степень искренности

      Утро не радует – солнца нет, небо заволокло тучами, на остановке толпятся люди, иногда косясь на Кислова, залипающего в телефон. Тот развалился на лавочке, ещё и все свободные места пакетами заставил. В первую очередь для того, чтобы к нему никто не подсел, конечно. Не нравятся Ване люди такими ранними утрами. Голову будто гонг разрывает от каждого шороха, разговоры бесят. Он залипает в экран ровно до момента, пока не чувствует присутствие рядом.       Боря сдерживает зевок, тычет ногой в чужой кроссовок и переводит плечами. Ему на всех уровнях отстойно. Давно он отходняки не ловил, обычно же старался не нажираться. Но вчера и случай был особый. Хорошо, что на такси с Кисой сумели скинуться и доехать по нужному адресу, иначе уснули бы в обнимку на чужой хате – хрен бы потом объяснили это случайностью. У них теперь все закономерность.       Киса поднимает сонные глаза, видит Хэнка и довольно лыбится – плохо этим утром не только ему. Так от этого на душе радостно становится, хотя больше всё же потому, что Хенкин пришел. Мог бы отсыпаться себе спокойно, сославшись, что сообщение не увидел: Ваня ему время и место смской скинул в полудрёме уже дома. Но Боря пришёл: помятый, глаза вместе не открываются, только поочередно и с пингом за двести.       — Ну и видок у тебя, – попытку в шутку нагло прерывает отчаянный зевок, такой, что до слёз в уголках глаз. Киса протягивает руку и, ухватившись за протянутую в ответ, с натугой поднимается с насиженного места. Задница аж занемела от сидения на ребристой лавке.       — На себя посмотри, – хмуро бросает Хэнк, подавляя желание затянуться. Вместо этого оглядывает пакеты с провизией для деревенских и ловит себя на мысли, что тётя Лариса походу знает толк в наказаниях.       — План простой, занимаем последние места в автобусе и там спим, – потягивается Ваня и устремляет взгляд на дорогу.       Древний жёлтый ЛиАЗ подъезжает неспешно. Скрипя распахивает свою пропахшую дизелем пасть, весь словно трещит и рассыпается под ногами. Ване это кажется закономерным: вот такие совковые развалины часто гоняют на самые непопулярные маршруты. Например, на хутор, где из жизни только пара вырождающихся деревень с лёгким шлейфом безнадёги и малость пугающей атмосферой фестивального артхаусного ужастика.       Рядом с ними никого, и Киса сразу сползает спиной так, чтобы было удобно привалиться к плечу. Хэнк прикрывает глаза, льнёт щекой к кудрявой макушке и вскоре проваливается в сон. Кислова дремота тоже накрывает быстро, но глубоко не утягивает – оставляет простор для творчества больной фантазии.       Ваня стоит напротив сцены актового зала в школе. Вокруг приглушённый свет, зрители замирают в напряжении и очень тихо гудят – на тех самых волнах, что слух улавливает только случайно. На помосте Ольга Васильевна, а рядом с ней Хэнк. Они разыгрывают какую-то пьесу, но смысл не улавливается. Тут важнее суть: они оба так приторно-счастливо улыбаются, что Кису мутит от такой концентрации вбрасываемой в атмосферу любви. А потом училка резко спотыкается. Совершенно неправдоподобно. Боря её подхватывает, их взгляды встречаются, и они целуются. Дёшево, избито, как в заштампованном сериале.       Внутри у Вани всё натягивается до звонкости, до хруста. Он прыгает на сцену, прерывая это убожество. Но Хэнк отталкивает его, обнимая училку ещё крепче. Смотрит мрачно. И в этом взгляде столько тяжести, что у Кисы подгибаются колени, злость накатывает валом, а потом – темнота.       Автобус сильно дёргает, стекла дребезжат, они подскакивают на кочке. Киса продолжает спать, съезжает головой ниже, и Боря аккуратно позволяет ему устроиться на коленях. Накрывает дежа вю: сейчас он дотронется до каштановых волос, уберёт прядь за ухо и на шее окажется маленький розоватый след. Они будто наспех склеили трещину хлипким скотчем и изо всех сил пытаются её удержать.       Боря почти прикасается, но телефон в кармане вибрирует и на экране высвечивается уведомление с незнакомого аккаунта в телеге. На фотке та самая Марина. марина: а этот твой кислов всегда такой долбоёб?

