степень искренности

      Под подошвой кроссовка хрустит ветка, выводя из оцепенения. Последние минут десять Ваня двигался по знакомому маршруту, погружённый в собственные мысли. Раньше он не особо задумывался о том, на каких гранях и пиках существует в своей принципиальной жизненной позиции – на всё похуй.       Просто поводов задуматься не было.       Просто собственный эгоизм всегда был в приоритете.       Киса эту проблему не прорабатывал, скорее считал своим офигенным шармом. Да и как можно проработать то, что взращивалось годами на почве отсутствия контроля, внимания и даже условных диалогов. Мама была слишком занята, Ваня же сделал пару неправильных выборов в своём интерактивном кино.       Агрессии больше нет, даже злость поутихла, растворяясь в остатках дыма от ночных сигарет. Он скурил почти всю пачку. Эмоции рокочут внутри вязкой массой, сдавая последние бастионы чему-то, очень условно напоминающему осмысленность. И нет в Ване больше ни обиды, ни раздражения, только тупое непонимание – что он будет делать, когда возьмёт в руки пистолет. Кислов ведь что? Кислов по понятиям, за базар отвечает.       Оглушительно звенит в ушах гудение автомобиля. Оторвавшись от зебры, Ваня мажет взглядом по красному светофору, затем по водителю за лобовым стеклом. Улыбаясь и не останавливаясь, вытягивает руку с оттопыренным средним пальцем. Снова хочется курить.       Есть во всём происходящем что-то парадоксальное, ломающее саму подкорку его базовых настроек. Ветреность – как повод избежать ответственности. Никто не притянет тебя за аморальность, если это твоё жизненное кредо. И всё же… Даже Киса, растворяясь в похуизме, способный написать про это вполне рабочий инфоцыганский курс, понимает – он проебался. И до чего нелепа причина, как неизбежно доводит до бешенства закономерный финал: проиграть при любом раскладе.       Асфальт под резиной кросс сменяется шуршанием песка. Пляж выглядит умиротворённо. Как на высокой паперти: от их заката на балконе, до рассвета из-под мутнеющей воды Коктебельского залива. Ване странно представлять себя на дне этой лужи, невозможно увидеть там Хэнка. Он позволяет себе эту мысль на долю секунды, прежде чем обратить внимание на собравшихся.       Мел прилип к скале и стоит с мушкетами в руках, как неживой. Гена маячит рядом, протаптывая нервными шагами песок с лицом человека, у которого уже умер родственник. Пляж заливает яркое солнце, предвещающее отличную погоду. В такой день откинуться – это что-то на праздничном.       От бухты Хэнка корёжит на клеточном уровне, хотя он стоит в отдалении ото всех и просто наблюдает за набегающими ленивыми волнами. Тепло искусственное – под трешер все равно пробираются редкие порывы холодного ветра. Ему, кажется, всё равно. Он не слушает распоряжения Кислова по дуэли, отрывисто отвечает, находясь где-то не здесь.       — Ну и чё мы будем ждать этого Айболита, может, к чёрту его?       Ждать Киса не любит, оттягивать неизбежное тоже. Самопальная пуля в руке, так иронично отлитая Борей, нагревается от касания – будто уже в дуле пистолета и курок спущен. Атмосфера так себе. Ванин голос звучит раздражённо, на Хэнка он старательно не смотрит.       Через минуту на периферии Боря замечает, как к ним спешит доктор. До сих пор странно, что такой вот наркоман с трясущимися руками – это их почти гарантия спасения на случай, если пуля угодит не в жизненно важный орган или артерию. Выглядит, как статист на съёмочной площадке, забредший случайно в поисках дозы. Мысль о том, что Ваня может однажды сторчаться до такого же состояния отзывается почти физической неприязнью. Как бы Кислова Хэнк сейчас не ненавидел, а такого исхода ему не желал. Впрочем, и тюрьмы, что маячила гильотиной над его кудрявой макушкой – тоже. Ване туда нельзя, и только в Бориных силах отвести его от собственной тупой ошибки.       Когда их личный атташе от мира подпольной медицины всё же добирается до места сбора, начинается новый круг душных диалогов. Сейчас они кажутся Кислову ещё более тягостными, давя на слабое – а может съехать с темы, как-то откатить всю эту историю.       — Слышь, Склифосовский, варежку захлопни. Твоё дело маленькое – стоять и не отсвечивать.       Доктор пытается сказать что-то ещё, но Киса уже идёт к своей полосе на расстоянии тридцати шагов от их очередной точки невозврата. И только гулкие удары внутри шумно отзываются бунтом. Его личной революцией, где сердце упорствует, проигрывая ублюдским принципам.       Боря берёт пистолет из рук Егора, хлопает его по плечу, одаривая кривой улыбкой. Ещё на первой дуэли они могли потерять Меленина. Но почему-то не допускали мысли, что проиграют, даже когда шанс был один к одному. У Хэнка была внутри эта странная уверенность, у Кисы и того подавно. А сейчас…       Сейчас он отходит на нужное расстояние, занимает свою позицию и не слышит суеты вокруг. У него мир сошёлся в одной точке напротив – небольшой фигуре в чёрном свитере с кардиограммой на груди, которая никогда не станет сплошной прямой. Он всё ещё отрицает, что Киса выстрелит, хотя мысленно давно смирился с чужой упёртостью.       До дрожи пробирает ветер или это запоздало накрывшее ощущение неминуемости. Ваня устал так, что почти нет сил стоять – держится на волевых, накручивая себя прошедшими событиями. И даже пистолет получается поднять, направив на Борю. В своей голове он не был до конца уверен, что вообще на это способен. Это же всё, финишная, один миг от сжигающего отчаянья до бессмысленности собственного существования.       Когда дуло гарнитура всё же застывает на траектории груди, Хэнк делает короткий вдох. В ушах гул, но сердечный ритм кажется таким спокойным, стройным, как тиканье часов и столкновение воды с поверхностью. Ему хочется попросить прощения и сказать, что был не прав, что всегда был и будет на стороне Вани. Но делает он это не словами. Прижимает пистолет к себе дулом вверх, чтобы никто не заметил, как палец соскальзывает и стреляет раньше времени.       Вмешательство в естественный процесс зачастую карается плохими последствиями, но видимо не в этот раз. Айболиту всегда было плевать, кто и с кем выясняет отношения на дуэли, а сейчас словно с цепи сорвался. Будто что-то ему помешало принять смерть кого-то из них.       Звук на мгновение оглушает, палец так и зажат на курке, а Хэнк лежит на песке и, открыв глаза, смотрит на небо. Удивительно, какое оно сегодня безоблачное и чистое.       Боря не знал, выстрелит ли Киса. Было достаточно одного жеста, чтобы перетянуть чужие установки на себя. Это, как дышать – необходимость. Умереть же – выбор за двоих.       Возможно, так действительно стало бы проще, легче. Усталое и побитое моралью нечто в его оболочке, наконец, обрело бы закономерный смысл. Выложилось на глубине непроизнесёнными словами, которые Ваня бы таскал на себе, как клеймо от рикошета. Хэнк бы выстрелил в обоих, чтобы не оставлять его одного.       Боря смотрит наверх и первая мысль, что приходит в голову под общей тяжестью, совершенно странная. Думает о том, что не подготовился к своему исчезновению. Не сложил вещи, не удалил с компа и телефона информацию, не оставил записку. Его жизнь замерла бы ровно на том моменте, какой она была ещё утром. Потрёпанной, усталой и немного шероховатой. На память семье остался бы единственный простой факт, что «любовь», как рак – убивает.       Боре так смешно, что хочется плакать. Но на лице никакого выражения. Солнце прожигает светлый взгляд, проникает в кожу, меняя структуру с холодного на горячее, пока суета вокруг лишь назойливый спецэффект от побочки. Антон отшатывается на ватных ногах, выхватывает пистолет из расслабленных пальцев, трясётся и таращит во все глаза, будто не рассчитал дозу, а тело под ногами всё-таки получило красную отметину в районе глотки.       Со скрипом Ване удаётся проглотить ком в горле и сделать глубокий выдох за секунды до, а потом… Потом, вопреки расхожим мнениям, нет никакой замедленной съёмки. Наоборот, Киса и понять ничего толком не успевает. Вот Хэнк стоит напротив, вот он поднимает руку, направляя дуло на себя, к нему подбегает доктор, раздаётся выстрел. Ване вообще сначала кажется, что это у него палец дрогнул, что это он нажал на спусковой крючок.       