степень искренности

      Вчера они топили труп в бухте, а уже сегодня за стёклами красных очков размазывает видео про экологию, которое Толстый умудрился смонтировать для вечеринки. Когда альтруизм граничит с идиотизмом, получается примерно тот самый мусор, который они бережно убрали за собой с пляжа. Мел бы назвал это эстетикой, но он уже полчаса торчит в отдалении у стенки, а в глазах лёгкий флёр фатализма. И непонятно, то ли начал переживать из-за режиссёра, то ли снова любовь пробила в нём дыру на другой дуэли.       Мимо проносятся одноклассники, расплёскивая содержимое стаканов на пол. Хэнк лавирует между ними в такт музыке. Впервые за день голова такая пустая, что в неё можно вложить любую мысль и она станет гениальной. Может, прав всё-таки Толстый? Может, экология – это его будущая тема? Всё что угодно лучше мантры про ментовку. Он обязательно посоветуется потом с Ольгой Васильевной, но пока… Пока под рёбрами жжёт «Чёрная Весна», а внутри плещется пиво. Совесть завернулась в плед из принятого ими негласного правила клуба и отпустила на свободу.       Разноцветные блики тонут в заполненном чем-то мутным пластике. Словно масляные кляксы расходятся по воде неохотно. Отбирают те крохи сантиметров, что позволяет плотность, но всё равно остаются в своём замкнутом пространстве. Кажется, на секунду в этом сплетении цветов Ваня видит отражение собственных глаз. А когда пытается заглянуть глубже, пойло идёт рябью. Кто-то толкает в спину плечом. Он не в том состоянии, чтобы даже пытаться удержать равновесие. Подаётся вперёд, инстинктивно сжимая пальцы сильнее. Намешанный алкоголь выплёскивается на шею и грудь девчонки впереди.       — Оп, оп, оп, прости красавица, я всё исправлю.       Непонятно, слышит ли его девушка, продолжая неспешно шевелиться мимо ритма. Движения кажутся прерывистыми, она оглядывается по сторонам в момент просветления, а потом снова проваливается в транс. Это не мешает Ване пристроиться ближе, прижимая к себе извивающееся тело. Она откидывает голову назад, когда чувствует на своей шее его губы. Он собирает языком солоноватый привкус кожи и капли водки. В голове треск и скрежет под качающий бит. Киса в моменте расплывается в улыбке и до красноты сжимает зубами предплечье. Девушка вскрикивает и отстраняется, толкая его в толпу.       — Отвали, придурок конченный, – разворачивается и в мгновение сливается с движущимися силуэтами.       Шаг, ещё шаг, разворот. Ваню съедают жернова толпы, и он жертвенно поддаётся этому порыву. Стакан с остатками выпивки безнадёжно утерян. И эта мысль в своей неописуемой трагичности буквально заполняет его разум.       Плыть по течению – не всегда плохо. Кислова выносит к импровизированному бару, а там… Там всё лучшее, что создал этот мир: выпивка, красивые девочки, витающий в воздухе аромат сигарет и возможность всем этим преисполниться. Кто он такой, чтобы в чём-то себе отказывать?       Гена слился по делам. Кисе вообще до лампочки – у него заботы на вечер не то чтобы менялись от случая к случаю. Алкогольная палитра, как на уроках химии вступает в реакцию, и Хэнку становится веселее. Руки ищут тактильного контакта. Сначала прижимают к себе тонкую талию разукрашенной девчонки, затем цепляются за плечо друга. Ваня смотрит на него своим кайфовым взглядом, улыбка растягивается чуть ли не до ушей.       — Готовенький уже! – старается перебить музыку Боря и треплет кудрявую шевелюру.       Он сам больше подливает другим, пытаясь держаться в рамках адекватной трезвости. Поэтому с Кисловым они только на вид в одинаковой кондиции. Давить на газ всё ещё мешают внутренние установки, хотя сегодня ими можно пренебречь. Не зря же у них начался новый этап в жизни – от скуренного впервые косяка до карательного пистолета в руке.       На ремарку Хенкина Ваня только улыбается – глупо отрицать очевидное. Лучше снова подмять под бок что-то мягкое и смеющееся, дожидаясь, пока друг сообразит очередную порцию взамен утерянного стаканчика. Хэнк ставит пустую бутылку на стол, не помня, какая она уже по счёту, и откупоривает другое пойло. Стекающая по стеклу пена Ваню гипнотизирует. Поэтому он подаётся вперёд, всасывая в себя пузырящиеся эндорфины. Глотает чуть ли не с горлышка, пока алкоголь течёт как кровь по венам: с губ и ниже по шее до ворота лонгслива. Всё в его движениях откровенно и гармонично сочетается с максимализмом. Влюблённый в жизнь Кислов – это всегда ярко и красиво. И останавливать его Боря не собирается. Запихивает в рот дольку лимона и делает долгую затяжку, отпуская дым в атмосферу.       