хэнк: что тебе нужно?

марина: да ничего. ты вообще в курсе, что это было задание?

хэнк: какое еще задание? ты про локона?

марина: я проиграла ему спор и он решил, что я должна именно тебя поцеловать. хотя мне вообще не хотелось в этом участвовать.

хэнк: а локону это нахуя?

марина: а я откуда знаю? спроси у него сам. они там с риткой что-то обсуждали.       Ну, конечно. Кому бы ещё в голову пришёл этот гениальный план? Уж точно не Севе.

хэнк: ладно. ты извини, что так всё резко

марина: да идите вы все нахуй [пользователь запретил отправлять ему сообщения]       Ваня разлепляет глаза, не сразу понимая, почему горизонт под углом и почему под щекой тёплые колени. Трётся о них машинально, проваливаясь на мгновение во вчерашний вечер. Потом выпрямляется и косится на Борю: изучающе, с прищуром и остатками невысказанной претензии из сна.       Хэнк поспешно прячет телефон. Говорить о тайном сговоре между одноклассниками сейчас совсем не тянет. Не хватает ещё больше портить настроение помятым утром.       Хутор всё тот же. Время тут не идёт, только ветшает. Нет, летом Ване тут даже нравится: утопающие в зелени просторы не кажутся дикими, нерадушными и опустевшими. Но ранняя весна не оставляет и шанса на приятное впечатление. Провоняв бензином, они выползают на пустынное поле, за которым открывается вид на горы.       Топают с пакетами молча несколько метров, и чем ближе знакомые очертания дома, тем сильнее хочется обратно в город. Место выглядит так, словно за наспех сколоченным ржавым забором, поселилась семья маньяков – как только Боря ещё в детстве не заметил это жуткое сходство.       Скрипит калитка. Тётки, едва завидев их, сразу рассыпаются в улыбках, принимаются тискать Кису за щёки: тому от радушия хочется сквозь землю провалиться.       — Тёть Шур, ну харэ, все щёки мне измутузила, – от многочисленных объятий и поцелуев приходится буквально отбиваться. Хэнку тоже почти перепадает порция нежданных объятий, но он резко тушуется и быстрее проходит в дом, оставляя Кису на растерзание телячьим нежностям. Здесь ничего не изменилось с детских времён: всё та же старая мебель и обстановка увядания. Полина спешит снять с него куртку, оставляя в зелёном трешере, и провожает на кухню.       — Спасибо, – Боря падает на стул рядом с Кисой, переглядывается с ним в немом вопросе «мы тут надолго?», а затем опять смотрит на тёток с подозрением.       Взгляды-сканеры будто ощупывают без рук. От этого хочется скукожиться до размера виноградинки и выкатиться отсюда нахрен. Ваня ловит Борин взгляд и только нервно переводит плечами в ответ: «хуй его знает, тут бы выжить». А уже вслух:       — Маме что сказать?       Принюхиваясь, отпивает из гранёной рюмки что-то очень сильно пахнущее спиртом и травами.       — Может, продукты какие или чё нужно?       Тётки игнорируют вопрос, хихикают, дальше разливая по рюмкам градусное пойло. Хэнк бы при всём желании не стал пробовать, но глядя на то, как Киса делает глоток, тоже осторожно нюхает и пробует на вкус. Вроде, не яд.       — Ну что, Ваня, привёз ты нам жениха, а? – женщины хитро улыбаются, перекидывая взгляд с него на Хенкина и обратно.       У Кислова случается короткое замыкание в системе восприятия информации. По спине пробегает холодок. Это они про что вообще? Чей жених, кого привёз? Мыслительный процесс, кажется, отпечатывается на лице Вани, как сложная, многоуровневая перфокарта.       — Чего, какого ещё жениха? – хрипло спрашивает, хватает ртом воздух после глотка ядрёной домашней настойки.       Тётки только переглядываются и лукаво в сторону Хэнка косят. У Кисы от осознания уши вспыхивают и лицо жаром заливает то ли от возмущения, то ли от ужаса – сраные ведьмы всё просекли, точно матери расскажут. А потом вдруг догоняет другим пониманием: да эти высохшие кошёлки глаз на ЕГО Борю положили. Охуеть, к такой конкуренции жизнь Кислова точно не готовила.       Хэнк выскальзывает из типичного деревенского застолья филигранно, скрываясь на улице. Ваня было тоже попытался слиться, но ему вдогонку всучили пару вёдер.       