Ноги утопают в песке, пока Киса, спотыкаясь и падая, бежит к лежащему навзничь Боре и застывшему рядом Айболиту. Мушкет он роняет где-то на полпути: тот выскальзывает из пальцев словно самый непомерный на свете груз. Рухнув коленями в мокрое и грязное, он замирает. Тень рвано накрывает сбоку, лицо Вани нависает над Хэнком, и тому трудно в голове не выстроить связь по тонкой взволнованной линии. Он, наверное, тоже вмазался.       Безумный взгляд широко открытых глаз блуждает по чужой груди, лицу, останавливается на голубых, блёклых провалах. У Кисы вместо крови по венам кислота, вместо вдохов – хрипы. Он не дышит даже, имитирует. Иначе как объяснить не поступающий в мозг кислород. Долгую минуту Ваня тупо смотрит. На его собственном лице ничего от понимания. Зато есть простреливающее навылет чувство принятия – ему нахуй эта жизнь не нужна, если в ней нет Хэнка. Это как перешагнуть черту и провалиться в бездну.       Взгляд у Кисы мечется. В нём отражается злость_обида_ненависть_облегчение_презрение_л… Ладно, что уж там, с последним как-то совсем криво вышло, некрасиво, не как в дешёвых драмах на первом канале. Криминальная сводка подошла бы больше. У Хэнка от вида напротив сердце упорно сопротивляется поддерживать систему жизнедеятельности, несмотря на вмешательство. Айболит прошёлся дефибриллятором и лишил малейшего шанса на эту глупую вендетту.       Когда Боря моргает с упрямо поджатыми губами и пролегающей на лбу хмурой линей, Ваню накрывает по-новому: особенно и изощрённо. Никогда за всю свою жизнь он не испытывал такого подавляющего чувства неконтролируемой ярости, помноженной на совершенно обратное ощущение облегчения. Это так больно и хорошо, так аккуратно выводит чернильными тенями на Кисином лице каждую линию черепа под тонкой кожей. Подрагивающими пальцами он цепляется за трешер до хруста застиранной ткани. Дёргает на себя, чуть ли не падая навстречу.       — Это чё, блять, такое было? Слабоумие и отвага, сука, самоотверженный такой, да, – Ваню разрывает, по ниточке из свитера, вдоль ползущих по виску капель, из-за непоколебимой уверенности в Бориных глазах.       — Охуеть какой выискался хороший. А на деле знаешь, кто ты? Ты ссыкло, Хенкин, выбрал дорожку попроще, прям как папаша твой.       Боря хочет назвать Кису долбоёбом. И ещё какими-то матерными словами в довесок наградить, чтобы на кисловском языке фактов выразить всё, что он сейчас чувствует, глядя на побледневшего придурка рядом с собой. Даже какие-то силы находит, чтобы попытаться подняться и начать выяснять отношения. Но когда чужая рука сдавливает трешер у самого горла и грубо тянет на себя, Хэнк понимает, что из него словно вынули все кости. Только упрямый ненавистный взгляд упирается в тёмные бешеные зрачки, сужающиеся на радужке.       И вот уже привычно накрывает озлобленность. Ваня в ней себя не осознаёт, не успевает даже думать, роняя жестокие слова. На инстинктах понимая, как Хэнку сделать побольнее. Потому что Ване самому до обидного больно, до одержимости страшно. У него в ушах гул от выстрела, а перед глазами замерший на песке Боря. С ненавистью почти, с остервенением толкнув его в грудь, Киса и сам заваливается назад. Подскакивает, как ошпаренный, ловя равновесие и отряхивая руки о штанины.       — Сука, сука, сука! – орёт, срывая связки.       Несколько шагов в сторону и обратно, пока пальцы вплетаются сначала в волосы на затылке, а потом укоризненно и в чужую грудь, снова цепляются за ворот до бледных костяшек.       — Бесишь меня. Я что, по-твоему, убогий какой-то, за свои слова и поступки не отвечу? Мне не западло, понял. Но ты и тут меня обскакал. Что, так попроще, а, ментёныш? Так по твоим гнилым папашиным понятиям? Меня спросить не хотел, прежде чем втягивать в унылую хуйню с самопожертвованием? В жопу себе затолкай своё великодушие, рыцарь, сука, без страха и упрёка.       Слова он роняет не сдерживаясь, внутри кроет ярость. Перед ним только его глаза, его образ и никого вокруг. Ваня может и хотел бы где-то глубоко внутри дать понять, насколько уязвил, как напугал его поступок Бори.       