённое страданием, но родное. Мысль вернулась на некоторое время назад. Джон пытался вспомнить любой знакомый образ. Из подсознания всплывали лишь дымчатые силуэты, лишённые всяких чётких черт. Имена ускользали. Он не мог вспомнить. — Джон… — слабо отозвался Лололошка. — Я ничего не помню… Никого… Только тебя. Джон уселся на его вытянутые ноги, накидывая на свои плечи куртку, как бы вытесняя весь холод подальше от Лололошки; заметил, что оранжевого шарфа больше нет. Он притянул брата к себе, роняя голову ему на плечо. Джон прислушался. Сквозь ткань свитера чувствовался слабый, но упрямый стук сердца — неровный, чертыхающийся, но живой. И прерывистое, но осознанное дыхание. Джон так и сидел, наблюдая за прыгающими от костра тенями. — Я тебя никогда не забуду, — голос Джона снизился до шёпота, боясь, что Ло услышит, как он сломается. Тихие, бесшумные слёзы стали горячо, почти болезненно стекать по коже. Это не рыдания и тело не содрогалось — он просто плакал, сжимая брата в объятиях крепче, но с отчаянной осторожностью, чтобы лишний раз не потревожить руки, зажатые между их телами. Джон старался сделать так, чтобы Ло не заподозрил, не почувствовал его слабости. Но Ло почувствовал. Даже сквозь туман кровопотери и надвигающегося забвения, он уловил содрогание. Его рука слабо пошевелилась, но на большее он не был способен — силы отсутствовали. Он смог только наклонить голову. Медленно, с трудом, потёрся щекой о висок Джона в безмолвном ответе, понятым и без слов. Я знаю. И я тоже. 11.10.2000 Время потеряло смысл ещё давно. Костёр прогорел до тлеющих угольков и теперь они просто переливались горячими бликами, отчаянно борясь со тьмой. Тепла угольки почти не источали. Но братья всё ещё сидели в прежней позе. Джона успокаивало то, что он мог слушать сердце близнеца. Чувствовать. Дыхание Лололошки выровнялось, но стало тихим — кажется, дремал. Джон не мог сомкнуть глаз в ожидании тусклого рассвета, который — он точно знал — ничего не изменит. И тогда Лололошка пошевелился. Слабый, но более шумный вздох, словно отчаянная попытка вдохнуть поглубже. Он медленно, с видимым усилием, приподнял голову. В потухшем свете его лицо всё ещё было бледным. — Прости… — голос Лололошки был хриплым шёпотом, который едва разорвал эту гнетущую тишину. — За то, что я… так поступил. Он сказал это так, будто это было не отчаяние, а взвешенный и осознанный поступок, за который теперь нужно нести ответственность. Джон отстранился от него и посмотрел. На этого измождённого, искалеченного человека, который почему-то находил в себе силы просить прощения за то, что стал жертвой; за то, что его способ борьбы оказался таким ужасным. Вместо слов Джон просто обнял его снова. Он не мог сказать вслух «я всё прощаю», потому что не хотел принимать эти слова от брата — ему нет причин говорить так. ...Тишина. Мягкая, бархатная. Последнее, что помнил Джон — это тяжёлое, но ровное дыхание Ло, треск остывающих углей и далёкий, холодный свет зари на горизонте. 13.10.2000 Провал, как вырванная страница. Сознание вернулось медленно, нехотя. Первое ощущение — тепло. Мягкость. Его накрывает тяжёлое, шерстяное одеяло. Запах… точно не дыма и не крови, нет. Чего-то уютного. Древесина, букета трав и чего-то сладковато-дурманящего. Полынь и мёд. Полынь и мёд. Джон мигом принял сидячее положение, с раздражением замечая, как же трескается голова. Будто лопаются нейроны. И вялое тело жутко ломит, будто он проспал сутки. Или больше. Обрывки памяти никак не собирались воедино. Где Лололошка? Он оглядел комнату. По-прежнему крошечная, аскетичная комнатка. Распятие над головой. Окно напротив, за которым было светло. Дверь. Зеркало. Потухшая свеча на блюдечке. В дверном проёме, абсолютно бесшумно, из самых тёмных сгустков возник Эбардо. Но лишь метафорически — он лишь бесшумно отворил дверь. — Добро јутро, Господине мој. Или већ вече? — произнёс Эбардо по-прежнему мягко, лаская уши. — Време овде... тече својевољно. Джон невольно перевёл взгляд на окно — за стеклом лес начал сгущаться в сумерках. И он хотел что-то спросить, но слова застряли в горле