Внутренний дворик встречает унылой бельевой растяжкой, какими-то сухими ветками, сброшенными в углу и прочей деревенской утварью. Рядом пасётся телёнок и слышится собачий лай. Киса собак на дух не переносит, а Боря с ними всегда общий язык находит. С Джимом он подружился ещё в самый первый визит.       Он оглядывается на сторонний шум, на пороге появляется недовольный Ваня.       — Так и знал, что не отделаешься от работы, – усмехается и кивает в сторону колодца за домом.       — Да вроде без особых напрягов пока, только воду притащить попросили, – отвечает Киса, уныло пружиня по деревянным, немного косым ступеням. На последней спрыгивает и тут же шарахается от разрывающего округу резкого лая, впечатываясь боком в Хенкина.       — Сука, напугала псина чёртова, – в голосе у Вани усталость пополам с раздражением, ещё и сонливость никак не отпускает.       По пути мелкой вымощенной тропинки попадается яблоня. Хэнк припоминает, как они с Кисой на неё лазили, рвали самые большие и спелые сверху. А сейчас на ней только почки набухают.       — Надеюсь, тебя не на весь день тут пахать оставят. А если да, то я пока отсыпаться буду. В автобусе всё равно не получилось.       Белый свет режет по глазам сильнее, чем яркие всполохи разноцветных шариков, разбросанных в тёмной комнате. Хэнк обводит горный хребет по контуру и снова возвращает взгляд к Ване, застывшему рядом. Оставшийся в памяти яблочный кисло-сладкий привкус отбрасывает во вчерашний день и чуть дальше – к алой субстанции в стакане общего примирения. Кисин голос засел отпечатком в голове, превратился из ненависти в необходимость, словно раскаченные до предела цепи, на которых держатся их отношения. Боря лишь успел ухватиться, затормозить и замереть в статике на фоне весенней сепии, где прошлое переплелось с настоящим.       Ваня щурится и толкает Борю в плечо ещё раз.       — Офигел, даже не поможешь мне? Хотя, я бы тоже с кайфом сейчас подушку лицом помял пару часиков, – возмущения в голосе щепотка, для отчётности только, что мол Хенкин вообще не прав и не по-пацански это, так друзей кидать.       К колодцу доходят быстро. Хорошо, что они тут раньше бывали. А то бы ещё час разбирались, к чему ведро прикручивать. Спокойный труд заземляет, притупляет острые чувства, возвращая в привычный монотонный ритм. На мгновение Хэнку кажется, что здесь кроме них с Ваней нет никого. Они живут в этой глуши вдали ото всех, резонируя с природой и собственной тишиной, поселившейся в груди. А уже через неделю мировую ломает скука, маленький конфликт из-за последней скуренной сигареты, и приходится срочно валить в город. Жизнь на хуторе совершенно не вписывается в их формат.       Деланного пофигизма Хэнка надолго не хватает, поэтому назад они тащат вёдра пополам, расплёскивая содержимое об заплетающиеся ноги. Ткань с мокрым пятном от воды на трениках неприятно липнет к коже, обдаёт холодом. Боря сводит плечи, ожидая Кису на пороге дома, а затем запах еды щекочет нос, направляя сигнал прямиком к голодному желудку.       — Других заданий партия не назначила, живём. Но до ближайшего автобуса всё равно часа три, так что есть варик зарулить на летнюю кухню, как в старые добрые и там отоспаться.       Из тёмного коридора Ваня выныривает бодрее. Проговаривает невнятно, в зубах зажимая выданный за работу пирожок с домашним повидлом. Второй заслуженно протягивает Боре. Тот тянет из чужих рук сдобу и сразу же надкусывает.       — Оплата за работу. Денег в квесте не предполагалось. Чувствую себя первоуровневым челом из РПГ. Если потом будет задание нарубить дров – не берём, там точно цепочка. По всем соседям пошлют в пешее эротическое, – ржёт Киса, пока всё это выговаривает временами невнятно из-за набитых щёк. Пирожок вкусный, разжигает аппетит, но тётки уже завтракали, а до обеда ещё дожить надо.       — За еду сейчас я бы и к соседям сгонял, но раз уже перепало, то нафиг эти квесты. Всё равно отходняк после вчерашнего, – о том, что из соседства у них тут два с половиной дома, Боря решил не уточнять. Успевать бы пережёвывать пищу богов и прыгать в приятную мысль о выходном за компом с новенькой игрой. С последней совместной катки по ощущениям прошло столетие, не считая реалистичную, где не было победителей – одни проигравшие.       