Только на мгновение, на одно очень хуёвое мгновение Киса представил, что Хенкин выстрелил в себя из-за него, ради него, для него? И не поднялся после. Это обрушило лавину, утопило под толстым слоем беспросветной ненависти к себе, невозможности простить его. Подкосило, сдавило судорогой. Но высказать то, что Кислов и сам до конца пока не понимает, не может вычленить в потоке обескураживающего гнева, – что-то из области «невозможно».       Ваня режет не словами, ножом в центр нервных окончаний, чтобы было ещё больнее, чем от пули. Его срывает по понятным причинам, Боря этого ожидал, но оказался совсем не готов слушать в лицо, в себя, по стечению обстоятельств, живого. И даже сейчас, в таких условиях, от своего решения отказаться не готов. У него в ладони песок хрустит, как на зубах, сводит от давления челюсти – кажется, что ещё одно слово, и система даст сбой. Ещё одна отсылка на отца, и разговаривать они будут, вымазывая кровью лица.       Боря поднимается на ноги, те еле держат, как будто он пьяный, в себя не пришёл, не успел осознать. В нём только очередной виток накатывающей злости. Словно горючее, она поддерживает эти короткие вдохи вопреки. В груди саднит, выламывает, как трухлявые наспех заколоченные доски, и что-то со стуком падает вниз. Отбивка привычного ритма вылетает за пределы ограничений, как голос Вани на аудиозаписи – мотай и слушай, ускоряй, замедляй, делай паузы и по нарастающей до самой высокой планки на регуляторе громкости.       Они почти, совсем немного отступая, едва не потеряли друг друга.       И все это [его / Кисина / их] вина.       Конченый мудак.       — Шёл бы ты нахуй со своей гордостью.       Сплюнуть, как освободиться от назойливой мысли, что долбит по мозгам. Хэнк мог вдоль протянутой руки пустить ему в грудь острое вместо слов, но с Ваней всегда выбирал изувечить себя в первую очередь. Не сейчас. Не от такой отталкивающей близости, сгорания в атмосфере из-за хватки этих нервных пальцев. Хаос, сорвавшийся крик на фоне искажённых шоком лиц.       И всё поплыло. Сузилось до состояния частицы, адреналиновый всплеск внутри жесткой пружины – Хэнк даже осознать не успел, действие просто случилось. Разжалось на кнопке и запустило процесс невозврата.       Боря бьёт сильно, с размахом прямо в челюсть. Костяшки тут же саднят в резонансе тупой ноющей боли, но уже плевать. Вот он, нереализованный потенциал их одной на двоих сценической интерпретации очень плохого фильма. И Ваня обязательно бьёт в ответ, толкает с криком, опять надрывая связки – им и без того плохо после ночной пачки сигарет. Адреналин не оставляет шанса боли, заботливо обещая: ты почувствуешь это после, а сейчас ни в чём себе не отказывай. На губах и во рту металлический привкус. Никаких мыслей в голове, никаких тухлых тем про мораль, никаких эмоций больше. Кисе вполне достаточно, что на сбитых костяшках тёплая кровь, у самого уха шумное дыхание, на периферии чуть поплывшего зрения бесячее своим непоколебимым упрямством лицо Бори. Живого и всё ещё рядом.       Хэнк на инстинктах, на вложенных в удары собственных мыслей о том, что Кислов заебал, что он просто взял и поставил в приоритет свое грёбаное эго, ущемился со слов о неизвестном отце, за которые Боре стыдно, гадко, хуёво и он_был_не_прав. Из-за страха, что Ваня остался бы один на один в собственном аду, а Хэнк об этом даже не подумал.       Но Киса бы наверняка выстрелил… Не промахнулся бы?       Хочется вырвать это «да» или «нет» из его сдавленного горла. Но язык залило кровью, бровь рассекло и все посторонние звуки утонули, оставив биться в висках только их собственное рваное дыхание и трение одежды. Хэнка тянет выблевать лёгкие, но вместо этого он отталкивает Ваню на песок, пинает ногами, не сдерживая порывы оставить на нём как можно больше синяков. Его ещё никогда так не прельщала жестокость, но в этот момент она выливается за край. За каждое «ментёныш», за «папашу», за «тебя хочется».       Внутри у Кисы бурлит, сочится и смешивается, перетекает по впадинам и тонким венам. Удары беспорядочные, приходятся по живому, уставшему. И этот язык он понимает лучше всех других. Тут просто и думать-то особо не нужно – удобная дискуссия, где аргумент весомее, если попасть удалось побольнее. Никто из них не мелочится, не скупится на громкое «я прав», пока другой лежит навзничь. Хорошо, что думать больше не приходится. Ваня конкретно так заебался, погружаясь в это бесполезное занятие последние недели с удручающим постоянством.       