Ваня, как заправский фокусник, демонстрирует Хэнку зажатую в зубах беленькую таблетку. Улыбается в предвкушении, поигрывая бровями. А потом заначка исчезает между его губами и губами незнакомки. Он проталкивает то, что обещает минуты неповторимой эйфории, в чужой рот языком. Отстраняется, запрокидывает голову и выдыхает. В голове у Кисы шумит, волнами отбивается от черепной коробки, стекает каплями и вниз. Он двигает головой в такт музыке.       Подлетают Локон с Риткой, чтобы залпом осушить пару стаканов и вихрем унестись на бумажных крыльях в сторону улицы. Хэнк по привычке хватает недопитую бутылку, делает глоток и улыбается, будто ему пришло откровение. Или эта доза оказалась лишней.       Помещение кренится, как на шинных качелях в парке, он наваливается на девчонку рядом. Прижимается к её щеке, дышит смесью из дешёвых цветов и танцует дальше, меняя траекторию. Содержимое тары исчезает эквивалентно смене кадров и вспышек, пока лопатки не прилипают к шершавой стене. Рядом кто-то обжимается с его сестрой, но Хэнку плевать – кажется, он начинает понимать пространные речи Мела про змею и судьбу.       А ещё понимает, что это не обычный тоник. Это тоник из запасов Кислова.       Прошло лишь мгновение, но, когда Ваня открывает глаза, вокруг уже никого нет. И снова его несёт толпа. В этот раз он вошёл в живое море добровольно в надежде наткнуться на что-то интересное. Ведь если остановиться, если замереть даже на секунду – всё рухнет, раскрошится и перестанет быть существенным. Он перестанет быть существенным. Поток людей выносит в самый тёмный угол. Кислов пытается зацепиться за разноцветную массу в желании вернуться, но она неумолима.       Приходится смириться, прижаться спиной к холодной поверхности. На контрасте ощущается тепло чужого тела рядом. Киса склоняет голову набок, видит чеканный профиль и знакомый одухотворённый взгляд. Трётся щекой о плечо Мела, закрывая глаза.       — Дружище, ты чертовски хреново веселишься, знаешь?       Сквозь грохочущую музыку он не слышит даже собственных слов, не говоря уже об ответе Меленина. А может, и не было никакого ответа. Может, и самого Егора не было. Ваня отталкивается от стены острыми крыльями лопаток – они саднят. Пространство отталкивается вместе с ним. И только встречающиеся по пути спины, руки, плечи не дают подкошенному горизонту окончательно рухнуть.       Вечеринка со всей её прелестью и конфликтами поколения продолжается до глубокой ночи. Когда уже нет сил стоять на ногах, все падают кто куда, исключая самых ответственных – те уезжают на такси. Байк, на котором Хэнк с Кисой прикатили, будет ждать до утра, потому что никто не в состоянии везти его. Егор вышел на улицу и пропал из поля зрения.       Может, опять к своей музе на свидание отправился?       Если на следующий день будут новые постулаты – значит, так и есть.       Хэнк не церемонясь толкает длинные худощавые ноги Локона с потрепанного диванчика у бара. Не с первой попытки на нем фокусируется чужой взгляд.       — Тебя там Ритка искала.       — Чё?       — Чё-чё… Ритка, говорю. Иди, – и подхватывает модника за плечо, выталкивая его в другое помещение.       А сам падает на освободившийся диван, утопая в нём не хуже, чем в собственной дутой куртке. Горизонтальное положение накрывает сильнее. Мысли вязко перетекают в другие миры, узорами вырисовывают холодные волны, что плещутся о скалы и остаются на них солью. Композиция – по траектории выстрела. Одна пуля в небо, вторая красным пятном на белой ткани. И шум. Как будто вырубили вещание на телике, оставив лишь помехи где-то на глубине.       После долгих скитаний, оазис стабильности Кислов замечает не сразу. Скорее, оазис замечает его или, может, они встречаются единовременно. И не страшно, что тот уже кем-то занят. Ведь этот кто-то – всего лишь Хэнк: половину вожделенного дивана всё равно занимает не он сам, а его куртка. И Ваня падает, отдаваясь естественному человеческому инстинкту – выжить.       Дутка у Хенкина действительно здоровая, а ещё мягкая. Лежать сверху удобно. И мозг сдаётся, потеряв всякое управление. Мышцы расслабляются, погружаясь куда-то глубоко то ли в тело под собой, то ли в диван. Все ощущения кажутся обострёнными: не покидающие голову вибрации, воспалённая кожа с патетичным слоганом, запах Хэнка. Его хочется разобрать на составляющие, сосредоточить: едкий сладковатый привкус энергетиков, дым костра, шампунь. Киса приподнимает голову.       