степень искренности

      Очередная тусовка – просто сменившийся бэк с массовкой. В Кислове несколько бутылок пива, пара коктейлей, скуренный косяк и необходимость во что бы то ни стало выпихнуть из своей башки Борю Хенкина. Он в своих размышлениях так и завис на стадии «я проебался», дальше дело даже со скрипом не шло. Что в таких ситуациях делают обычные люди? С условием, конечно, что они школьники с плохо контролируемой агрессией, вдруг осознавшие себя пидорами там, где это не просто зашквар, а полный пиздец.       Даже до стадии «я поебался» дойти было непросто. Очень хотелось скинуть по привычке часть ответственности, а лучше всё, на Хэнка. Это ведь он начал, он сказал, он сделал. Но, если мыслить простыми категориями, а без подпитки со стороны эмоций иногда даже получалось, это Киса начал, сказал и сделал. Боря был рядом всю Ванину сознательную жизнь. Въелся в подкорку, остался мозолями, шрамами, его лучшими и худшими воспоминаниями. И терять это всё в одночасье оказалось не по силам.       Улыбка на его лице даже не карикатурная. Вполне искренняя и лишённая всяческого подтекста. Кисе хорошо, насколько может быть хорошо с опустевшей головой, где наконец-то поселился белый шум вместо бесконечных вопросов. Борю он замечает не сразу, замирает на мгновение лёгким удивлением. Вроде бы сейчас нужно отвести взгляд, разойтись по разные стороны комнаты. Вроде бы это их нынешний план на жизнь. Но опиаты в крови имеют на этот счёт другое мнение.       Боря стоит в компании Локона, Ритки и её Леджера внутри коттеджа, но только обрывки фраз падают в сознание незначительным мусором. У него в ворохе своих мыслей достаточно, хоть выгребай и сжигай. Меж губ косяк, одолженный у Гендоса, в руке адская смесь из химии, приправленной градусом. Ему прикольно. Он даже уголок губ дёргает, что-то отвечает невпопад, делая глоток пойла. Ему похуй примерно на всё и всех, не похуй только зацепиться глазами за знакомый силуэт. Главное, чтобы обратно коктейль не вылился.       — Хенкин, ты чё, уже готов? – орёт Ритка сквозь музыку и весело подмигивает.       — А чё, нельзя? – тянет Боря гласные. – Твой этот… как его там… Тоже уже угашеный.       Главная цель – насвинячиться и отражаться в стенах чужой хаты смазанным воспоминанием.       Лица вокруг, фигуры, как восковые, расслаиваются в красно-голубых тонах. Хэнку такие спецэффекты на пленках иногда нравились: выходило стильно, отдавало ретро. Сейчас бы в целом уловить и сфокусировать взгляд на стоящих рядом одноклассниках, но в этом угаре он цепляет только повышенные звуки, голоса и блестки на Риткином лице. Локона снова прорывает на манифест о чьих-то правах, какую-то философию и нелюбовь к Паше. А не поговорить ли ему с Мелом? Устроили бы дискуссионный клуб, где смерть была бы выведена цитатой на стене – пожали руки и разошлись. Единственная проблема в том, что Локон бы всегда проигрывал.       Хэнк роняет внимание в толпу, там веселье, игры, танцы, такое же, как у него месиво в пластиковых стаканах и знакомые лица. Потеряться в этом всем и не думать, даже не касаться краем мысли о том, что где-то здесь затесался Кислов. У того вся любовь к впискам умещается в таблетке и банке алкоголя. Где-то на дне такой же жестянки теперь болтаются их похеренные чувства.       — Борь, а хочешь, я тебя с кем-то познакомлю? – не унимается Рита, пока удавкой висит на своём новеньком пацане. Леджер еле на ногах держится, переминается и пялит на всех по очереди. Как скоро его заебёт изображать из себя причастного, Хэнк бы спросил на ответной язве, но у него язык еле стыкуется с алфавитом. Надо дозировать.       — А я уже познакомился. Мне хватает.       Хватило. Никем не заменить – пересадке не подлежит.       На очередной затяжке блаженного релакса он вдруг видит Ваню. Привычного такого, в своём модном свитшоте, с растрёпанными кудрями на глазах. Ему кажется. Одурманенный мозг подкидывает то, о чём думать не хочется, но упорно лезет в голову назойливым «только бы не». Просто Боря не знает, что делать в ситуации, когда слов не осталось. Они же все отражаются на избитых телах и в ненавистном молчании. Передаются физически в фантомном восприятии той оставшейся боли на багровом песке.       Кузнецова не успевает вырвать из него детали, хотя любопытство горит в глазах почти безумное. Киса неровной походкой добирается до неизменной троицы, не считая собаки в виде ухажёра Ритусика. Тормозит собой её реплику, падает в их компанию неожиданным элементом и рушит закрытую идиллию из чужих сплетен. Возмущение тонет где-то на задворках.       — Ты посмотри-ка, все в сборе, и даже Хита Леджера с собой притащили.       Широко раскинув руки с намереньем объять необъятное, Киса неловко заваливается вперёд, утыкаясь лбом в мягкое, до боли знакомое и родное. Запах с зипки давно выветрился или он весь его снюхал, стыдливо даже от себя пряча шмотку под подушку на утро. А тут он такой отчётливый, его так много: заполняет ноздри, пробирается в самую глотку.       Хэнк инертно прилипает к стене, а содержимое стаканчика выплёскивается за края, когда Ваня кроет своим телом, наваливаясь. Он чувствует короткие вдохи через одежду, но не успевает сопоставить происходящее с реальностью – перед глазами только розоватый туман, симптоматика от ушибов и разноцветные круглые пятна. Киса разворачивается, давит на плечо и тут же открывает рот, чтобы сломать его внутреннюю монотонную конструкцию, полностью заменяя собой. Он же всегда так делает. Специально или нет. Икнув, Ваня смотрит на него так, будто видит впервые, улыбается.       — Да это же мой самый лучший друг, Боря мать его Хенкин, – цепляется локтем за Борину шею, смотря поочередно на каждого в их небольшой компании. Будто бы за пределами никого и нет, не шумит музыка, не дрожит пол.       — А вы знаете, на что Хэнк готов ради меня, своего лучше друга? Вы просто охуеете, отвечаю, – голос понижается до заговорщического шёпота. Кислов выдерживает театральную паузу. Не паясничает, просто забыл, что хотел сказать дальше. Врёт. Он просто подумал, может ли позволить себе сказать это. Думать категорически не нравится, ведь всякий раз он додумывается не в свою пользу. На него смотрят, кажется, даже с интересом.       — Этот парень, да он жизнь за меня отдаст, если придётся, представляете? – глаза Вани блестят, зрачки расширенные, чёрные, в них бликами отражается происходящее вокруг. Сердце грохочет, затмевая басы.       Боря хочет сжать стаканчик в кулаке так, словно это Ванина шея. Заглушить голос, который не слышал несколько суток и почти смирился с тем, что он не проигрывается в голове на постоянке. Чтобы эти пьяные слова не ковыряли поджившие раны. Но куда там. Кислова опять несёт под воздействием, не заткнуть. А у Хэнка что-то под ребрами скрипит острым по ровной глади. Не был бы он так вмазан, Киса бы ещё раз получил за эту провокацию дополнение к синякам. Просто Кисе очень везёт по жизни. Тут сделка удачно сложится, там мент откосит, здесь оценки за списывание вытянут. А там и с лучшим другом до гроба пососаться можно. Охуенно.       — Кислов, ты придурок, – Рита хватает свою псину и утягивает танцевать. Киса провожает их мутными взглядами и кивками, мельком только скосившись на Локона.       — А ты чё встал, проваливай.       Никто не оценил перформанс. Видимо, сочли, что наркотики, как с постулатов на плакате – зло, и нужно от этого держаться подальше. Сваливают тусоваться, оставляя их наедине в этом углу, где посреди шума прячется искренность.       На самом деле, Боря понимает, чё Ваню так несёт. Не смирился, походу. Как и он сам. Не знает, куда девать себя с этой виной и ежедневным напоминанием о том, как они отстойно разошлись. Так и стоит прижатый между ним и стеной, теряясь в важной мысли, на которую нет ответа.       А Кису от алкоголя так не развозит, как от присутствия Хэнка. Будто он дозу не получал неделями и сейчас дорвался: суставы подрагивают, губы тоже, он нервно дёргает коленкой. Боря выглядит непривычно – бледно, разморено. Был бы Ваня чуть трезвее, может с иронией бы отметил, по чьим стопам Хэнк ровно двигается. А так только утыкается снова в его плечо лбом, втягивает носом запах шумно.       — Дружище, сто лет тебя не видел, куда пропал, – бормочет Ваня невнятно, отрывается от плеча Хенкина, суёт нос в его стакан с чем-то ярким, красочным, пахнущим химией и ягодками. Киса любит ягодки.       Алкоголь развязывает Ване язык, вскрывает консервным ножом незаживающую душу. В груди снова неприятно давит животным страхом. Как будто барьер поставили и через него не переступить. Барьер к Боре, к которому до ужаса хочется, даже наплевав на гордость. Он с ней уже и так пошёл нахуй. Киса, может быть, одного бы Хенкину только никогда не простил – той попытки решить за двоих, от которой в ушах гремит раскатом.       От накрывшей потребности отдать миру невысказанное чешется язык, давит на связки воздухом. Ваня сдаётся. В темноте и бликах не видно, но он жмётся лицом в чужую шею.       — Умер, – улыбается Хэнк, шутка кажется ему очень подходящей, дополняет чужие реплики, – за лучшего друга.       На Боре обычная серая толстовка, не постоянный синий трешер. Ваня назвал бы её унылой, не подходящей для вечеринок. Но какая разница, на ней отсутствуют следы крови – можно расслабиться. По телу вибрация то ли от музыки, то ли от очередных слов на пьяном выдохе у самого кадыка. Холодный Кисин нос, как маленький укол адреналина прямиком в грудь и дополнительная капля в жестокий коктейль.       — Хэнк, я готов извиниться, – у Вани эти слова в голове Бориным голосом или он всё же сказал это вслух? Странное ощущение, будто это уже случалось или обязательно должно было случиться. Киса больше не улыбается, он дышит родным запахом так, что почти задыхается от перенасыщения. Боится не успеть надышаться. И отстраняется-то сам лишь потому, что не хочет, чтобы оттолкнули. Он и так уже «предатель». Он и так уже «снова» всё испортил.       Ване кажется, что вся Вселенная держится на одной-единственной оси. Она скрипит с натугой, но каким-то чудом ещё справляется. До слуха эхом доносится треск. Именно эти звуки тревожат восприимчивый рассудок: ну сейчас-то точно сломается. Ось расходится, топорщится и расслаивается. Или это вздымается грудь Хэнка – его ребра и скрипят, и расширяются, пока Киса цепляется за них, как за одну единственную в мире правду, смысл, константу. Теперь Ваня думает, что сам Боря и есть эта ось его постоянно распадающегося мира – существует уже не за идею даже, а просто на волевых.       Тремор тела рядом, вибрации под собственными шаткими костями не отрезвляют Кису, нет. Они утаскивают в мир абсолютной утопии, где не было ни машины, ни обидных слов, ни почти трагичной сцены на пляже. Её вспоминать не хочется совсем. От неё веет прогнившими деревянными половицами, тленом и мокрой собачьей шерстью – всеми теми запахами, что Ваня терпеть не может. Мозг требует сиюминутно избавиться от эманаций зловония в голове, и он подчиняется. Тут всего-то и нужно, что вновь прижаться тесно, потянуть аромат мыла и ягодного коктейля.       — За… Как там было, Кис… – Боря перебирает на языке чужой отказ на базе, пытаясь найти связь, причину, которая всё же привела их на пляж. Бросить бы сейчас это глупое «защёлкнись» в отместку, но бить больше не хочется. Он ослаблен и елозит лопатками по вертикали в попытке не отвечать. Киса не оставляет шансов. Киса забирает себе всё.       — За что?..       За то, что тебе хуёво? За то, что соскучился?       Он смотрит на расплывающийся перед собой образ, действительно не понимая, за что Ваня извиняется и как его простить. Боря уже давно поставил крест на этих двух понятиях, закрыл тему и просто пытался выместить Ваню за пределы своей привязанности. Но вот он здесь, стоит и делит с ним жизнь, гоняя её бризом внутри себя. Даже в глаза прямо смотрит, терпит поражение.       