Боря хватает его за свитер, по инерции валится на мокрую морскую землю, загребая песок в одежду – он как иглами впивается в обнажённую спину. Руки тянутся к шее, смыкаются на ней в кольцо, лишая кислорода [наконец-то ты заткнулся] – Хэнк прижимает его сверху, давит на тонкие сосуды, под которыми выстукивает пульс. Где-то на этом самом месте его губы касались их.       Лежать на мокром и холодном неприятно. Смотреть вверх, в это чистое и безоблачное, хуже примерно в бесконечно раз. Ощущать на шее сдавливающие пальцы – почти освобождение. Ваня даёт себе всего секунду, но время будто тонет в вязком: от рождения и до заклания. Сегодня их маленькая вселенная взорвалась, расщепилась на атомы. Одна только секунда слабости, может быть промелькнувшая в глазах пониманием? И всё же желания жить в Кислове больше: трепыхается, стремясь вырваться, втянуть в лёгкие холодный морской воздух.       — Это ты моему бате так мстить собрался, что решил в меня стрелять? А то с какой стороны не глянь, у тебя рот не закрывается, когда его видишь. Или чё, обратно не работает? Пожалел, что с сыном мента связался? Так нехуй было лезть ко мне с самого начала.       Ваня дёргается, сопротивляется, пытаясь выбить кулаками себе немного пространства, но выходит не на равных. На мгновение хватка слабеет, руки сводит лёгкой судорогой, Боря едва держится, чтобы не загнать кадык ему прямо внутрь.       — Не западло мотать срок, значит? То есть, грохнуть меня, тебе, сука, не западло? Или ты думаешь, я бы стал в тебя стрелять, м? Ты вообще понятия не имеешь, что такое убить человека, – и лучше бы никогда не узнал, – предатель.       На хриплом выдохе из чужого рта Хэнк всё же отпускает его. Отпихивает от себя, как грязь. Пальцы дрожат, в затвердевших мышцах эхо от ударов – органы в отпечатках их бесславной стыдной клоаки. Ему не хочется видеть Кислова примерно совсем. Настолько он своим ядом разъел то, что осталось от светлого, ласкового чувства привязанности.       Слова Хэнка навязчиво протискиваются в голову Вани сквозь сиплые вдохи. Странно это, но ни одно из них не вызывает закономерного приступа агрессии. Просто в них нет нужных триггеров. Никаких упрёков, чтобы задеть трепетное самолюбие. Только пугающая в своём опустошении правда.       Молчит, стиснув зубы: на краю ума эти вопросы он задавал себе неоднократно.       Молчит, сплёвывая кровь с песком: на эти вопросы ответов он так и не нашёл.       Волны и ветер убаюкивают. От него не ждут тех самых ответов, от него уже ничего не ждут. Кисе очень не хотелось этого видеть в глазах напротив. А увидев, не хотелось понимать. Поняв только, пришлось принять. Шаткий мост близости, проложенный над всё разрастающейся между ними бездной, рухнул под завершающим аккордом – предатель.       Кислову хочется снова очень сильно разозлиться. Хотя бы для того, чтобы избавиться от подавляющего бессилия. Пиздец, как же сложно, оказывается, жить и думать. Но ни остро брошенные фразы, ни безумная картина того, как Боря направляет ствол на себя, не помогают всколыхнуть привычное – мне на всё похуй, я охуенный, а вы уроды. Ваня себя раздолбанным жигулём ощущает, который заводится только с толкача и при правильном раскладе планет. Будто потерял то самое важное, что составляет 90% его сущности. А те оставшиеся десять, доверчиво сунутые под чужой трешер, чтобы согреть, посыпались и не нужны теперь. Ни Хэнку, ни самому Кислову. К горлу подступает тошнота.       К чёрту всё это и пусть катится себе хоть до конечной, хоть до второго пришествия. А Ваня выдохся, устал от вымораживающего чувства вины. Это бесчеловечно, кто вообще это придумал, с таким не живут – это не лечится.       Обратно впятером идут с пляжа молча. Варятся в удушающих мыслях после эпицентра взрыва, где они похоронили правду вместо третьего. Домой Ваня возвращается потухшим и обессиленным. Слишком много событий на квадратный сантиметр его выгорания. Слишком много незнакомых эмоций. Просто слишком.