острым комом. Да что уж говорить — слова путаются в голове, мешаются воедино, накладываются друг на друга, создавая нечитаемый шифр. Его разум словно скользил по льду, где не за что ухватиться, но можно легко упасть и провалиться в забвение. Эбардо улыбался. В этот раз ласково, по-отечески. Заботливо? — Тако сте се заволели моју кућу... Посебно овај кревет, — он склонил голову. — Сам сте му се вратили. Тражили сте мир. И нашли сте га. «Нет… — мысленно возразил Джон во мгновение ясности. — Мы были у машины… Я держал…» Мысль не нашла завершения. Она расплывалась чернильным пятном, края рассеянные. Знакомый образ бледнел, смещаясь на смутное ощущение тревоги, которая уже не имела формы и причины. Запах медовой полыни становился только гуще, вязко заполняя лёгкие. Веки налились свинцом. В ушах громко и ватно отдавалось лишь собственное дыхание — тяжёлое, сбитое. Он не мог сопротивляться. Нет сил. Да и зачем? Тело само повалилось назад, на подушку. Джон успел только подумать о том, что забыл что-то важное. Нечто, связанное с дорогим к сердцу. С кровью. Со стремительно ускользающим теплом… и с тем, как кто-то потёрся щекой о его висок. Ничего уже не имело значения. Ничего. Тёмные, тёплые воды сна сомкнулись над ним, унося туда, где нет ни боли, ни страха, ни памяти. Только тихий, ласковый шёпот Леса: «Спавај. Ти си код куће.» 14.10.2000 Воздух в комнате стал гуще, тяжелее, будто его выпаривали из корней ядовитых трав. Сладковато-горький запах тлеющей полыни и чабреца висел плотной пеленой, пропитывая одеяло, волосы, лёгкие. Этот дым не просто пах — он менял сознание, делая границы между сном и явью размытыми, податливыми. В дверном проёме, беззвучно возникнув из колеблющейся дымки, стоял Эбардо. Силуэт его казался выше и тоньше в полумраке. Но главное — на его сцепленных руках, как на живом постаменте, сидела маленькая, белоснежная козочка. Она была до неестественности идеальна, будто вырезана из мрамора или слеплена из первого зимнего снега. Шерсть отливала в дымном воздухе матовым перламутром. Тёмные, горизонтальные зрачки, похожие на щели в иной мир, были неподвижны. Она не блеяла, не дрожала, не шевелила ушами, но было ясно — она дышит. Эбардо смотрел на Джона, и его зелёные глаза в полутьме светились ровным, фосфоресцирующим светом, как у лесного зверя. Или Джону кажется. В любом случае, это не вызывает у него вопросов. — Покров дан долази, Господару мој... Джон почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий ужас. Само слово «Покров» с уст Эбардо звучало зловеще, обещая удушающее покрывало, которое вот-вот набросят на весь мир. И эта мысль не вызывала отторжения — даже наоборот. Джону хотелось понять всё и сразу, лицезреть Покров день воочию. — Шума се облачи у нови плашт. И ми морамо да учинимо исто. — Эбардо протянул свободную руку и провёл ладонью по шерсти козочки. Та не дрогнула, не проявила ни малейшего признака жизни. Он сделал шаг вперёд, и неподвижная фигура в дверном проёме словно вобрала в себя всё пространство комнаты. Тихий скрип половиц под его босыми ногами звучал громче, чем любой стук. Джон, сидевший на краю постели, наблюдал за ним. — Крв и млеко... — начал он, и слова его, произнесённые нараспев, висели в продымленном воздухе как струны невидимой арфы. — Его взгляд скользнул по безупречной шерсти козочки. — Два тока. Један храни, други... отвара очи. Један је благослов земље, а други... благослов оних који је чувају. Эбардо склонил голову вбок, поглаживая шерсть животного на его руках. — Да би се плодност вратила земљи, старије мора дати снагу млађем. Да би се круг затворио, мора се отворити пут... — он посмотрел на Джона, и в его взгляде не было ни угрозы, ни просьбы. Лишь спокойная констатация закона, столь же неумолимого, как смена сезонов. — Его губы тронуло подобие улыбки. — Пут се отвара оштрицом. А сила тече крвљу. Он снова посмотрел на свою руку, и его голос стал тише, интимнее, полным жуткого доверия. — Ти ћеш бити моја десна рука, Джон. Ти ћеш прелити стару крв у нову чашу. Тишина повисла следом за его словами, густая и звенящая. И в