Ощущать Хэнка так близко, снова иметь возможность впиваться пальцами в ткань его одежды. Под ней кожа теплее самых жарких июльских дней. Слышать его голос, впитывать смысл слов и понимать их лишь отчасти. Ване уже больше и не о чем просить, нечего требовать.       — За то, что я травмированный мудак? – Киса улыбается, даже смеётся тихо, чуть не съезжая по груди Бори. Но цепляется за его же предплечья в последний момент. Вопрос слишком сложный, чтобы Киса мог на него ответить осознанно. Действительно, за что? Мысли скачут – словно напряжение в старой проводке: то вспышка, то короткое замыкание, то чернота и запах гари. Искрятся угрожающе, не хватает только обязательного предупреждения в жёлтой рамке: «Не подходи, убьёт». Ваня подходит, Ване очень-очень надо, от этого зависит его жизнь. Но во что-то вразумительное для ответа, во что-то понятное собрать искры так и не получается.       — Я ведь… не знаю, что бы ты сделал… – выстрелил бы или нет.       Говорит Хэнк, чувствуя, как дрожат натянутые нервы под размазанный бит. Вот он, открытый финал их дебильного авторского кино. До него даже Мел с Генкой не додумались со своей участливой попыткой в примирение.       — А ещё… я же не подумал тогда… Типа, тебе бы хуёво было, наверное, – Он поднимает стаканчик и делает несколько глотков, пока в голову прилетает очередным взрывным:       — Кстати… мы же реально могли стать этими… сводными братьями. Прикинь? Это ваще пиздец.       Зато сейчас всё лучше некуда.       Почему-то эта мысль смешит Хэнка до боли в лёгких. Он тихонько ржёт под эффектом от косяка, глядя на Кису, и суёт ему свой стаканчик в руки, иначе химикаты окажутся на полу. Он ещё не дошёл до стадии «всё плохо» от выпитого, пока держится в условном «так плохо, что даже хорошо». В голове помутнение, в мышцах что-то ватное и невесомое – покачивает, как на волнах. Как в том приятном моменте на диване, когда Ваня доставлял ему кайф другим способом.       Вот было бы прикольно, застукай не они своих предков в тачке, а тётя Лариса, придя домой пораньше, в полной тишине узрела бы их «домашку». На Кисину маму Боря совсем не злился, ему попросту было неудобно теперь вспоминать, как они сидели все за уютным столом на кухне. Возможно, это к лучшему – они теперь точно никогда не породнятся. Будут ходить в гости. Боря, как обычно, через дверь, а Ваня по-своему, через окно.       Будут…       — Мне бы без тебя… да, мне было так хуёво без тебя, – сознание Вани сублимирует сказанное, возводит в степень, проецирует на прошлое, дополняет и окончательно обезоруживает невнятным ответом. Смешиваются сцены реальности и те, что могли бы случиться, если бы ось его мира всё же сломалась.       А вот представить Борю сводным братом совсем несложно. Если бы фоном только не маячил его прибаханный на всю голову папаша. Но вот так, без лишнего шума, это ведь почти было правдой. В памяти всплывает забавный инцидент, один из сотен в коллекции его стёкол для калейдоскопа.       Им тогда лет по восемь было, забрались в недострой через дырку в сетчатом заборе. Не на спор, просто так. Сложенная как из конструктора, дырявая бетонная высотка казалась громадным космическим кораблём. А провал между плитами перекрытия в основании – порталом. Хенкин тогда авторитетно заявил – не допрыгнешь. И Кислов тут же сиганул, чтобы доказать другу обратное. Допрыгнул, но с оговоркой. Задел торчащий металлический штырь, разодрал штанину от бедра до колена. Запекло болезненно даже от воспоминаний.       И всё бы ничего, если к «ничего» можно отнести приличное такое кровотечение и след от ржавой арматуры на бледном бедре. Но на Ване в тот день были новенькие спортивки, купленные мамой и запасливо припрятанные до лучших времён (или пока Киса окончательно не убьёт старые). Вселенский страх от осознания того, что он порвал штаны, надетые без спросу, наверное, так явно отпечатался на его лице, что проникся даже Хенкин. А потом взял друга за руку и потащил домой с повинной. И пока Ваня стоял у него за спиной перед дверью собственной квартиры, утирая рукавом кофты сопли и слёзы, Боря самоотверженно доказывал его маме, что это он во всём виноват, что ругать Кису совершенно не нужно, что он обязательно заработает и отдаст деньги за спортивки.       — Да ты же всегда таким был, храбрым придурком с синдромом спасателя, – эта истина настигает так спонтанно, так очевидно, оглаживает далёкие воспоминания, накладывает калькой на все поступки Хэнка. Ваня улыбается, пока хрипло отдаёт свои рассуждения.       — И братом ты бы был охуенным. Я бы для тебя знаешь, что? Очень правдоподобно застрял бы в стиралке, – натура сильная, её не пропьёшь, она продирает себе путь наружу сквозь все жизненные и мысленные трагедии Ивана Кислова. Не всегда уместная, вообще-то почти всегда наоборот, но обязательная – как потрескавшиеся Борины губы, как его немного только огрубевшие пальцы после возни с техникой на базе и вечно упрямый взгляд.       Вместо очередных слов Хэнк просто тянет Ваню за собой в толпу, ухватив за руку. Туда, где громко и музыка впивается под кожу другими смыслами, ложится на их ситуацию подтекстом.       Стакан в руке ощущается невероятной тяжестью. Сил в Кисе совсем не осталось, так его размазало. Поэтому на пути к танцполу пластик благополучно сплавлен какому-то случайному статисту. Потом, может быть завтра или в призрачном когда-нибудь, Ваня обязательно подумает, был ли их движ «в рамках». Но в этот момент, сливаясь с ритмом, иногда проваливаясь в безсознанку, а потом выныривая только для того, чтобы почувствовать Борины ладони где-то под рёбрами и на спине, Кисе так сильно плевать.       Веселье, как подделка с кривым логотипом – ошибка скрыта в одной маленькой детали. Просто Боря танцует не со всеми, а зависает в пьяной близости с Кисой, которого хочется послать нахуй, которого просто хочется. Выебать так, чтоб сидеть потом не смог, как вариант. В нём вся эта кипящая злость давно утихла, только на поверхности иногда болтается, стоит поймать пристальный взгляд тёмных глаз и шальную улыбку, типа той, когда Хэнк готов кому-то втащить или убить.

