Явление проблемного бедствия

Пурпурное небо Преисподней медленно темнело, уступая место ночи, но здесь, высоко в горах, было светло. Густой, молочно-белый пар поднимался от каскада бассейнов, смешиваясь с прохладным горным воздухом и мягким свечением магических фонарей, расставленных вдоль каменных уступов. Вода, насыщенная энергией самих гор, была не просто горячей — она была живой. Она проникала в каждую пору, изгоняя усталость, накопленную за дни тренировок, битв и бессонных ночей. В верхнем, самом просторном бассейне, воцарилась напряженная тишина. Киба, сославшись на необходимость, тактично удалился несколько минут назад вместе с шатающемся Гаспером Осталось трое. Азазель, лениво откинувшись на каменный бортик, всё с той же кривой усмешкой потягивал саке из плавающего рядом деревянного бочонка. Джин лежал, полностью расслабившись и закрыв глаза, наслаждаясь редким моментом физического покоя. И Иссэй. Иссэй Хёдо был похож на перезрелый помидор. Он был красным. Абсолютно весь. От корней волос до кончиков пальцев ног. Жар источника, смешанный с чистым, незамутнённым смущением от недавнего разговора о его «мотивации» и присутствием двух существ, чья аура давила, как горная порода, превратил его пребывание здесь в изощрённую пытку. Он пытался продержаться. Он отчаянно пытался доказать, что он, будущий Король Гарема, может выдержать ту же температуру, что и лидер падших ангелов и этот невыносимый блондин. Но его человеческое (пусть и демоническое) тело сдавалось. Жар проникал до самых костей, голова кружилась, а каждый вдох обжигал лёгкие. Он бросил мученический взгляд на Джина. Тот лежал так, будто собирался провести здесь вечность. В какой-то момент Иссэй понял, что больше не может. Честь честью, но он рисковал свариться заживо. —...Жарко, — прохрипел он, с трудом поднимаясь на ноги и хватаясь за бортик. Вода неохотно отпускала его, стекая по багровой коже. — Джин, ты... ты идёшь? Джин приоткрыл один глаз. — Не-а, — лениво протянул он. — Посижу ещё. Только нагреваться начал. Лицо Иссэя скорчила гримаса отчаяния. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как его самооценка пробивает дно источника. Под весёлое хихиканье Азазеля он, пошатываясь, выбрался из воды и поплёлся в сторону раздевалки. Когда шаги Иссэя затихли, в бассейне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды, стекающей по камням, и отдалёнными звуками ночной жизни Преисподней. Пар снова сгустился, скрывая их друг от друга, оставляя лишь два силуэта в молочной дымке. Джин снова закрыл глаза. Он был один на один с Азазелем. С той самой целью, ради которой он вообще ввязался в эту поездку. — Выпьешь? — голос лидера падших прозвучал неожиданно близко. Джин открыл глаза. Азазель, всё с той же ленивой усмешкой, глазами указывал на плавающий поднос. Рядом с бочонком стояли две пустые фарфоровые пиалы. Он подтолкнул поднос по воде в сторону Джина. Предложение было не просто знаком вежливости. Это было приглашение к разговору на равных. Джин на мгновение задумался, а затем сел, подтягиваясь ближе. — Почему бы и нет? Азазель взял одну пиалу, ловко зачерпнул из бочонка тёплую, ароматную жидкость и протянул поднос Джину. Джин повторил его жест. Азазель молча кивнул ему, словно предлагая тост, и одним глотком осушил свою чашу. Джин последовал его примеру. Он поднёс пиалу ко рту, вдыхая густой, сладковатый аромат с лёгкими фруктовыми нотками. «Давно это было…» — промелькнула в голове отстранённая мысль, отголосок прошлой, давно забытой жизни, где алкоголь был обыденностью, а не тактическим инструментом. Он выпил. Рот приятно обожгло, и по горлу вниз покатилась волна чистого, согревающего огня. Это тепло немедленно растворилось во всём теле, смешиваясь с внешним жаром источника. Эффект был