Легкость уходит и остаётся только тяжесть. Боре становится теплее, дыхание прерывистое, рука сжимает синтетику. Цветочный дурман, что был ранее, теперь отдает терпким, привычным переплетением косяка и тоника. Желание сгрести в объятья – рефлекторно, на уровне приятных ощущений, что щекочут, как новое, незажившее тату на оголённой коже.       — Почему… так тихо? – выдыхает он, хотя в ушах всё ещё отдаёт стук недавней музыки.       — И кто ещё из нас готовенький, – самодовольно хмыкает Кислов.       Красные стёкла очков в такой же неоновой красной комнате, как в проявочной. Из-под ресниц видны лишь очертания силуэта. Боря думает, что спит и ему просто кажется. Подсознание – вещь вообще непредсказуемая, как и действия, что имеют последствия. Но во сне же всё иначе?..       Всё…       — …закончилось?       — Всё только начинается.       Ваня щурится от ярких ламп. На бледноватой коже друга цветные круги скользят особенно отчётливо. Глаза цепляются то за один, то за другой, пока не спускаются к всё ещё что-то бормочущим губам. Взгляд колючий, бездонный теперь. Киса больше не улыбается: пытается разобрать, что там городит этот придурок. Приближается.       На чуть обветренной коже, раздражённой дешёвым алкоголем, оттого горячей и покрасневшей, чувствуется дыхание. И только этого хватает, чтобы ощущения из просто дискомфортных стали болезненными. Сколько между ними – пять, четыре, три сантиметра…, а как будто бы параллель.       Побережье замирает в кадре, раздается щелчок, и все звуки стихают. Касание получается скомканным и неумелым. Подрагивающие губы Вани до последнего сопротивляются, лишь бы не влипнуть в неприятности. Но куда им до иррационального «хочу и делаю». Главное – вцепиться покрепче в мягкий синтепон. Киса замирает, словно его поймали с очередной закладкой за гаражами.       У него забирают воздух из лёгких, и Боря начинает тонуть прямо у кромки вырезанного очертания морской пены. Закрывает глаза и выпадает в реальность душной комнаты заброшки. На влажных губах всё тот же привкус травы, язык касается в ответ лениво и блаженно, потому что притуплённые рецепторы просят ещё. Шум от трения курток, горячий воздух и тёмная прядь чёлки, что щекочет кожу на щеке, кажутся слишком реальными, чтобы до конца внушать себе обратное. Это приятно, это как раскачиваться на волне, позволяя ей омывать и забирать лёгкое тело в объятья.       Киса вжимается в губы Хэнка увереннее, ловя отдачу. Мажет смело, сравнивая со своим богатым опытом. Языком глубже по горячему со вкусом 40° и риска под несдержанное тихое мычание. Ощущения… странные. Нужно больше практики. Шевеления в штанах толкают неосознанно к куда более решительным действиям. И ещё эти руки на спине, чьи это руки на его спине?       Происходящее больше похоже на то, что Боря с не менее разобранным Кисой прижатые к дивану, как два брелока с надписью «together forever», наконец-то собрались в единую композицию. У Мела от такого зрелища, наверное, Земля бы стала плоской. Удивительно другое – после мёртвого режиссёра она всё ещё держит шарообразный статус-кво.       Тень со стороны коридора исчезает, оставляя их наедине в этом пьяном бреду.       Боре хочется дотронуться до чужого лица, ощутить его под пальцами, как пастель на холсте. Разоблачить эту близость, от которой внутри адреналин перемешивается с эндорфином. Забрать имя себе на память и возможно как-то совершенно по-дебильному влюбиться. Оставить позади односторонние попытки стать нужным молодой учительнице, с которой у Бори скорее ментально-платонический мэтч, нежели серьезный задел на отношения. А здесь и сейчас – бери, не хочу.       Так бы поступил Киса. Но Хенкин под беленькой таблеткой, услужливо подброшенной другом в тоник, а позже словно просунутый в рот добровольно… Или это была девочка? Сейчас уже хрен разберёшь. Главное, что последствия травмирующе-хорошие. Губы забирают последний поцелуй на вдохе, а на выдохе остаётся только провал обратно в пустоту.       Волны в голове Вани так и не отступают. Да к чёрту волны, там настоящий шторм. В висках пульсирует, всё тело – как натянутая струна. Удар, ещё удар. Только на третий понятно, что это не биты из колонок, а его собственное сердце о рёбра. Темнота и бессилие наваливаются одновременно, принося с собой облегчение.