…станцуй на моих похоронах,

а будут осуждать — посылай нах…

      Пахнет Киса, как обычно – своей дурью, своим одеколоном из хрен пойми чего, своими эмоциональными качелями и чсв. А ещё от него разит зависимостью. Такой, от которой попросту некуда деваться. Это же взаимная болезнь, их личный вирус и статус-кво.       Со стороны кажется, что двое пьяных друзей пытаются устоять на ногах и иногда держатся друг за друга в странном полутанце. И то, что Кислов почти спит у него на плече в обнимку – тоже устоявшаяся норма для популярного торчка, который не успел приткнуться к девчонке. Никто не заметит, что Хэнк обнимает его так, потому что хочет – под горячими пальцами выгибаются кости. Никто не докажет, что он оставил на нём след от сухого касания где-то в районе скулы. Это извинение, которое Боря мог бы аккуратно выложить трезвыми фразами. Но с диалогом у них не складывается. Зато для Вани касание к щеке горячее и лучше любой разноцветной таблеточки, потому что торкает мгновенно и без побочных эффектов. Разве что подсаживает так стремительно, как это не делает даже кокс.       Хэнк зажимает сплиф в зубах, наполняется, расплываясь в дурацкой улыбке, потому что над Кисиной макушкой пляшут огоньки. Так и тянет их все поймать, сложить в карман и унести с собой на базу в дополнение к их гирлянде. Он откровенно залипает, выдыхает едкое в губы напротив и в них же оставляет косяк.       Минут через десять Хенкин расшатанной дорожкой пробивается в соседнюю комнату. Шумные голоса, смех вокруг, яркие огоньки – все это Киса улавливает урывками сквозь смену локаций. Косяк, перекочевавший из губ Бори, опадает последнем пеплом на пол и дурманом в голове. На кухне какие-то умелые девчонки соорудили бутерброды из личных запасов. Хэнк проезжает локтем по столу и без спроса подхватывает один, что лежал ближе всех. Под возмущённые возгласы демонстративно кусает и передаёт Кислову.       — Спасибо! – они ржут и сбегают в сторону улицы. Протискиваются мимо Толстого, успев похлопать его по красным пухлым щекам.       Здесь уже тише, свежий холодный воздух проходится по коже колючим, но Хэнк даже не замечает. К ним снова приклеиваются, точнее, им на руки клеят стикеры с цветами, говорят что-то про конкурс и уходят. Боря хочет сказать, что теперь они точно выглядят, как два пидора. Но почему-то молчит и просто оседает на качели, задирая голову к небу.       Долго Ваня изучает наклейку у себя на руке. А может и секунды на это не тратит – разобрать сложно.       — Я бы с тобой поменялся. Я своего отца… ненавижу. Хочу с мамой и Оксаной жить, – глухо роняет Хэнк.       Качели дёргаются, но раскачиваться они не спешат. И без того слегка мутит, даже бутерброд, передаваемый из рук в руки, не спасает. Он поворачивается к Кисе, разглядывая его профиль, обведённый, как в 3D. Ему до сих пор не верится в серьёзность происходящего. На следующий день, наверняка, затеряется в памяти, потому что Киса эгоистично заполнит его пространство своими новостями и жадными касаниями. Как будто всё, что случилось, перестало иметь значение. Потерянный батя всё равно не вернётся, а их отношения на расшатанных нервах ещё можно собрать по кускам. Боря его не простил – понял.       — Мне моя знаешь, чё сказала, – Ваня хмыкает и старается повторить грустные интонации чужого, но родного голоса, – что папаша твой – одинокий, потерянный человек с доброй душой.       Кислову хочется, чтобы это звучало иронично, но получается не очень. А всё потому, что слова мамы вдруг обретают неожиданный смысл. У него даже лыба с лица сползает: как это так, неужели даже Хенкин-старший любви заслуживает? Эта самая склизкая из всех жаба, самый унылый и подлый мент, самый мерзкий и стрёмный мужик не то что в Коктебеле, да на всю страну. Нахмурившись и помотав головой, Ваня чуть раскачивается.       Боря ковыряет ногтем железную цепь, на которой держится шаткое равновесие – они снова сидят вместе, снова пропорционально вхлам и снова говорят друг с другом. Прогресс лишь в том, что темы непривычные, вынутые из потаённого кармана куртки, куда обычно никто не лезет за ненадобностью. Или потому что неудобно. Там ведь слишком личное у сердца, а не очередная школьная херня из уст одноклассников, гоняемая по кругу. Те веселятся, накаляют чувства и эмоции до предела, пока он с Кисой делит небольшое пространство по разные стороны качели, оставляя посередине пустоту.       Хэнк ныряет в обсидиановое полотно с блёстками, которыми Ритка осыпала своё лицо, пытается сосредоточиться и удержаться за свои и чужие мысли. С картинкой вот совсем беда – Ваня размывается, будто за мутным стеклом, а потом резко попадает в фокус. Удивительно, как он раньше не замечал сходство побочки от дури с уникальной характерностью Кислова быть постоянно на периферии и одновременно ближе всех, кто у Бори есть. Настолько, что на любой вопрос неосознанно ответом будет выводиться его имя.       Он сглатывает и трёт глаза, совсем позабыв, что синяк у брови даёт о себе знать время от времени. Тот почти сошёл, стал желтоватым, но неосторожное касание по-прежнему напоминает о причинах появления. Когда Боря стоял на пороге дома с раскрашенным ебальником в тот злополучный день после своей маленькой внутренней смерти, отец лишь сжал челюсть – губы превратились в тонкую белую полоску, ворох слов заставил подавиться. Мама увидеть всё это не успела, зато побледневшая Оксана вполне поняла, как он проебался. Сидела потом рядом и пыталась прижечь ссадины раствором, боясь спросить: «опять с Кисой посрались?»       Хэнк даже не морщится – эта боль привычнее той, что он испытывает, глядя на знакомый до каждой детали профиль рядом. Это почти похоже на сожаление, но вслух вырывается лишь отстраненное раздражение в сторону его замечательного бати.       — Может, для неё он такой. А меня заебало это лицемерие.       Ненависть к Константину носила в нём неопределенный характер накопленной обиды вперемешку с разочарованием. Бесило то, что Боря его по-прежнему в сердцах любил, почти смирился с тем, что из него пытаются выправить что-то похожее на себя. А тут вдруг глубокое одиночество откуда-то нарисовалось. Семьи не хватает? Мать не любит, понять можно, но они-то с Оксанкой чем заслужили?..       — Может и тебя от меня гонял, потому что… свалить хотел. Не оценил бы стиралку, – грустно усмехается Хенкин, нащупывая в разморенном мозге пьяные дурацкие шутки.       Киса хмыкает в ответ, а потом как-то резко выдаёт доверчиво и с самой мечтательной из улыбок, на которую только способен со своим эмоциональным фоном:       — Она мне и про моего рассказала, прикинь, он художником был и даже в музыкальной группе играл. А потом в Америку уехал, в перестрелке там погиб.       На повторе, пусть и под такой же укуркой, история ощущается совершенно неправдоподобной. Но Ваня упрямый, Ваня верит несмотря ни на что.       Боре сложно представить, насколько тяжело Кисе дался тот разговор с матерью. Про Хенкина-старшего хорошее, про родного – эфемерная ложь, скормленная на стадии критического состояния. Он нервно дёргает ногой, чувствуя во всём этом несправедливость, неправильность. Лариса хотела как лучше, оберегала сына, а в итоге не заметила, как подлила масла в огонь и стала косвенной причиной их с Ваней конфликта. Хэнк прячет взгляд, только бы не поддерживать вслух чужую веру – себе потом не простит. С темы съезжает вовремя.       — Ты к тёткам не ездил ещё? Или мопед ждёшь?       Или меня.       — Завтра еду, были какие-то напряги, – напоминание о том, что он, вообще-то, еще должен отвезти тёткам продукты, невольно утягивает в вечер, мысли о котором спасали Кису последние несколько дней, – а ты как, всё в силе, со мной прокатишься? Я тот ещё придурок, но не отдашь же ты меня на растерзание этим старушенциям?       Ване никогда не было стыдно вот так «пользоваться» благосклонностью Хенкина. Просто в их личной системе мировосприятия это называлось по-другому. Что-то вроде брат за брата, но без тупого шлейфа пацанских пабликов. Между ними больше про глубокое, без диалогов и на инстинктах – само собой разумеющееся. Просто в этот раз слов нужно чуть больше. Киса это чувствует, в нём это осознание зудит непривычно.       В этот раз ему не нужно прикрываться алкашкой.       В этот раз градусы в крови тоже добавляют смелости.       — Ну, погнали, – Боря как-то не рассчитывал после всего на совместную поездку. К мопеду тоже не притрагивался, цеплял глазами и тут же отворачивался, чтоб ещё сильнее не жгло в груди от переполняющего негатива. А теперь выходит, что потухшее между ними даже оставило какую-то альтернативу к «как раньше». Или это говорит в нём отчаянное желание не оставаться дома.       У Кисиных тёток Хэнк был пару раз в детстве, когда тот настаивал поехать с ним, потому что одному скучно. Тетя Лариса была не в счет – она причислялась к взрослым унылым людям с багажом бытовых проблем. Чего только Генкин батя стоил со своей потребностью скрашивать серость водкой и историями из прошлого.       С Кисой они на месте не сидели, предпочитая весь день пропадать в полях, на узких пыльных дорожках между ветхими домиками, прятаться в сарае, огородах или бегать к озеру. Ночевали, приютившись кое-как на узкой скрипучей кровати, изредка пихая друг друга во сне.       Тогда у них всё было гораздо лучше. А в последнее время стало постепенно катиться в пропасть. «Чёрная весна» – это не просто клуб. Самое настоящее бремя, которое они вчетвером тащат. Для Хэнка оно было нерушимо, даже если каждый из них однажды окажется сам по себе. Даже если он никогда не позволит себе оставить Ваню одного. После выстрела эта мысль прочно засела у него в голове вместо пули.       Качели дрожат. От земли Кислов легко отталкивается подошвами кросс. Цепляется за цепи, чтобы не потерять равновесие. Сегодня у него жига, значит сиги у Хэнка. Ваня становится напротив, выжидает, чтобы раскурить одну на двоих, щёлкая искрой. Боря протягивает ему последнюю сигарету из пачки, пряча пустую упаковку обратно в карман треников. Киса делает затяжку и с покалыванием во внутренностях блуждает прищуренным взглядом по лицу напротив. Отдаёт сигарету, а сам на корточки садится, пошатнувшись. Кладёт потяжелевшую голову на колено Хэнка, трётся о шершавую ткань щекой. Затяжка у Бори идёт плохо, от дыма в гортани покалывает, а легкие поспешно выталкивают его наружу – касание тёплой Кисиной щеки на мгновение прервало способность нормально дышать.       — Я бы не смог, ну, знаешь, не смог выстрелить, – Ваня отрывается только затем, чтобы перехватить губами фильтр и затянуться из Бориных пальцев, – понял это, когда ты курок спустил. Блять, да я пиздец как испугался.       Такие откровения даются Кисе тяжело, будто приходится превозмогать в себе что-то фундаментальное. Какие-то очень обязательные законы выживания: не быть ссыклом и тряпкой, не разводить эмоциональную хуйню. С Борей всё идет не по привычному маршруту. Справедливости ради, любовные пиздострадания по лучшему другу в roadmap его жизни тоже никогда не входили. И где они теперь?       Пальцам холодно, да и в целом Хэнк уже весь промерз в одном худаке. Но от слов, что звучали в его голове только фантазией, окатывает резкой горечью. Действие алкоголя и травки приправляется настолько, что он готов верить в помутнение рассудка. Ваня ничего не говорил, это подсознание дало сбой. Боря сжимает упаковку в кармане и пытается заглянуть в глаза, прикрытые кудрявой растрёпанной челкой.       — Знаю, – голос будто сдавливает. После такой честности им обоим нечем крыть, а страх запоздало просачивается под кожу очередным напоминанием, что они сыграли со смертью в лотерею.       — Ты просто заранее промазал. Айболиту надо будет потом подарить что-нибудь помимо порошка.       Киса за него испугался, он помнит – там в глазах плескалось, блестело на солнце влагой. А Хэнку за пеленой озлобленности ещё хватало места на короткое осознанное «ты слишком много для меня значишь». Даже если бы Ваня в итоге никогда больше его не простил, Боря хранил бы в себе эту установку до самого конца.       Непривычно. Неловко. Это он всегда раскладывал перед ним аргументы, пытался в откровения и серьезность, пока Киса отмахивался криком и нежеланием пробивать стену со своей стороны. А сейчас что-то нарушилось в их дисбалансе и вдруг обрело какой-то смысл.       Ваня резко поднимается, почти пружинит. Глубоко и с шумом тянет носом ночной воздух. Внутри вопит, протестует от честности. А слова всё равно лезут из него подобно перекрученному фаршу.       — Если бы у тебя получилось, там, на пляже… я бы не простил тебе этого. И себе тоже. Вскрылся бы следом назло, из принципа. Ты меня знаешь.       Это звучит как уговор, даже как факт, но точно не шантаж. Между ними никогда не было дешёвых манипуляций. Сунув руки в карманы, Ваня смотрит с долей трезвости на того, чей образ стал залогом его собственной нужности и себе, и этому миру как-то в одночасье. Укоренился, добрался даже до иммунной системы. Иначе что это была за ломающая кости слабость в долгих часах рефлексии их обоюдного молчания? И почему теперь так легко и будто на своём месте? Хэнк поднимается с качелей вслед за ним, хватает за предплечье, заставляя на себя посмотреть.       — Думаешь, я пытался спасти тебя, чтобы ты потом откинулся? Совсем, блять... с башкой не дружишь? – в нём всё возмущается, сопротивляется чужой жертвенности, даже если косвенно это означает признание в том, что Киса без него действительно не желает существовать.       — Я бы тебя на том свете точно прикончил за такое.       Хэнк разжимает ладонь, ёжится от холода, накатившего вдруг чувства стыда и нежности, от которой отказался в угоду упрямого придурка. Он бы ещё добавил что-то, обнял в порыве, чтобы не оставлять Кису наедине с тяжёлыми мыслями, но только и получается, что молчаливо трогать эту незыблемую связь на расстоянии нескольких сантиметров.       Ветер ловко забирается под свитшот ледяными щупальцами, а Ване совершенно плевать: пусть кусает кожу, вызывая то и дело повторяющийся озноб. Он, может быть, заслужил это. Неприятные ощущения трезвят, заставляют сердце быстрее гонять по венам кровь. Нет, сердце так барабанит совсем не от холода.       Киса смотрит перед собой не мигая, разглядывает Борю. Улыбка у него при этом совершенно дурная: тягучая, кривенькая, зато самая счастливая. У Вани в запасе таких немного – все эксклюзивные и под особый случай.       Сейчас случай очень особый. Напряжение, державшее Кислова за глотку последние несколько дней, как-то разом отпускает, давая подышать. Лёгкие распрямляются болезненно, но эта боль правильная. Словно они прошли какое-то игольное ушко – и теперь миру снова ничего не угрожает.       Следом за всё сказанное пятнами жара по шее накрывает стеснение. Ване не жалко, пусть это ощущение рвёт ему душу с непривычки. Лучше так и даже стократ сильнее, чем совершенно невыносимое чувство вины и опустошение от мнимой потери. Зато теперь можно снова зависать на одном диване на базе, обсуждать последние тупые сплетни, ржать над мемами в личке. И от этого простого хочется кричать во всю глотку. Облегчение накрывает эйфорией.       — Я же конченый, Хенкалина, ты чё, забыл, – отвечает Ваня, а сам скалится, глаза блестят.       Пальцев на плечах уже нет, но он их фантомами тепла ощущает. Странно это. Взрывным все считают Кислова, а сам он холоднее ледышки. Хенкин же наоборот, всегда горячий, всё-то к нему хочется прижаться под бок, постоять рядом, согреться.       — И махач на том свете у нас был бы с обоюдными претензиями.       Ване совершенно точно проще, чем Хэнку. Тяжесть пережитого и размышления освобождают почти сразу, как только отвечающие за это отделы мозга дают сигнал – у нас снова штиль. Это, конечно, не значит, что они откатились до старого сохранения, вовсе нет. Произошедшие события залегли на дно самой едкой и опасной субстанцией. Той, что отравляет мозг заезженной фразой «я же говорил», если всё снова становится плохо. Но думать об этом сейчас точно не хочется.       Музыка из дома доносится запоздало, рушит тонкую оболочку их личного пространства, возвращая в привычный ритм тусовки. К ним подходят девчонки. Боря раньше видел их – те составляли компанию в приёме колёс с рук их постоянного школьного дилера. Он кивает в сторону дома и оставляет Кису разбираться с клиентурой. Всё равно через минут пятнадцать пересекутся снова.       Кислов, покачиваясь с пятки на носок, провожает фигуру Хэнка взглядом до самой двери и только потом с широкой улыбкой переключается на подруг.       — Дамы, сегодня у меня для вас классический коктейль: немного травки и ваши любимые вкусные витаминки, что предпочитаем?       Девочки шушукаются, смеются, от них и без того разит карамельным ароматом энергетиков, смешанных с водкой. К этому амбре примешивается что-то ядрёно сладкое, явно искусственного происхождения. Ваня задирает голову вверх, разглядывает россыпь так отчётливо видных сегодня звёзд, втягивает побольше свежего воздуха.       — Вань, мы витаминки хотим, – девчонки привычно жмутся, обнимают, мягкие такие, тоже вроде бы тёплые, но совершенно не торкающие. Это сейчас Киса понимает причины. А пару месяцев назад, когда у него на очередной вписке член не встал, он настоящую паничку словил. С утра долго гуглил про импотенцию. Даже порывался завязать с наркотой и алкашкой. Потом, правда, когда в штанах всё же привычно зашевелилось после очередной потасовки с Хенкиным, желания были совершенно обратными – ужраться всем возможным до беспамятства.       — Любой каприз, прайс вы знаете.       Девочки ловко пихают в его карманы купюры, оттуда же забирают себе пакетики. Хотят разделить удовольствие с Кисой, зажимая в зубах цветной кругляш, обещающий красивые мультики. Но Ваня ловко подталкивает их поделить приятное на двоих. Они и делят, им, в общем-то, всё равно.       Хэнк поднимается по лестнице, пытаясь сохранить подобие трезвости, но выходит плохо. В душноватом зале, где плотно окутывают курительные смеси, мозг воспринимает действительность не иначе, как в плавающих текстурах. На втором этаже народ лениво трётся по коридорам. Кто-то выходит из комнаты после быстрого перепихона.       — Привет, Борь, – рядом появляется смутно знакомое лицо. Девчонка хлопает его по плечу, улыбается, намеренно заставляя обратить на себя внимание, – помнишь, мы виделись на той вечеринке в заброшке?       Ту вечеринку он конечно же помнит. На самом деле нет, нихрена не помнит, кроме самого откровенного засоса в его жизни.       — Честно говоря, нет. Я тогда выпил… как сегодня. А что? – может она спросить что-то хочет, или припахать на очередной тупой конкурс, в которых Боря почти никогда не участвует.       — Да я спасибо сказать хотела. Ты мне тогда отличный совет дал по поводу поступления. Кстати, меня Марина зовут. За второе знакомство, – она смеётся и отпивает немного из стаканчика, не спуская с него глаз.       — Да не за что, – он тоже улыбается, правда подкрепить тост нечем. В руках пусто.       — Ладно, тогда увидимся ещё. Там сейчас Локон отжигает в соревновании, не пропусти веселье.       Она уходит дальше по коридору, откуда доносится чуть ли не боевой клич в поддержку участников. Хэнку не особо интересно следить за чужим рвением, но если Сева проиграет, они с Кисой просто обязаны стать свидетелями этого фееричного провала.       В дом Ваня с девчонками возвращается в обнимку, что-то обсуждая, смеясь. Музыка уже даже не раздражает. Кислова вообще уже ничего не раздражает – ему так пиздецки хорошо, что хочется любить весь этот ёбаный мир. Ладно, любить хочется только одного конкретного представителя этого мира.       Хэнк и находит его в базовой среде обитания. И не особо смущается присутствию извечных спутниц за поддержку фармакологической империи. Ваня их то и дело меняет, как аксессуар, чтоб меньше палить свои настоящие предпочтения.       — Погнали наверх, там какой-то матч между Локоном и кем-то... Хочешь поспорить, что он продует? – у них синхронно на лицо наползает улыбка. — Я только стаканы прихвачу.       Киса поднимается наверх, а Хенкин зависает на кухне в хаосе из бутылок – те в основном пустые, холодильник тоже не радует. Требуется чуть больше времени, чтобы отыскать оставшиеся запасы, пока на втором этаже продолжается шоу. Матч и впрямь в самом разгаре. Все-таки пить крысёныш не умеет совершенно. Эта мысль Ваню веселит и очень хочется позубоскалить об этом с Борей.       На покрытом полиэтиленом бильярдном столе несколько стаканов с алкоголем. Локон и его соперник – пацан из параллели – упорно кидают теннисный шарик в импровизированные лунки. Вокруг толпа активно подбивает то одного, то другого на факап. Сева шатается, хватаясь сползающими локтями за край стола, другой участник выглядит ненамного лучше. У Паши в телефоне вполне может оказаться новый тикток, на который он будет молиться днями-ночами.       — Тот, кто забросит сейчас, победит! – комментирует ведущий и со всеми начинает скандировать.       — Не ну, с хера ли ты забил его проигрыш, он же еле на ногах стоит. Посмотри, ща весь пивас обратно полезет, – возмущается через голову какого-то пацана Киса, найдя взглядом Хэнка и перекрикивая улюлюканье толпы.       Сева на последнем порыве дёргается, бросает шарик наугад, пялясь расфокусированным взглядом в стаканы напротив. Несколько секунд тишины под съёмку момента, а затем все срываются на победный крик. Ритка с Леджером, Илья с Наташкой и даже хмурый Паша, начинают хлопать и радоваться победе Локона. Потому что за свой класс болеть – это основа.       — Да ладно, ему повезло просто.       Хэнк подходит и тычет Кису локтем в бок, явно считывая недовольство выигрышем. Теперь Сева ещё недели две будет кичиться этим достижением и рекламировать свою популярность.       — Сколько я тебе там должен?       Киса только нервно плечами переводит.       — Охуеть везёт немощам, – не понимает, расстроен он победой Севы или доволен. Ведь вместе с ним он выиграл спор у Бори. Растягивает губы в ухмылке, ведясь словно мартовский кот на успокаивающие нотки в голосе Хэнка. Хочется придумать что-то эдакое: не деньги же ему в самом деле просить – это тупо.       — А теперь наш главный призёр может загадать желание для любого из присутствующих!       Вопит ведущий. Локон, спотыкаясь на одном месте, обводит взглядом вокруг и тычет пальцем в сторону какой-то девчонки.       — Ты… Поцелуй… – и снова вертится вокруг себя, выискивая жертву.       Хэнк отвлекается, кто-то задевает его сзади, протискиваясь к выходу. А когда оборачивается, то к его губам вдруг прижимаются. Пьяный мозг не успевает сопоставить – это что, Кислов настолько осмелел после проникновенной речи на улице? Решил сделать каминг-аут, лишь бы затмить победу ненавистного Севы?       Но нет. Это вовсе не Киса. Киса так сладко не пахнет, у него не такие пухлые губы, да и волосы не длинные и прямые… Его вполне конкретно засасывает та самая Марина под звуки всеобщего одобрения.       Стаканчик выскальзывает из рук, почти бесшумно сталкивается с паркетом, рассыпая брызгами ягодную эйфорию на белые кроссы. Хэнк замирает в своих спутанных пьяных мыслях и даже культурно охуеть не успевает – одна реакция перекрывает другую, сражаясь за право быть первой. Сладкий запах пропитывается внутрь, лёгким флёром ложится на ткань, в которую впиваются длинные ногти, пока он пытается сомкнуть губы и избавиться от вкуса непрошеного языка во рту.       Боря с девчонками целовался раза в два меньше, чем Киса. Ему эта тактильность в любом состоянии была не нужна, если внутри от мимолетных взглядов не торкало. На вечеринках это правило, по большей части, не работало. Хэнк сосался чисто по инерции, просто потому что дополнительная приправа горячила кровь и долбила в мозг приятным искрящимся фонтанчиком. Анализировать подкаты на тот момент было не к месту – его чувства к Ольге затмевали любые попытки сверстниц добиться трезвого внимания.       Зато Киса, заприметив эти неосторожные действия, всякий раз хвалил в противовес осуждению за симпатию к учительнице. Натягивал на лицо широкую улыбку, дёрганым жестом хлопал по плечу и отпускал пошлый комментарий. Боря никогда не понимал, чем была обоснована эта радость, улыбался в ответ смущённо и глаза прятал. В душе скребло противоречивой гордостью и стыдом. Кислов же после громкой бравады как-то резко потухал: сидел на диване, сжимая бутылку пива, словно ему тоже немного откровения от Егора перепало.       Хэнк не знал, что уже тогда Ваня давил в себе тягу к нему, выдавая привычный для всех скрипт. Один из редких случаев, когда разгадать подделку было невозможно, хотя всегда казалось, что Кису он знает слишком хорошо.       Пока Ваня предавался совершенно пошлым фантазиям на тему желания, произошло нечто необъяснимое. Наблюдая, как Борю зажимает какая-то тёлка, слюнявя своими явно накаченными губищами, Киса иррационально пытается вспомнить – когда Хенкин в последний раз с девками целовался?       