этой тишине внутри Джона что-то дрогнуло. Словно отголосок. Глухой удар в стекло забвения. Он попытался ухватиться за него — что это было? Чьё-то горячее дыхание на виске… Образы не приходили. Была лишь смутная, беспокойная пустота, будто в его разуме вырезали целый пласт и аккуратно зашили края. Он знал, что должен был что-то помнить, но чем сильнее он пытался вглядеться в эту пустоту, тем большее странное спокойствие накатывало на него. Воспоминание, будто раскалённый уголёк, жёг изнутри. А тут, в этой комнате, так легко. Прохладно..? Пальцы, которые он непроизвольно сжимал, разжались, отпуская незримую тяжесть. Эбардо наблюдал за ним, и в его взгляде читалось глубокое, бездонное понимание. — Не мучи се успоменом која не жели да буде позвана, Господине мој. — прошептал он, и его голос был похож на шелест опавших листьев. Джон смотрел на него и последние попытки сопротивления таяли, как воск от пламени свечи. Он чувствовал, как та неизвестная, важная вещь, которую он забыл, наконец, отпускает его. И это было не страшно — это было облегчающе. Он позволил плечам расслабиться, ощутив, как волна апатичной теплоты разливается по телу, смывая последние следы тревоги. — Оне које Шума прихвати, она и ослободи. Ослободи терета. Ослободи бола. Оно што је било важно јуче, данас је само прах под Покровом. — он медленно покачал головой, и белая козочка на его руках казалась воплощением этой чистой, нетронутой пустоты. Джон смотрел на него, и последние попытки сопротивления таяли, как воск от пламени свечи. Он чувствовал, как та неизвестная, важная вещь, которую он забыл, наконец отпускает его. И это было не страшно. Это было... облегчение. Эбардо повернулся, чтобы уйти, унося с собой своё живое подношение. Его фигура растворилась в дыму, и лишь его голос доплыл из гостиной, тихий и окончательный: — Сутон доноси Покров. И Джон понял, что он не просто не может вспомнить. Он больше не хочет. Тишина была куда милосерднее.

…

Дурманящий сон выводился из организма тягуче-медленно, постепенно. Он не видел, не знал и не помнил, как оказался на ногах. Впереди, всё ещё в расфокусном взгляде, шла другая фигура, направляя и требуя идти за собой. Но это было не то требование грубым голосом и хлёсткими словами. Это было требование изнутри, само тело хотело этого. С каждым десятком секунд, Джон будто больше осознавал действия. Оказывается, он несёт в руках ту самую козочку, что с утра..? С утра? Вчера? Неважно. Неважно. Козочка, безмолвная и неподвижная, тёплая, смирно сидит на руках, словно специально для этого выдрессированная. Джон даже освободил одну руку, чтобы коснуться её, почувствовать мягкую шерсть. Она действительно такая мягкая и шелковистая, будто и ненастоящая. Но её сердце бьётся. Спокойно и размеренно. Она не боится. Джон тоже не боится. Да и должен ли? А чего? Наверное, и нечего. Точно нечего. Он ступал по протоптанным следам фигуры впереди, точь-в-точь повторяя шаг. Если бы Джон не слышал хруст опавшей листвы под ногами, то мог бы подумать, что и не касается земли вовсе. Влажный воздух ласково, приглашающе целовал кожу. Заметил на себе рукава льняной рубахи. Они шли к реке. Чёрная вода неподвижна и молчалива. Зеркальная поверхность отражала свинцовое, низкое небо. Луна яркая, почти ослепляет своим светом. И она в гордом одиночестве повисла там, вытесняя все вкрапления звёзд. И это правильно — она главная здесь. Тропа, ведущая к берегу реки, была обступлена в два ряда неподвижных фигур, облачённых в длинные, тёмные плащи с капюшонами, что скрывали лица. Они все были так похожи, словно выцарапанные из одного дерева и слепленные одной глиной. Фигуры в чёрном расступались перед ними, словно приглашая, и бормотали. Голоса сливались воедино, создавая непрерывный гул, наполненный шипящими и гортанными звуками. От этого в воздухе застыла вибрация, проходящая в самое нутро. Джон шёл по этому коридору, не стараясь высмотреть лица из тьмы. Но чувствовал на своей спине взгляды. Ожидающие, наблюдающие, оценивающие. Холод, исходящий от воды, просачивался под кожу. Эбардо замер у самой кромки мёртвой