Стащив из дома бутылку с водой, чтобы смочить горло после сухомятки, они с Ваней заваливаются обратно в тепло. Летняя кухня в детстве казалась Кисе отдельной вселенной. Как и раньше, он не особо понимает смысл её существования. Почему вообще летняя и кухня? Внутри две комнаты: спальня и прихожая, но ни одной кухни. В дальнем помещении знакомая до каждой потёртости кровать с кучей одеял. Помещение пропахло пылью, сыростью и засушенными грибами.       Ночёвка в этом месте, казалось, ещё хранит отголоски смеха под одеялом, когда они баловались и щипали друг друга до тех пор, пока кто-то не окажется на полу. Кровать теперь выглядит ещё меньше, чем раньше; узкая для двоих и ненадёжная на вид.       Пока Ваня предаётся ностальгии, Боря расслабленно валится на единственно доступную поверхность для сна. Слышит под собственным весом унылый скрип ржавой пружинистой опоры, и усмехается, глядя на Кислова.       — И как мы тут вдвоём раньше помещались, – Киса осматривает лежбище с сомнением, цепляется взглядом за Хэнка, облизнув губы в ухмылке, – двигай булки.       Толкает коленом по боку койки.       — Тебе просто нравилось ночевать на нижнем ярусе, – Хэнк двигается в сторону, едва не сползая с края, но старается уступить как можно больше пространства. Ему для удобства не слишком много нужно. А тесно прижатое плечо Кисы рядом заменит комфорт любой огромной постели.       Ваня укладывается рядом без церемоний, ворочается и чуть давит собой, прижимаясь вплотную. Подушка из тех, что превращаются в камень, стоит полежать секунды три. Но ощущается это очень на периферии. Киса смотрит вверх, прислушивается к размеренному шуму дыхания, поворачивает голову и разглядывает профиль Бори.       — И чё, как тебе, понравилось с той тёлкой целоваться? Ну типа, как по ощущениям? – вопрос срывается хрипловатым и не самым уверенным голосом. Словно его поймали на чём-то постыдном.       Даже в пьяном угаре эта дебильная сцена так отпечаталась в Ваниной голове, что и сейчас не отпускает. Наведывается стрёмными снами, селит внутри разъедающие сомнения: а что, если Хенкин не сам по себе во всё «это» ввязался. Боря ради него готов был застрелиться. В перспективе стать ради лучшего друга пидором – это проще или сложнее, чем выпилиться?       Какое-то время Хэнк молчаливо разглядывает потолок, вдыхает инородные запахи сушёных трав и уже родной до истомы кожи. Вопрос, как будто невпопад выдернутый с вечеринки, застревает в мыслях неопределенностью.       — Не знаю, – роняет он, пытаясь припомнить мимолетное действие, из-за которого чуть не случился незапланированный каминг-аут. Киса тогда готов был убить всех присутствующих, а теперь вдруг хочет знать подробности по шкале ощущений. Неужели до сих пор не отпустило? Боря вот ни хрена не может разложить – ему попросту не понравилась фальшивая игра, которую наспех обернули в симпатию.       — Я вообще о другом думал, – он поворачивает голову в сторону Вани и находит в его нетерпеливых нервных глазах какую-то тревогу – страх услышать ответ, способный ранить сильнее, чем их недавняя ссора.       — О том, что это пиздец странно и неприятно, наверное. Я правда не ожидал.       О том, что ревность Кисы для него тоже была в новинку, Боря тактично опускает. Не хочется его смущать и расшатывать натянутые нервы, давая волю агрессивному сопротивлению. Уязвимость в чувствах всегда была болезненной темой. Это касалось не только отношений, но и семьи, и дружбы. Однажды Ваня загнался, что его девчонка в чате игнорит, потому что он недостаточно красивый по сравнению с другими пацанами. Хэнк тогда напомнил, что Ваня у них первый в классе по сбору валентинок и нюдсов. Успокоить получилось – это было видно по гордой довольной улыбке. Теперь Ваня вновь сомневается, что его предпочтут кому-то другому. Но Хэнк бережно хранит доверие, вложенное в губы поцелуем за стыдную вину. И то, что между ними происходит за рамками дружбы, он никогда не предаст.       