Впрочем, около разумная мысль была и вся вышла, догорев искрой. Его мгновенно накрывает всепоглощающее охуевание и ярость. Не отдавая отчёта своим действиям и вцепившись в предплечье Бори, он дёргает его на себя, попутно толкая наглую тёлку в плечо.       Марина отшатывается, задевает стоявшего позади Локона и тот еле держит равновесие, чтобы не завалиться на окружающую толпу. Голоса смолкают под затерявшуюся музыку на фоне. Видимо такого поворота событий не ожидал вообще никто. Ни поцелуя, ни внезапного порыва Вани прервать его вот таким грубым образом. Конечно, защита чести Мела из-за Анжелки давала предпосылки к обострённой справедливости, но не выставлялась на всеобщее обозрение. Где-то на задворках сознания у Хэнка появляется тревога – сейчас всё вылезет наружу.       — Те чё, хлебало своё пристроить больше некуда? Ну так поищи кандидата под свой убогий уровень, – Кислова несёт, у него в груди распирает и рождается непомерное желание кому-то вмазать. Стоит и кулаки сжимает. Девок он ещё не бил, но никогда не поздно начать.       Ваня в выражениях не сдерживается. Его конкретно поглощает ядом и даже запинки в словах не останавливают поток неконтролируемой агрессии. Задело не на шутку. Хэнк никогда не думал, что Киса может ревновать настолько сильно. Он в принципе не видел для этого вариантов. Сейчас и сам не понимает, как так вышло – стоит растерянный с плохо скрываемым удивлением.       — С хуя ли ты решила, что можешь совать свой язык в рот моему… блять, лучшему Боре Хенкину… другу, сука, – язык у Вани заплетается, слова несутся вперёд всех мыслей. У него до сих пор в голове картина, как эта шмара подзаборная прилипла к Хэнку, глаза ещё закрыла, в худак вцепившись ногтями.       — Кис, погоди, – Борин голос звучит тихо и неуверенно, глушится за очередным набором матерных. От шеи расползается горячим, словно кипятком окатили. Хорошо, что здесь темно и невозможно разглядеть алые пятна на коже, когда Киса спотыкается на очевидном только для них двоих слове.       — Ебать, шлюхи охуевшие пошли или это что-то вроде пробника, а за остальное доплачивать? Ну так я те кэш накину, ты только съебись, – Ваня не сразу понимает, что рука у него мокрая. Стаканчик с выпивкой он благополучно раздавил и уронил.       На них смотрят. Нет, не так – на них откровенно пялятся.       — Чего? – Марина, наконец, обретает дар речи, балансируя на грани обиды и откровенного возмущения. – Ты что, совсем больной?       Боря на внезапной рефракции ловит взгляд Ритки. Она стоит, прикрыв рот ладонью, и сжимает смартфон в другой руке. Почему-то её вид выводит из временного оцепенения. Он тянет Кису за локоть к выходу. Нет гарантий, что сгоряча не вырвется правда, если всё перерастёт в скандал. Ценителей такого у них явно маловато.       Кислову хочется сказать ещё что-то очень плохое и обидное. Если бы не цепкая хватка Бори – в этом вопросе они быстро поменялись местами, ведь Ваня бы не только словами сейчас разбрасывался. Дуру эту может и не тронул бы. Но тут был кандидат поинтереснее, из-за которого это всё началось. Вот им бы и закончилось. Для сраной крысы неблагополучно, но кому не похуй?       Хенкин выводит взъерошенного и раскрасневшегося Кислова в коридор, подальше от многочисленных любопытных глаз. А Кису всё продолжает штормить и кошмарить: будто внутри какая-то юла раскрутилась, превращаясь в вечный двигатель. Он, так-то, никогда себе подобных ситуаций даже не представлял. Ну, типа, серьёзно, Боря же всю жизнь залипал на училку, а потом как-то просто на него переключился. И других вариантов в голове у Вани не было до этого самого момента.       Со стороны Киса выглядит так, будто мысленно уже прикончил как минимум парочку людей на этой вписке. Но Хэнка это мало волнует, он крепко держит бешеного рядом, пока идет по неровному коридору. Злости внутри нет, лишь непривычное смущение и установка защитить любым способом.       — Сука, да отпусти ты меня, не тяни, – клокочет штормовым предупреждением Ваня, хмурит брови и снова порывается вернуться. Был бы кто другой, может и проморгал. Но Хэнк прошаренный. Снова ловит его, успев зацепиться за свитер на спине, и возвращает обратно. Напирает до самого угла коридора.       — Да успокойся, Кис. Ну, чего ты так бесишься? – смотрит прямо в глаза, заслонив у стены.       — Блять, где они таких понабрали. Это чё за девка, ты её знаешь, а Хенкалина, чё за мымра, хули она к тебе присосалась? – зло шепчет Ваня, сквозь плотно сжатые зубы, вспенивается эмоциями, как плавящаяся магма. Одно успокаивает, Хэнк явно тоже удивлен произошедшим.       — Я и сам не знаю эту девчонку, и вообще... что это было. И мне, если честно, плевать.       Киса поддаётся порыву, тянется рукой к Бориной щеке. Пока ладонь прижимается к тёплой коже, он подушечкой большого пальца старательно что-то с чужих губ стирает, ожесточённо так. В Ване ни капли нежности, только невероятная сосредоточенность. А потом как-то само собой выходит, что он уже и не пальцем, а собственными губами терзает губы Хэнка. Слизывает с них горький привкус помады или блеска: хуй их разберёт, чем сейчас эти бабы мажутся.       У Хэнка Киса вместо воздуха – отними и сплошная линия жалким минором. Особенно, когда он так смотрит в ответ, впивается пальцами и своими губами, вымещая дурацкое воспоминание пятиминутной давности. Хэнк не оставляет между ними расстояния, сам охотно прижимает лопатками к поверхности и целует, чувствуя тёплую влагу его языка. Ему хотелось так сделать ещё на танцполе, вытравить из Вани больную вину за спущенный курок и каждое неправильное слово. А сейчас в темноте, где нет никого, он вкладывает смысл в эти рваные на выдохе касания.       Ване плевать, что он не может так же, как та прошмандовка лупоглазая, засосать Борю в толпе. Даже если вот так, в тайне, шурша одеждой и самым громким дыханием на двоих – уже достаточно. Ему бы только ещё чуть-чуть, ещё немного дольше тут побыть, пока предательски хорошо жмёт в спортивках от накатывающих ощущений близости.       Остаток вечера они зависают внизу. Девчонки той Киса на периферии больше не видит – наверняка Боря постарался, забирая себе всё внимание. Как домой добрался и во сколько, неизвестно: дальше мягкая подушка, блёклое рассветное небо в окне и будильник будто всего через несколько секунд после того, как Ваня глаза закрыл.