* * *

      Ване никогда не снится ничего хорошего. Или сумбурные сплетения образов, которые и на отдельные картинки не разобрать, или мрачные кулуары: пыльные и грязные, обязательно ночью, обязательно с чередой пугающих звуков. Или прошлое, но такое неправильное, обвиняющее в чём-то. Ему не нравятся сны. Поэтому так необходимо закинуться с вечера чем-то, разжижающим саму суть – ту часть мозга, что постоянно подсовывает лажу. Сегодня – не исключение. Сложно даже примерно поделить, где он уснул и где проснулся. Просто глухое «ничто» нехотя отпускает. В голову начинает проникать рой мыслей. Пока скромно, маленьким ручейком.       В кармане вибрирует смартфон. Хэнк на автомате шарит рукой по штанине, чтобы выудить его оттуда и вырубить ко всем чертям. Перед этим успевает уловить рассредоточенным взглядом несколько пропущенных от отца. Забивает. Снимает сползшие с носа очки, скидывает на пол и трёт глаза. В голове коротит искрами и напряжение такое, будто мозг сдавило в тиски – благо, что не взорвало. В последний раз он так напивался в прошлом году. Вчера контроль явно оказался слабее приоритетов забыть о том, что случилось на пляже.       Он поворачивает голову, утыкаясь в макушку спящего, зажатого между спинкой дивана и его телом, Кисы. Блаженное умиротворение на чужом лице – зрелище не редкое, но сейчас на удивление странное. Неуместно комфортное. Взгляд мажет по острой скуле, цепляется за серебряную серёжку с крестиком в левом ухе, вызывая желание дотронуться – сфокусироваться, наконец, и обрести форму. Вместо этого сглатывает ком в горле, аккуратно дёргает плечом, чтобы разбудить Кислова и поднимается с дивана.       Ваня шевелится, тянет носом синтетический запах обивки. Тот пронизан ароматами сигарет, травки и пива. Одного только усилия по смене центра тяжести достаточно, чтобы тело вслед за этим позывом без труда перевернулось. Теперь под спиной мягко, а перед глазами потолок, пузырящийся посеревшей штукатуркой.       Киса смотрит на него долго, а может не проходит и пяти секунд. Зато взгляд обретает осмысленность, различая мелкие детали. Садиться резко было лишним. Ваня сгибается, цепляется растопыренными пальцами в ещё больше чем обычно всклокоченные волосы, местами примятые из-за однообразной позы сна. Жмурится сильно, чтобы в голове перестало шуметь и подвывать, открывает глаза. Сначала натыкается на белые кроссы, вверх по помятым спортивным штанам к куртке и блондинистой, такой же всклокоченной голове Хэнка.       И снова Ваня подвисает, теряя счёт времени. Стремительно память вываливает на него ворох вчерашних событий. Самые важные, по-классике, застаревают где-то, падают в сознание последними с неизбежным звуком разбившейся глиняной вазы.       Блять, что-что я вчера сделал?..       Хэнка шатает, но не так сильно, чтобы заваливаться. Он шарит по столу, разглядывая то, что осталось в стаканах и бутылках, пока не находит вожделенную воду. Глотает с горлышка, как жаждущий в пустыне: его бы воля – вылил бы её всю себе на голову, чтобы отрезветь до конца. Но вместо этого наскоро закрывает крышечкой и тут же отправляет полётом в руки Кисы. Реакции у того хватает, чтобы поймать пас. Мысли о воде сразу пробуждают в Ване всё физическое: в горле пересохло, язык о нёбо, как по наждачке. Подрагивающими пальцами он тянет горлышко к губам.       Вода настоявшаяся, с терпким привкусом комнатной температуры. Рот заполняется вязким, не принося желаемого спасения. Но Киса жадно выпивает её всю без остатка, забивая на тонкие струйки, что скатываются по подбородку и шее. Пока живот наполняется жидкостью, в сознании почти не шумит, почти нет навязчивых вопросов.       Серьёзно, что я вчера, сука, сделал?..       — Время – шесть. До школы успеваем, – говорит Хэнк, вытягивает из пачки сигарету, щёлкает зажигалкой и делает первую спасительную затяжку. Туман в голове хотя бы притупляет нервное напряжение.       