поразительным. Тело, и так расслабленное, погрузилось в состояние абсолютного комфорта, согреваясь одновременно изнутри и снаружи, а вот разум, наоборот, стал кристально ясным и острым. Он шумно выдохнул пар. — Хорошая штука. — Демонический эксклюзив, — хмыкнул Азазель, снова наполняя обе пиалы. Он поставил свою на поднос и оттолкнул его обратно к Джину. — Только ради этого стоило заключать мир с Сазексом. Их виноделы творят чудеса. Джин забрал свою чашу и оставил поднос дрейфовать между ними. Они пили молча несколько минут, наслаждаясь моментом. — Итак, Изаёя Джин, — заговорил наконец Азазель, нарушая тишину. Его тон был таким же непринуждённым, как если бы они сидели в баре, а не в горячем источнике на вражеской (условно) территории. — Как тебе наша Преисподняя? Не считая драконов на входе? Понравилось пурпурное небо? — Слишком много фиолетового, — честно ответил Джин, делая ещё глоток. — И архитектура вычурная. Но в целом, жить можно. По крайней мере, здесь теплее, чем в моей старой квартире. Азазель рассмеялся. — Прагматично. Мне нравится. Значит, дом, который тебе отвалил Сазекс, пришёлся по вкусу? Не жмёт золотая клетка? — Клетка — это состояние ума, а не место жительства, — философски заметил Джин. — Пока она позволяет мне делать то, что я хочу, меня устраивает и золото. — А чего ты хочешь, Изаёя Джин? — взгляд Азазеля стал острее, проницательнее. — Ты разнёс Райзера, напугал до икоты мою старую гвардию, подрался с Белым Драконом, нахамил лидерам трёх фракций, а теперь сидишь здесь и пьёшь саке, как будто так и надо. У тебя должна быть какая-то цель. Власть? Слава? Или ты, как наш юный друг Иссэй, просто ищешь… вдохновения? Он сделал явный намёк на женские прелести, ожидая реакции. — Мотивация Иссэя — это отдельный клинический случай, — ровно ответил Джин, игнорируя провокацию. — Я до сих пор не уверен, что этот его взрывной рост силы не закончится так же внезапно, как и пубертат. Азазель оглушительно расхохотался, чуть не расплескав саке. — Ха! В этом что-то есть! Признаю, ставка на гормоны — рискованное предприятие! — он отсмеялся и снова наполнил чашу. — Но ты не прав в главном, Джин. Отчасти я с тобой согласен. Это примитивно. Это пошло. Это до смешного просто. Он сделал глоток, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Но именно поэтому оно и работает. Это чистейшая, незамутнённая мотивация. В ней нет двойного дна. В ней нет сложных идеалов, которые можно сломать или подвергнуть сомнению. Он не сражается за «мир во всём мире» или «справедливость». Он сражается за то, что считает самым ценным, — за грудь Риас Гремори. И это делает его абсолютно искренним. А искренность — это топливо, которое Ддрайг понимает лучше всего. Ты можешь сокрушить армию, ты можешь разрушить веру, но ты не можешь победить простое «Хочу!». Пока он этого хочет — он будет становиться сильнее. Именно поэтому он здесь, а десятки других, более талантливых, давно сгинули. Джин слушал его, слегка склонив голову. Логика в этом была. Своеобразная, но железная. — Да-да, — протянул он, делая вид, что эта тема ему надоела, хотя на самом деле он просто ждал подходящего момента. — Философия извращенцев — это, конечно, увлекательно… но говоря о системах и мотивациях… Он сделал паузу, и Азазель тут же подался вперёд. Он поймал наживку. — Я тут недавно наткнулся на одну твою книжную работу, — небрежно продолжил Джин. — «Система Священных Механизмов: Анализ, Классификация и Аномалии». Довольно занятное чтиво. Глаза Азазеля загорелись. Это была его стихия. Это было то, что он любил больше женщин и выпивки. Исследования. — О? — протянул он, его голос мгновенно утратил всю леность. — И что же такой… экземпляр, как ты, нашёл в сухой теории? Учитывая, что ты сам являешься ходячей аномалией, которая в эту теорию