Резко развернувшись боком под очередной скрип кровати, Киса настороженно блуждает вниманием по лицу Хэнка – будто в его глазах ответов больше и всё сразу же станет понятно.       — Со мной же лучше? – Я же лучше?       Чтобы вопрос не казался слишком серьёзным, Кислов натягивает на лицо любимую ухмылку и старательно вплетает во взгляд азартный блеск. Для пущей убедительности закидывает колено на бедро Хенкина, устраиваясь с комфортом. Рукой привычно уже почти забирается под его худак – погреть вечно холодные пальцы. Это то небольшое, на что Кислов сам себе даёт разрешение в абсолютной трезвости, прощупывая грани восприятия происходящего. Не только свои, Борины тоже.       — Кис, тебя никто не заменит. Я даже сравнивать не хочу, – говорит Хэнк, чувствуя, как под кожу просачивается лёгкий жар, а на бедро ощутимо давит тяжестью колена. Его будто снова окунает в волны прибоя, где неустанное сердце сокращается под отдалённый шум телека.       Ваню попускает, стоит только услышать ответ на вопрос – не столько заданный, сколько оставленный между строк. Боря в этом плане всегда был и будет на шаг впереди. И если раньше Кислова это легко могло выбесить – весь такой правильный, всегда с нужными словами на все случаи жизни. То теперь простота и обязательность Бориной уверенности немыслимым образом успокаивает. Оттого дыхание сразу же становится густым, обжигающим.       — Ты мне ещё желание торчишь, я всё помню, – говорит он, а сам наваливается на грудь Хэнка, пропадает лицом где-то между его плечом и подушкой. Голос звучит теперь немного приглушённо. Горячее дыхание распространяется по шее и далее уже в крови несётся вдоль тела, выталкивая Борю из сонного состояния слишком резко.       — Есть у меня одно. Но, если ты ржать будешь, я тебя убью, – предупреждающие вибрации в голосе намекают на серьёзность вопроса, пальцы под худаком мажут в какой-то неловкой ласке в противовес сказанному.       Касаться холодным носом горячей кожи так же приятно, как после зимней улицы забраться в душ. А может причина в том, что касается он Хэнка. И это… не кажется странным. Думать и фантазировать только для себя Ваня мог часами, не запариваясь, что о нём скажут. Никто ведь не узнает. Но действовать за пределами крохотного ореола собственного безумия – почти подвиг, чуть больше чем невозможно. По крайней мере, так было ещё пару месяцев назад. И каждый новый шаг словно сквозь вязкий поток сопротивления: «заебал, куда ты лезешь, ты же всё опять испортишь».       Сначала неловкость сковывала до скрежета зубов. Тот поцелуй на вписке – словно шаг в пропасть, Киса будет помнить до конца своих дней. Тогда злость была особенной, не похожей на все другие его неконтролируемые состояния. Она была бессильной, и оттого такой болезненно удушающей. Но преодолевать её, наплевав на веские доводы сознания – «Кис, очнись, ты же не пидор», было удивительно приятно. Подумаешь, ну хочет он Хенкина. Ну встаёт у него от прикосновений Бори, даже если случайных. Ну кайф он ловит от разрядки с ним. Ваня никому и ничего не должен, уж точно не оправдываться за свою привязанность.       — Хочу свалить отсюда. Из Коктебеля. Тошно уже от вида одних и тех же рож на вписках. Возьмём билеты – и ебись они тут все хоть стоя, хоть раком. Хотя бы летом на каникулы, куда угодно, – выдаёт как на духу, приподняв лицо и снова заглядывая Хэнку в глаза.       Лишь бы они для всех там были незнакомцами. И никаких правил, никакого прошлого. Кисе кажется, что это желание в нём совсем даже не эгоистичное. Боре от всего этого пиздеца подальше тоже будет лучше – он уверен.       Желание Вани вмиг становится общим. Хэнку тоже хочется исчезнуть из приевшегося поля зрения, затеряться в большом шумном городе и обрести для себя что-то новое без попытки втиснуться в чужие установки. Мысль об этой, хоть и короткой, свободе пьянит не меньше, чем химикаты. Но больше ведёт от смысла, вложенного в эти слова.       