У него лишь один вопрос сейчас в мыслях: Какого хрена было ночью? Было ли?       Если так подумать, то с Кисой они и до этого иногда засыпали вместе. То с ночёвкой ещё в младших классах оставались у него дома, то в походе в палатке могли приткнуться рядом, то вообще на базе откисали после квартетного алко-марафона. Ничего сверхъестественного, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке. Но Боря не просто чувствует, а выдыхает дым через нос вместе с подскочившим пульсом, отдающим в висках.       Он не может посмотреть на Кису, в его глаза, но делает это на спонтанном и внезапном желании припереть того к условной стенке и задать вопрос напрямую. Просто и понятно.       «Кис, мы чё, целовались?»       «Кис, мне приснилось, что мы целовались…»       — А может ну её, школу эту, чё мы там не видели.       Жалкая попытка Вани в подрыв социального режима, впрочем, как всегда неудачная. И голос сиплый, несформировавшийся. Похоже, выпитого для пересохших связок оказалось недостаточно.       — Кис, заводи скутер. Заедем ко мне, надо переодеться.       К Хэнку домой хочется ещё меньше, блять, чем в школу. Не хватало только с Хенкиным-старшим пересечься. Но на невысказанный даже до конца вопрос «…а твои…?» Боря отрицательно качает головой.       — Не, дома никого.       И на том спасибо.       Вчера отец Бори обмолвился, что уедет пораньше по делам. Мать тоже собралась на какую-то встречу с подругой в аэропорт. А Оксанка будет на тренировке – у неё скоро соревнования. Вполне удачное стечение обстоятельств, чтобы не отсвечивать в негативе перед роднёй и педагогическим составом. Особенно после дуэли.       Снаружи действительно бодрит. Можно простить утру все его косяки только за этот пронизывающий кислород, обновлённый с ночи, отфильтрованный. Скутер на том же месте, где Кислов вчера его оставил: заводится легко, гудит, разбавляя тишину. Боря выходит на дневной пустующий танцпол. Все, кто остались после вечеринки, неуклюже собирают свои вещи и вываливаются на улицу. Он тоже выходит под слеповатые лучи солнца, слегка ёжится от перепада температуры и идёт в сторону Кисы. Привычно садится позади и утыкает взгляд в его спину, словно пытаясь разобрать за узорами на куртке какое-то откровение.       Может, свежий воздух и ветер на скорости вынесут из головы весь тот бред, крутящийся в мыслях? Хэнк на это очень надеется.       Машин на дорогах почти нет. Ваня разгоняется чуть больше обычного, ловя нереальный кайф от прохладного потока в лицо. Боря просто закрывает глаза и старается выключиться из этого мира на короткие полчаса до дома. Маршрут в голове Кислова давно построен и выучен наизусть. Скутер останавливается ровно напротив нужного подъезда. В эту же секунду на лестнице нарисовывается Хенкин-старший. Боря тихо выдыхает «блять», слезает и смиренно тащится к нему, предвкушая очередной неприятный упрёк.       — Предупреждать не учили? – Константин Анатольевич смотрит на сына, но успевает скосить презрительный взгляд в сторону Кислова.       — Ты же говорил, что уедешь… – оправдательным тоном в ответ.       — Какая разница? – голос, как гранитная плита, твёрдый и тяжёлый.       — Таскаешься с этим… так будь добр сказать. У меня и без вас, придурков, проблем хватает. Очередной висяк разгребать. А если мне твоё дело на стол положат, не подумал? – и тычет указательным пальцем в лоб.       Хэнк сопротивляется, уворачиваясь, но доза совестливого унижения всё равно просачивается под грудную клетку.       — А этот обдолбыш чего опять притащился?       — Да ничего… Я заехал переодеться. На пять минут.       Всё равно отец ничего с этим не сделает. Уже несколько лет терпит, потерпит ещё. Диалог Хенкиных Ваня не слушает намеренно. Пялится куда-то перед собой, только зубы скрипят от досады и скулы ходуном ходят под кожей.       Иди мимо, просто пройди мимо.       