не вписывается от слова «совсем». — Именно поэтому она меня и зацепила, — Джин пододвинул к себе плавающий поднос и сам налил саке им обоим. Они незаметно сдвинулись ближе, пар вокруг них словно стал плотнее, создавая импровизированный кабинет. — Я пытался понять логику создателя. Это ведь была работа Бога, верно? Вся эта система с артефактами в душах людей. — Верно. Его величайший и, возможно, самый опасный проект, — кивнул Азазель, полностью погрузившись в беседу. — Так вот, — продолжил Джин. — Вся система кажется гениальной, но у неё есть фундаментальный изъян. Привязка. Ты сам пишешь, что Механизм крепится к душе, но проявляется через тело и эмоции носителя. Это создаёт конфликт. Носитель может быть слаб. Его тело может не выдержать. Его эмоции могут привести к саморазрушению вроде Джаггернаут Драйв. Это неэффективно. Это костыль. Азазель смотрел на него, не мигая. Это был не просто праздный вопрос. Это был анализ системного архитектора. — И у тебя есть предложение получше? — с иронией спросил он. — Скорее вопрос, — Джин сделал глоток. Они оба уже были слегка пьяны, и это раскрепощало. — Почему? Зачем вообще нужен носитель, тело, вся эта биологическая оболочка? Почему нельзя было встроить Священный Механизм — ту же душу Ддрайга или Альбиона — напрямую в человеческую душу в момент её создания? Не как «приложение», а как часть «операционной системы»? Интегрировать их на фундаментальном, концептуальном уровне. Это сняло бы все проблемы с контролем, отторжением и физическими пределами. Это было бы… идеально. Азазель замер с пиалой на полпути ко рту. Его пьяная усмешка медленно сползла с лица. Он уставился на Джина так, словно тот только что озвучил самую еретическую и самую гениальную мысль, которую он слышал за последние несколько тысячелетий. Он поставил чашу на поднос. Его взгляд вмиг протрезвел. — Потому что это… — Азазель медленно подбирал слова, его мозг лихорадочно заработал. — Это концептуально невозможно. — Почему? — Ты не понимаешь, о чём говоришь! — Азазель подался вперёд, вода в бассейне пошла волнами. — Ты говоришь не об улучшении системы, ты говоришь о создании бога! Душа — это абсолют. Это чистая концепция, первооснова. А Священный Механизм, даже Лонгин, — это… это программа. Сложный, невероятный, но всё же инструмент, написанный на божественном коде. Ты не можешь вписать программу в саму суть процессора, который её же и будет исполнять! Он жестикулировал, расплёскивая саке. — Система использует душу как источник питания, как батарейку! Она крепится к ней! Но она работает через интерфейс, которым является тело и сознание носителя. Попытка встроить Ддрайга напрямую в архитектуру души… — Азазель потёр виски. — Это вызвало бы фундаментальный парадокс. Система, пытающаяся переписать собственный исходный код в реальном времени. Это как если бы молоток начал перестраивать руку, которая его держит, во время удара. Это… это привело бы к коллапсу. К аннигиляции и души, и дракона. Бог был гением, но даже он не мог нарушить фундаментальные законы, которые, возможно, сам же и создал. Это… просто невозможно. Джин молча слушал его страстную тираду. Он всё понял. Невозможно. Концептуальный предел. Его сила, которая работала по-другому, которая, казалось, и была частью его души, снова выпадала из общей картины. Они сидели в тишине. Азазель тяжело дышал после своей лекции. Джин задумчиво вертел в руках пустую пиалу. Они оба были пьяны — один от алкоголя и возбуждения, другой — от информации. — Значит… невозможно, — тихо повторил Джин. — Интересно. Он поднял взгляд на Азазеля, и в его глазах блеснул холодный огонёк исследователя, нашедшего новую, ещё более сложную загадку. — Тогда, Азазель, у меня есть ещё одна теория… А что, если кто-то уже попытался это сделать и успешно?