воды. Чёрная гладь лежала перед ним и он, казалось, вот-вот ступит туда, но вместо этого он медленно обернулся. Все голоса разом стихли, как по немому приказу. Повисла неприятная, звенящая тишина. Джон смог разглядеть украшение на шее, которого ранее не видел. Поверх льняной рубахи Эбардо висело украшение, отлитого из тёмного металла. Искусная ручная работа. Украшение инкрустировано причудливой мозаикой из костей мелких животных, переплетённых с ниточками серебра. В центре, в переплетении стилизованных виноградных лоз и колосьев, сидел двухглавый орёл. Каждая его голова впивалась клювом в крылья, образуя замкнутый, болезненный круг. Из-под птицы свешивались три длинных, тёмных пера на перевязанных в причудливом узоре нитях вместе с сушёным шиповником. Эбардо ждал, не сводя взгляда. Размеренным, почти нежным, движением, он снял с себя украшение через голову. Металл на мгновение зацепился за его волосы, что Джону показалось, что он услышал шелест протестующего дерева. Эбардо приглашающе протянул украшение. Джон покорно склонил голову, позволяя надеть на себя. — Носи тежину Покрова, Господине мој, — тихо, но слышимо, прошелестел Эбардо. Шею охватил тягостный вес металла, но это было так желанно. Он провёл пальцами по украшению, чувствуя узор виноградных лоз и пшеничных колосьев. Джон не заметил, как у Эбардо в руках оказалось два других предмета. Первый — глиняный кувшин, простой и безликий; другой — ритуальный кинжал с с костяной рукоятью и тонким, узким лезвием. Безмолвная тишина стала густой и плотной, как смола. И даже ветер не смел шелестеть листвой, не смел нарушать всю сокровенность момента. Эбардо поднял кинжал, лезвие блеснуло ярким отблеском и плавно, почти нежно вошло в брюшко козочки. Она не дёрнулась и не заблеяла, было слышно лишь как лезвие разрезает плоть. А вместо крови… хлынуло молоко. Густое, белое и неестественно яркое в этом мраке. Оно лилось ровной струёй и казалось бесконечным. Ни капельки крови. Эбардо поднёс кувшин, наполняя его молоком ровно наполовину, после чего забрал животное из рук Джона, передавая в безликую толпу. Их чёрные плащи, словно болотная трясина, поглотили мягкое, белое пятно. Тогда Эбардо передал ему кинжал рукоятью вперёд. — Сада, Господине мој... — его шёпот был похож на скрип старого дерева. — Он, отставив в ноги кувшин, поднял свои руки, повернув их ладонями вверх, обнажив внутренние стороны предплечий. — Скини Покров старог света. Пропусти крв новог живота. Джон послушно взял кинжал. Им движила лишь слепая необходимость. Лезвие коснулось кожи Эбардо. Кровь не хлынула сразу. Джон вёл лезвием с хирургической, филигранной точностью, срезая лоскуты кожи. Кажется, он удивился своим умениям — он же нигде такому не учился. Кожа отделялась с тихим, шелковистым звуком, обнажая мокрое, живое мясо. С каждым новым срезом, с каждой каплей крови, что стекала с ладоней Эбардо прямиком в кувшин, луна менялась. Её свет теперь был отнюдь не серебристым. Луна наливалась кроваво-красным, живым цветом. Теперь холодный свет был красным, жадно обнимая всё вокруг. Звенящий воздух застыл. Он и не двигался. Руки Эбардо изувечены. На его лице выражается только благоговейное одобрение, наблюдая за Джоном. За его сколотой личностью, на влияние своего Леса. Кувшин наполнился до краёв. Молоко и кровь зловеще смешались воедино. — Нек се Покров обнови! — голос Эбардо прозвучал громким эхом в тишине. Казалось, что всё вокруг внемлет ему. Он поднял кувшин, не проронив ни капли, и поднёс к губам, отпивая долгим, размеренным глотком. На губах остался только влажный след. Он опустошил треть сосуда, а на лице, освещённым красным, мелькнула тень чего-то жаждущего. Эбардо протянул кувшин: — Твој ред, Господине мој. Прими своје место под Покровом. Кувшин тяжёлый и тёплый. В нос врезался сладковато-медный запах, исходящий от горлышка. На вкус — как расплавленные, ржавые гвозди в приторном молоке. Это не было отвратительно, скорее — нечто давно забытое, как мутное воспоминание из детства. Забытое и ненужное. Луна, кажется, вспыхнула ярче, будто сгорая от отчаяния. Покров обновился.