* * *

      Дни тянутся медленно. Сначала у Вани ещё теплилась безумная надежда, что всё пройдёт само. Пускать на самотёк – его принципиальная жизненная позиция. А россыпь ссадин и синяков по телу – что-то вроде международной валюты. Вот этот неровный овал на рёбрах за «ментёныша», вот эта ссадина на пол губы за «гнилые понятия». Раньше ведь работало, раньше как-то проще было.       Не прокатило.       Так удобно эгоистично винить во всех своих проблемах кого угодно, только бы не себя. И так, оказывается, до желания проблеваться неприятно брать хоть немного ответственности за свои слова, поступки, решения. Кислову очень хотелось обратно, в ту параллель времени, где всё ещё можно быть мудаком просто потому что, а не вопреки. Хотелось той удивительно рациональной частью мозга, что отвечала за комфорт. Но его «вопреки» горячим дыханием по коже из памяти и калёным железом не выжечь.       Неделями раньше, только погружаясь в осознанные мысли о совершенно абсурдном, бредовом влечении к лучшему другу, у Вани мелькала мысль – а может, ну его. Может, получится избегать, не связываться и всё пройдет само, как простуда.       Тогда тоже не прокатило.       Ночи тянутся ещё дольше. Часами Ваня разглядывает потолок, дожидаясь, когда усталость возьмёт верх над нескончаемым водоворотом мыслей. Ему выдался шанс попробовать то самое «без Хенкина в своей жизни». Они практически не пересекаются. Иногда Киса бросает на Борю короткие взгляды в школе, пока никто не видит. И от каждого этого взгляда пробирает до костей, до сжатых челюстей, до нервно подрагивающих колен.       Раз за разом он крутит заезженную пленку произошедших событий. И это тоже раздражает. Ване не хочется быть в этом, вариться в этом: плохо и тянет удавкой. Он к такому не привык. А когда в голове возникает первое робкое – я был не прав, жизненно необходимо кому-то вмазать или вмазаться. Что он благополучно и делает: уходит в отрыв, перетекая нетрезвым сознанием из одной тусовки в другую. Терпимо, когда перед глазами не маячит знакомая фигура. Не контрится, когда эта фигура не просто перед глазами, а прочно и насовсем засела в голове. Ваня злится на что, что злиться на Хенкина больше не получается. Ваня злится на себя.

* * *

      На ребрах разливается космическая акварель, прячется под худаком, пока Боря тихо носит её на себе. Напоминание о случившемся. Напоминание о том, что они растерзали в зародыше какую-то связь, подавились ею и разошлись. В школе – мимо, не глядя в глаза, на базе – только, когда Кисы там нет. Дома и того хлеще – батина морда оседает блеклым выцветшим пятном на интерьере. Сбежать бы.       Хэнк сбегает на площадку, находя уединение в компании трёх бездомных собак, которые приходят поживиться чем-то вкусным. Собаки преданные – они не кусают руку, что их гладит. В их компании не так уныло, не так пусто. Боря говорит с ними, а они слушают и грызут косточки. Ночной воздух треплет волосы, пока он рассматривает созвездия на небе и решает назвать беспризорников – Геркулес, Пегас и Персей.       Иногда заходит дядя Саша со своими мудрыми пьяными мыслями, выискивает в его глазах утаённую печаль и протягивает пиво, чисто из дружеской солидарности. Бухать с отцом Наташки как-то не тянет, поэтому Хэнк вежливо отказывается.       Зато тянет бухать, когда Ритка написывает ему в личку, чтобы обязательно пришёл на какую-то там вечеринку в честь чего-то. И выбора особого нет – он уже все окрестности в трезвом уме облазил, а легче так и не стало. За те слова на пляже ему жаль, но обратно он бы их не взял.       Ольга Васильевна вдруг смотрит на него обеспокоенным взглядом, говорит про оценки. Она по-прежнему хорошая и ему нравится. У них всё ещё есть какое-то понимание между строк, но, когда Боря случайно касается её руки, чтобы передать тетрадь, не происходит ничего. Сердце всё так же глухо пульсирует и не подаёт сигналов на другой частоте. Умерло.