Киса исподлобья смотрит на то, как отец Хэнка двигается по касательной. И всё его естество требует в ультимативной форме – сопротивляйся, мать твою. Сжимается, сутулит спину, но подбородок повыше, чтобы этот вдруг не подумал, что Ваня его боится. Потому что хер ему.       Боря ныряет в подъезд, прикрывает дверь, оставляя небольшую щель. Следит, как отец подходит к Кисе.       — На себя плевать, так о матери бы подумал, ты ей хотя бы позвонил? Что ты ведёшь себя как... – Константин Анатольевич хочет ещё что-то сказать, Ваня это видит. Но тот лишь досадливо машет рукой, всем видом демонстрируя полное разочарование.       Да кто он, блять, такой вообще?       Выбив подножку скутера, Киса спрыгивает с водительского места. Так и подмывает сказать что-то язвительное. Это чувство в нём борется с утренней несостоятельностью мыслей, и, как обычно, побеждает.       — А я человек конченный, без моральных принципов и будущего, мне уже терять нечего, – руки в стороны театрально, грудь вперед колесом, улыбка пошире и взгляд почти безумный, блестящий.       Хенкин-старший только у самой машины оборачивается, кривится и больше внимание Кислову не уделяет.       Ну и пошёл ты, ментяра хренов.       Вскоре слышится шум заведённого мотора служебной машины, спустя минуту двор затихает. Ваня провисает как-то разом, будто стальную спицу из тела вытащили рывком. Трёт лицо ладонью, разворачивается и в подъезд за Хэнком ныряет, перескакивая сразу через пару ступенек.       Надо было приехать на пять минут позже.       Пять минут, чтобы избежать столкновения с очередным нравоучительным ядом в уши. Боря уже привык, он умеет слушать, баррикадироваться молчанием в ответ и делать потом по-своему. Но всякий раз, когда отец говорит о друзьях, внутри нарастает то самое отвращение к взрослым. Лицемеры поганые. Сами же такими были, а теперь что? Бегают и крышуют друг друга с имеющимися возможностями.       У них, подростков, такого нет. У них на четверых два пистолета, честь, дырявая совесть и один труп на дне бухты. Поэтому и защищать своих Боря будет до последней пули, которую сам же и выплавит.       — Ты это… Извини за батю. Не знаю, чего он там нёс опять. Вообще, свалить должен был раньше, – говорит он, пока они с Кисой поднимаются в квартиру, – наверное, специально ждал… – добавляет уже тише, вытаскивает из кармана куртки ключи и поворачивает в замочной скважине.       Внутрь заваливаются быстро и в сумбуре. Хэнк бросает куртку на тумбочку в коридоре и направляется к себе в комнату. На контрасте со свежей уютной атмосферой, от них с Кисой несёт перегаром так, словно они тут два неуместных элемента, а в случае с последним вообще исключение. Но Хэнк всегда старательно изолируется от домашних после жёстких попоек и лишний раз не показывается на глаза.       Сейчас – всё равно.       Комната чуть ли не нараспашку. Он открывает шкаф и тащит оттуда первое попавшееся (очередной худак и серые спортивки) – главное, что свежее. Скидывает все на кровать и попутно стаскивает с себя трендовую паль, которую Ваня заценил ещё при распаковке. Боря делает всё на автомате, брызгается одеколоном, смахивает со стола упаковку жвачки и пресекает попытки анализировать случившееся ночью. Нельзя допускать, чтобы мысли об этом просочились в голову и отравили там всё. Хочется забыть. Стереть. Оставить где-то во вчера, как временную абсолютно нормальную галлюцинацию от побочного эффекта.       Киса, скинув обувь, идёт в гостиную. Падает на диван, накрывая лицо согнутой в локте рукой. Внутри горит, лицо пылает и этот жар волнами расходится под кожей. Такая диаметрально разная атмосфера: с прохладной улицы в квартиру, пропитанную знакомыми ароматами. Тут всё пахнет Хэнком. И этот триггер работает как надо: Киса снова видит перед собой его лицо, впечатывается в его губы своими, чувствует под собой его тело, даже его руки на своей спине.       Блять.       Ваня вскакивает с дивана как ошпаренный. Пошатываясь, бредёт в сторону комнаты Бори.       — Хэнк, есть чё пожрать? – по утрам кусок в горло не лезет обычно, но сейчас он готов на что угодно, лишь бы отвлечься.       С этими словами Кислов суёт растрёпанную макушку в комнату, замирает. Зря это всё, очень зря. Боря в процессе переодевания: со спущенными штанами, в которых запуталась левая нога, с толстовкой, поднятой до плеч.       — Забей, сам найду.       Он позволяет себе только на мгновение прилипнуть немигающим взглядом к чужой спине. Под кожей отчётливо проступает каждый грёбаный позвонок до самой поясницы и лопатки острые оттопырены. Ваня делает пару шагов назад не оборачиваясь, и только в мнимой безопасности тянет воздух медленно, оживляя лёгкие.       Голос Кисы звучит на фоне, как помеха монотонным действиям и погружению в себя. Хэнк не сразу реагирует, а когда отвечает: «Да, глянь на кухне», его уже не слышно. Заторможенная реакция раздражает, наполняет голову тяжестью и опасной идеей затронуть прошедшую тусовку в диалоге. А потом так же быстро стирается под нервным напряжением и спешкой свалить из дома побыстрее.       На кухне светло, идеально убрано и очень уютно. Выудив из корзинки печенье, Кислов зажимает его между губами, пока изучает содержимое открытого холодильника. Берёт в одну руку сыр, во вторую палку колбасы, вываливает добычу на стол. Кулинарные навыки Кисы невелики, но на самый лучший бутерброд в мире скилла хватает.       Закинув попутно шмотки в корзину для стирки, Боря наскоро приглаживает волосы и идёт на запах еды. Застаёт друга, блаженно поедающего уже второй бутер с колбасой и сыром. Ваня даже для приличия за собой убрал, спрятав продукты обратно в холодильник. Невиданный подвиг, между прочим.       — А ты не торопишься, я тебе тоже сделал, – Киса поднимается с табуретки, кивает на тарелку, – бери и погнали, иначе точно опоздаем.       Проскальзывает мимо Хенкина, главное – прямо ему в глаза не смотреть. Уж слишком странные брожения в организме происходят. А закинуться для отвлечения пока нечем.       Есть Хэнку не хочется от слова совсем. В животе всё связало тугим комом, и какое счастье, что его не стошнило часом ранее на заброшке. Но чужой труд во благо оставлять без внимания нельзя, поэтому он сгребает бутер и следует за Кисой в прихожую.       — А ты у нас сегодня шеф-повар, оказывается, – усмехается он, укутываясь в тёплую синтепоновую броню, – Спасибо.       Всё происходит как всегда. Киса суетливый и быстрый, даже несмотря на слегка помятый внешний вид – тут они с Хэнком делят пальму первенства – продолжает жить дальше, будто ничего не изменилось за последние пару дней. Поведение, жесты, слова – всё это привычно и изучено, удивляться нечему. Разве что, молчаливее обычного, да и в ответ тоже не смотрит, а куда-то мимо. Так работает отходняк?       Боря не знает. Просто упаковывает в мелкий пакет бутерброд, кидает его в рюкзак и, заперев дверь хаты, спускается по лестнице. Место на скутере позади Кислова снова пружинит под мягкими колесами.       — Держи, – Боря сует ему под руку жвачку, и сам закидывает себе в рот мятную свежесть.       А потом снова залитая солнцем дорога, но движение уже плотнее. Зато ветер всё такой же успокаивающий, жвачка оседает на языке Кисы приятным холодом, отвлекая от дышащего в затылок Хенка. Мелькают до оскомины знакомые пейзажи курортного города, машины, люди… Внутри жилого лабиринта всё совсем не так, как за его чертами, где горные массивы исчезают в ленивых волнах на горизонте.       Боря снова утыкается в принт на чужой куртке в попытке оправдать собственные переживания. Ваня не уснул на груди очередной девки со вписки, но женское внимание по-прежнему остается в списке главных достижений. У него переписок в чатах с девчонками больше, чем у других пацанов в классе. Хэнк скорее поверит, что Киса в табло пропишет тому, кто хотя бы заикнётся о поцелуях со своим полом, чем полезет в это сам. Даже ради прикола.