Киса хочет быть с ним в любом агрегатном состоянии, хоть живым, хоть мёртвым – касается в ответном жесте, лёгким током по позвонкам и всем рецепторам. В тёмных глазах перекрывает радужку, когда Хэнк всматривается в них. В Ване всегда столько открытых эмоций, что с головой хватит на двоих, и он позволяет себе быть с ним откровенней, чем на словах. Ему так хочется… Он так соскучился.       Касание к изгибу от плеча и выше, горячему, чуть влажному от испарины, сначала почти неощутимо, но затем становится уверенным и даже настойчивым. Кису бьёт мелкая дрожь, но холод тут совсем ни при чём. Внутри водоворот эмоций: агония, желание, липкая неуверенность. Ну нет, ему ведь не кажется. То, как Боря смотрит, как прерывисто дышит, как напрягается его живот, как его губы там, в прошлой ночи, мажут его по скуле, а потом в ответном поцелуе.       Хуйня эти загоны, такое не имитировать.       От кожи Хэнка под одеждой шпарит, как от батареи в отопительный сезон. Холод отступает неохотно, колет иголками. Скрип кровати вторит в висках, расползается самым настоящим откровением в тишине этого далекого сейчас уголка мира. В их движениях нет поспешности, может быть только нетерпеливость, обострённая предвкушением.       Под трешером становится жарко и душит скованностью, от которой хочется избавиться. Едва Боря тянет за ворот вверх, Киса на подхвате помогает стянуть, отбрасывает на пол, а затем сам охотно позволяет снять с себя зипку с футболкой.       Под оголёнными разгорячёнными лопатками ползёт сырость одеяла. Уже не раздражает застоявшийся пыльный запах и даже подушка не кажется жёсткой. Киса растворяется в прикосновениях: они забираются под кожу, проникают в мышцы. Обоюдные вдохи и выдохи на грани совершения преступления настолько откровенны и интимны, что в паху пульсирует вожделением. Фоном Ване приходит мысль о том, что их тут, вообще-то, легко могут застукать. Похуй.       Разглядывать на фотке или втихую, когда они тусуются вчетвером не одно и то же – сейчас чёрные буквы на чужих рёбрах гравируются подушечками пальцев, когда Хэнк проводит по ним. Ваня и сам опускает туда взгляд: на редкость задумчивый и тягучий. Напряжённо брови ползут к переносице, губы кривятся в ухмылке. Принадлежность к закрытому клубу только для них четверых отдаёт чувством нужности. Других Кислов эгоистично в расчёт не берёт.       Быть в приоритете у Хэнка – уже не просто нужность: потребность на уровне физиологии. Как дышать или моргать: что-то безусловное и привычное, но стоит пропустить хоть один вдох, – и паника топит.       Ване больше не стрёмно. Хочется этих касаний, ответных жестов: кожа у Хенкина действительно горячая, под пальцами Киса чувствует каждый шрам – сколько их появилось косвенно или напрямую по его вине? Ваня больше не рефлексирует на тему своей ориентации: ведь один раз – не пидорас. Уличный закон. Просто у него вместо «одного раза» – один Хэнк. От мыслей о близости с каким-то другим пацаном попросту мутит.       Синяки на теле Кисы, оставшиеся напоминанием их общей травмы, почти не видны. Только внутрь отдаёт лёгкой дрожью воспоминание откровенной жестокости друг к другу. Боре очень хочется забыть, что это его рук дело.       Он касается осторожно, будто под дневным светом всё ещё непривычно, но почти сразу сдаётся и в жадном порыве льнёт к губам ближе. Между ними только шум от частого дыхания и короткие низкие согласные от нетерпеливого желания. Хэнк не анализирует происходящее – в трениках уже давит достаточно сильно, чтобы плохо соображать и действовать по наитию. Киса и сам трётся о его пах с завидным энтузиазмом, блуждая руками по телу и подкрепляя уверенность.       На коротком вдохе, немного отстранившись, Хэнк находит его взгляд – шальной и одновременно такой пронзительный, искренний, что на мгновение голова идёт кругом. Он бы высыпал на это кучу дурацких художественных эпитетов, заученных ради пятерки по литре, но вместо этого прячет смущённую улыбку в изгибе шеи. Насыщается его запахом, целует, оставляя влагу на распалённой коже, чувствуя, как сокращаются мышцы там, где Ваня всякий раз дотрагивается. Приподнявшись, он протискивает руку вниз и спускает штаны с узких бёдер. Одного взгляда становится достаточно – в кровь будто прыснули лаву. На задворках сознания у Хэнка вдруг отчётливо мелькает мысль, что, если их сейчас застукают тётки, это будет полный пиздец. Тогда они точно свалят из Коктебеля раньше, чем начнётся учебная неделя.       