* * *

      Они заваливаются на урок ровно за пару минут до звонка. Хэнк отбивает приветствие с Мелом, садится за свою парту и оглядывает одноклассников. У кого-то вид тоже немного помятый, но в целом ничего нового.       Напряжение, возникшее из-за необходимости постоянно держать в узде собственные мысли, чтобы они не раскатились шарами по черепной коробке, отпускает Ваню только под гул разговоров в классе. Разве что Егор как-то подозрительно пристально всматривается в его лицо, и взгляд такой участливый.       Какого чёрта?..       Киса хмурится, а потом привычно улыбается. Опускает голову на заранее уложенную на парту руку, прижимается к ней щекой, блаженно проваливаясь в лёгкую дрёму.       Каких-то громких новостей и скандалов на повестке нет, исключая потасовку Локона и Толстого, которую разогнали в мгновение. В сторону Бори никто не косится и не шепчется с подозрениями, Киса до конца урока явно пробудет вне доступа.       Бубнёж математички действует на Ваню лучше таблеток, алкоголя и травки вместе взятых: буквально вдалбливает сознание куда-то поглубже, чтобы не достали. Главное – чётко балансировать: если совсем уснёт, будет плохо. Опять невнятные сны на трезвую голову. Нет уж, лучше вот так, на грани, едва только проваливаясь в темноту и тут же выныривая на поверхность.       И как на зло, на этой стороне реальности не лучше – одни только мысли чего стоят. Заставляют внутренности Кисы скручиваться и раздуваться в болезненном приступе животного страха.       Это всё таблетка, и алкашка, и несознанка – я же не мог этого сделать… да ну нахуй.       Сердце ходуном ходит, даже монотонный голос училки заглушает. Ещё секунда, – и его вообще все слышать будут. А потом сразу всё поймут. Что Ваня, осознавая, желая, понимая, сам сделал то, что сделал.       Парта под ним нагревается от горячего дыхания. Теплеют тетрадные листы, теперь отчётливо отдавая целлюлозой и мятной жвачкой. Боря вот часто пахнет мылом и мятой. Моется ещё, поди, два раза в день. Даже вещи не поленился утром поменять. Приятно так пахнет. Ваня знает, помнит…       Половину занятия Хэнк сидит и честно пытается сосредоточиться на формулах. Но скорее записывает в тетрадь машинально, нежели понимает, как решается уравнение. У него не решается нихрена, потому что мозг отказывается воспринимать информацию. Ручка выводит циферки, буковки, а глаза медленно закрываются. Он поднимает голову, чтобы сделать глубокий вдох и встречает взгляд Мела.       И от этого становится не по себе.       Твою мать.       У Егора такое выражение может означать лишь одно – он что-то точно знает. Что-то очень важное. И почему-то Боря уверен, что речь идет не об их общей страшной тайне на глубине семи метров.       Хочется ошибиться и словить паранойю на пустом месте, но вместо этого начинает вполне реально крыть. За утро всё так заебало, а заветной сигареты не светит в виду её отсутствия.       Не выдержав, он поднимается с места и без слов выходит из класса. По коридору дальше, затем в туалет. Выкручивает кран, подставляет ладони под холодную воду и обмывает лицо. Смотрит на себя в зеркало – с виду, не так плохо, лишь усталые глаза выдают. Но внутри иррациональная тревога, которую внешне не разглядишь.       Хэнк вытирает лицо рукавом, небрежно и не особо запариваясь. Нужно вести себя как обычно и не вызывать вопросов о своем состоянии. Особенно на следующем уроке литературы. Перед Ольгой Васильевной позориться совсем не хочется. В её глазах хочется казаться лучше.       На урок Боря не возвращается. Просто закидывается на подоконник в том же туалете и листает ленту в телефоне. Вдруг он что-то упускает, а фотки с вечера прольют свет на события после таблетки. Мелькают знакомые пьяные лица, картинки веселья, из которых Хэнк выпадал. На некоторых снимках есть и они с Ваней, но в основном это смазанные дурацкие кадры, вырванные из контекста. Ничего больше.       Он открывает общий чат – там тишина. Затем переходит в личку с Мелом и зависает на время, пытаясь сформулировать, что написать. И нужно ли? Может, у него настолько чердак отлетел после случайной дури в напитке, что теперь любое отличие от реальности будет катастрофой. Да он из-за первого трупа так не парился.       Кислов в классе резко откидывается на спинку жалобно скрипнувшего стула. Ещё более всколоченный и ошалевший, он выжидает, когда зрение сфокусируется на окружении. Приходится щуриться: солнце светит слишком ярко и слишком в его окно. Всё вокруг него «слишком», и это удручает. Учительница смотрит строго и неодобрительно. Ваня даже не пытается делать вид, что ему стыдно. Залипает в пустоту, нервно крутя между пальцами ручку.       Очередной взгляд Егора ощущается двумя углями по обмороженной коже – вроде бы и тепло, но как-то неуютно, ведь на самом деле прожигает до костей. Смотреть в его сторону совсем не хочется. Меленин с его проницательно-понимающими глазами сейчас точно не панацея. Ване поддержка, блять, не нужна, ему бы как-то собрать собственные мысли в кучу и найти внятное оправдание. Хотя бы для самого себя. Куда уж до кого-то ещё.       В кармане коротко вибрирует и пищит телефон. Очередной осуждающий взгляд математички падает мёртвым грузом в никуда. На экране сообщение от Хэнка.       «На нашем месте за школой в перемену. Нужна затяжка».       Слабость короткой судорогой вдруг прокалывает Ванино запястье. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев.       Чёрт.       Но, кажется, пронесло и пока обошлось без обвинений в стиле – ты конченный пидорас, я всё знаю. Он даже не сразу замечает, что Бори за партой в соседнем ряду нет.