Боря нависает сверху, и Киса ловит себя на понимании, что вот так смотреть на него – пиздец как захватывает. Будто один только его образ растворяет мир вокруг, делает его невидимым. В ушах уже привычный вакуум от давления, лицо искажается гримасой нескрываемого удовольствия. Частые выдохи сопровождаются сиплым мычанием, оседают на дне рассудка откровенностью. Напряжение тянет, и Хэнк просто обхватывает их на пару пробных движений, чтобы в следующую минуту выровнять удобный темп и не кончить за постыдные несколько секунд, когда Киса елозит под ним на скрипучей поверхности с закусанной губой. Пальцы у Бори тоже горячие. Его касания вызывают инстинктивное желание вжаться, поёрзать, подвигаться, чтобы возбуждение получило закономерный финал.       Оказывается, это так невообразимо хорошо – не терять остатки сознания в попытке не сублимировать вину перед социумом за свои «неправильные» желания, а ощущать происходящее на трезвую, пусть и сонную голову. Не прятаться за возможными отговорками: да я просто перебрал, с кем не бывает. Не отказывать себе даже в такой малости, как нетерпеливо отвоёванный, рваный поцелуй.       Отбросив попытки в связные мысли, Киса подгибает колено, трётся им о бедро Хенкина, в секунды, когда становится особенно хорошо. Сминает кожу на его спине, по привычке не особо сдерживаясь и так далеко от нежного. Ползёт пальцами по плечам, неосознанно поглаживает шею, обрисовывая подушечкой большого редко дергающийся кадык – это Боря нервно проглатывает полустон. Его они делят на двоих под нарастающий ливень, скрип постели и хлюпающую влагу в ладони Хэнка.       Выходит не так скомкано, как на базе, по крайней мере, сосаться в процессе удаётся, и получать разрядку в равной степени тоже. В моменте под блёклый гул в голове от накатывающего судорожного кайфа, между их рваными низкими стонами Хэнк даже различает стук дождя по стеклу. Размеренный, приятный… как дыхание Вани около уха в противовес бешеному сердечному ритму. Дни в ожидании этих минут наедине – эксклюзивная прелюдия для мазохистов.       Подобие салфетки находится быстро. Они наспех вытираются, натягивают шмотки из-за быстро просачивающегося внутрь холода, и снова устраиваются рядом. Ваня заторможено понимает, что после близости с Хэнком нет давящего ощущения дискомфорта. Кисе есть с чем сравнить. И будь то вписки или встречи наедине в прошлом, его всегда тянуло свалить сразу и подальше, избавиться от ставшего чрезмерным соприкосновения. К Боре же, наоборот, хочется прижаться, лишь бы и дальше тело ныло послевкусием сытости.       Хэнк лежит на боку, долго смотрит на Ваню, а потом почти шёпотом говорит то, что не успел ответить ранее:       — С тобой я свалю куда угодно.       Ни с Мелом, ни с Генкой. С ними у Хэнка была другая связь, другие темы. Каждый из них мог дополнять их маленький проблемный коллектив правильными и нужными словами. Даже если в итоге всё потихоньку разваливалось и приводило к закономерно хреновому финалу. С Кисой же Боря себя отдельно не воспринимал вообще. За прошедшую неделю в отсутствии близости и общения с ним, его будто действительно не стало после выстрела. Игорь бы иронично рассмеялся, салютуя коньяком.       — Хотя нет. Давай не в курортный только. А то из одного Коктебеля в другой это зашквар, даже архитектура та же будет, – добавляет ещё тише, вслушиваясь в монотонную дробь по карнизу, и притягивает Кису к себе, чтобы тот случайно не оказался на полу, пока у них есть пара часов на отдых.       — Манал я эти курорты, – бормочет Ваня, словно пробует на вкус свой сиплый голос после стонов, – лучше в столицу. Там, конечно, туристов не меньше, но всё равно…       Предательски краснеют уши – хорошо ещё, что под кудрями не заметно. Такое смущение для Кисы в новинку. Простые слова Хенкина обволакивают. Ваня и раньше ощущал на подсознательном: куда бы он не двинул, Боря всегда рядом будет. Но знать это и слышать вот так напрямую – разница колоссальная. Нестерпимо огромная для того, чей предельный уровень проявления эмоциональной привязанности – сжать в объятиях, то ли от переизбытка чувств, то ли от желания услышать хруст костей.       Просыпаются они, когда кто-то настойчиво стучит в дверь маленькой пристройки. Это тетя Шура пришла будить и заодно забрать из кухни какие-то травы. Молчаливо скользнув по ним оценивающим взглядом, она лукаво улыбается и кивает в сторону двора. Сознание щадит и больше не подбрасывает Кисе сомнительные сценарии. По ощущениям даже отдохнуть получилось. Кривясь от дневного света, в первые секунды Ваня просто отворачивается от источника шума, хрипя бессвязно и утыкаясь лицом обратно между нагретой подушкой и Бориными волосами.       Но вставать всё равно приходится. Украдкой Кислов разглядывает помятого Хэнка и хмыкает: у того на щеке тонкая полоска от наволочки, волосы лохматые и взгляд мутный, потерянный ещё.       — Не забудьте зонт взять, там как из ведра льёт.       Переглянувшись с Ваней, они оба приходят к единому заключению, что зонты для лохов. У них капюшоны для такого случая есть.       Лениво собравшись и попрощавшись с тётками, Хэнк тянет озоновый воздух глубоким вдохом вместе с куревом. За всё время ему впервые так спокойно и хорошо, что даже этот хутор выглядит ненастоящим. Сейчас вернутся обратно в город, и окажется, что с Кисой они до сих пор не в ладах. Он зажимает сигарету меж губ, быстро ныряет рукой в карман, достаёт телефон и печатает ему в личку первое примирительное сообщение после недельного затишья.

хэнк: го катку завтра у меня дома? бати не будет

      Ване очень хотелось домой поехать налегке, но и в обратную сторону грузят ответными пакетами. Он появляется на пороге с новым багажом – классическая схема обмена продуктами между взрослыми. Боря усмехается и забирает часть ноши себе. До остановки снова топят молча, а когда падают на бордюр, он вдруг вспоминает про Марину.       — Кстати, насчет той девчонки вчерашней… Короче, там развод был какой-то. – протягивает Кисе телефон с перепиской, — Опять поди Ритке заняться нечем. У нее же вроде Леджер есть.       Ливень, постепенно успокоившись до мелкого, противного дождя, заползает влагой под куртку. Пока они ждут автобус, Ваня всматривается в покрывающийся каплями экран.       — Тупой разводняк какой-то, зачем это Ритке надо вообще? – лениво тянет он после изучения переписки, привычно поглаживая в задумчивости щёку изнутри языком. Что-то на задворках агрессивно скалится на упоминание вчерашней тёлки, но тут же утопает в эйфории и усталости. Где она, с её жалкими потугами в близость, и где Ваня – жмурящий глаза и ёрзающий под Борей, пока тот им обоим дрочит. Чувство собственного превосходства расползается по лицу самодовольной ухмылкой.       Разговор тонет в громком рычании двигателя старого автобуса. Они с Ваней единственные, кто едет с хутора обратно. Промокшие насквозь, всё ещё голодные, снова занимают свои места на галёрке, не волнуясь о том, что промочили сидения куртками. Просто приваливаются друг к другу, и Боря прячет нос в кудрявой Кисиной макушке, ощущая чужой, такой же ледяной, в районе своей шеи. Ваня весь сжимается, жмурится и уповает на полноценный сон хотя бы этой ночью. Кажется, устал он за эту неделю неслабо. Эмоции вымотали и осушили до самого дна.       Уже дома, кое-как отвязавшись от расспросов матери о хуторе и о тётках, что за тупость, зачем его спрашивать, если позвонить можно и всё обсудить – а они как в каменном веке через посыльного общаются, Киса без сил валится на кровать. Пока греет заледеневшую щёку об одеяло, чекает телегу и удивлённо пялит на уведомление в личном чате с Борей. А потом начинает ржать, пока тело бьёт остаточная дрожь. Будто это сообщение – последняя обязательная деталь их негласного примирения. Потратив время на поиски тупого, но очень смешного мема, Киса отправляет тикток с ответом, прежде чем снова провалиться в сон: киса: хенкалина, ты бы мне это предложение ещё голубиной почтой отправил. чё в автобусе не сказал? но вообще я в деле, завалюсь, как проснусь, готовь бутеры.