степень искренности

      В школе Хэнк не появлялся неделю, подхватив от Кисы сезонный вирус. Валялся в кровати, монотонно перетекал по квартире, иногда отвечая на сообщения в чатах. Лениво пытался в домашку, то и дело теряясь в совсем других мыслях. Блинчики тёти Ларисы были съедены буквально на следующий день – Боря потом жалел, что отказался взять больше. Готовка у Ваниной мамы была на высоте, несмотря на сильную рабочую занятость до позднего вечера.       Воспоминания о чужом домашнем уюте грели душу не меньше, чем забота друг о друге в собственной семье. Отец всегда говорил, что нет ничего важнее родных, что их нужно защищать и оберегать, даже если вокруг всё плохо.       Константин был первым, кто нарушил это правило. И всё пошло под откос.

* * *

      Под рёбрами саднит вдвойне от факта, с кем Константин только что был в машине, и перед кем теперь сглаживает углы. Боря старается не думать о Егоре, застывшем рядом в оцепенении. Не думать о том, как его глаза отмеряют степень омерзения к ситуации и в частности к его отцу. У него самого мысли сбиваются, селятся в глотке чем-то мёртвым и вязким – ни проглотить, ни сплюнуть. Вдруг становится жаль собственную мать. Сколько чужого эгоизма она бы вынесла, узнай обо всём…       Тело Вани клокочет, распирает непередаваемым калейдоскопом эмоций: безумная улыбка на грани оскала перетекает в утопично густые, угольные глаза. Они блестят, как два начищенных до блеска, отполированных куска яшмы с прожилками. Пока карикатурные действия подкрепляются злыми, жестокими даже, словами:       — Не, ну а чё, удобно устроился, Константин Анатолич. Сынишку с наркотой за жопу схватил, к мамаше привёз, и чтобы всё чинно, благородно было, да, сука, отпустил, а сам раз и в дамках, – он толкается плечом в плечо Мела, изгибая брови в вопросительно-утвердительной эмоции, изливаясь желчью и слюной, – прижал и под юбку полез.       Ваню не то что злит, разрывает от наглой, самоуверенной физиономии этого поганого мента. Стоит как ни в чём не бывало, как будто не он сейчас его маму в машине трахал. И толики смущения нет. Да ему же натурально срать с высокой колокольни и на него, и на происходящее.       — Иван, ну ты всё же притормози, помни, с кем разговариваешь, – и улыбается, сука, стоит, руки в карманах, рубашка застёгнута криво и наспех.       — А чё, не прав что ли? Шёл бы ты домой и жену свою трахал или что, на неё уже не встаёт? Перед сыном не стыдно, папаша, – Киса выплёскивает из себя очередную волну эмоций на повышенных тонах, оборачиваясь к Хэнку и смотря на него во все глаза.       Громкий надломленный голос Вани, который Боря ненавидит, рушит внутри барьер мнимого спокойствия. Хочется продержаться, только бы не испытывать разъедающего сознание своего стыда. Но скулы на бледном лице заостряются, частое мелкое дыхание даёт сбой, и он цедит предупредительные: «хорош реально так наезжать».       Ваню резко, как наотмашь, бьёт чужая реакция. Он не отдаёт отчёта грубым словам, что рвутся изнутри. Когда вообще такое было? Лавиной бросается, как будто зная, чувствуя даже: ну Хэнк-то точно его поддержит. Это и его дело тоже. Да ладно дело, просто… это же Боря. Который и в огонь, и в воду, который свой в доску, понятный, знакомый до каждого миллиметра по коже и даже больше.       — Тебе чё, получается, на мать родную похеру, да, лишь бы папке было в кайф?       Не говорит, выплёвывает, разворачиваясь к Хэнку всем телом, смотрит и как будто не узнает, пытается рассмотреть что-то в глазах.       Боря никогда бы не предал Ваню, не встал бы на сторону отца в этом мерзком поступке, и в спокойном презрении оставил бы того с чувством вины перед семьей. Установка, что нужно своё защищать, на ментальном уровне срабатывает не вовремя. Хэнк хочет, чтобы Киса замолчал, а окружающие люди не слышали и не видели в подробностях грязный секрет. Не рассказали потом маме, оставив её разбитой и униженной.       Кису несёт, срывая последние намеки на самоконтроль. И он не понимает, что так безмерно злит больше: что мент, которого Ваня ненавидит, между ног мамы устроился, или что Боря встал не на его сторону. Сплюнув, он кривит губы в ухмылке. Заталкивает кипящее ощущение обиды поглубже в глотку. Кислов не говорит, орёт, не особо умело мешая иронию с оскорблениями. Полемика – не его фишка.       — Чё, за папашу решил вступиться, ментовская кровь проснулась, а?       Хэнк часто спускал Кисе комментарии про ментовку, но сейчас это становится последней каплей, перед тем, как сорваться, отпустить контроль. Отодрать от своей кожи прилипшее сравнение с батей, который потерял всякое уважение. Вцепиться в куртку Кислова и глаза в глаза ударить словами, что вертелись в мыслях ещё давно.       Киса почти не говорил о своём отце – попросту нечего было говорить. Боря чувствовал, что там не задалось, но никогда не позволял себе неудобных вопросов. Понимал, что у него самого полноценная семья, у Мела тоже. А Ваня и с матерью не часто пересекается – на ней весь быт и содержание. Наверное, поэтому с Геной у него больше общего…       А теперь Боря выдаёт на эмоциях и уже назад не затолкаешь эти слова в глотку.       «…потому что тебя, мудака, не хочет травмировать».       Киса чувствует на куртке чужую хватку, видит перед собой лицо Хэнка, искажённое гневом, слушает его сквозь сжатые зубы, а потом наступает темнота. Глухой удар, саднящие костяшки пальцев. Внутри только затягивающая пустота, в центре которой буря.

* * *

      Кислов рвано меряет шагами комнату, сжимая и разжимая кулаки, не зная, куда деть свой взгляд. У него всё ещё клокочет внутри, как тикающий механизм бомбы с отложенным действием. На базе их четверо: Мел настороженный весь, занял позицию между, Гендос на диване, вещает что-то про своих цесарок, отца, что тот снова пристрастился к бутылке и вообще. Ване плевать, ему сейчас насрать на чужие проблемы даже больше, чем под очередной фиолетовой таблеточкой с волнующим названием «Страна чудес». У него мир по швам и в груди печёт, будто кости кислотой разъедает.       Хэнк прислоняется спиной к боксёрской груше, молча стискивает зубы и смотрит куда-то сквозь Кису. Тот мечется, продолжает нагнетать в бешеном порыве, выплёвывая категоричное «нет», которым сам же и давится. Аффект, возведённый на максимум – потом пройдёт, отпустит эта злость и вместе с ней потухнут эмоции. Как у него сейчас. На лице фантомный след от удара, под дёснами кровь, смешанная со слюной и сам он весь как будто выпотрошенный. Чувства притупились и только в висках давление такое, что голова сейчас взорвётся.       Час назад он испытал самое унизительное предательство. Час назад его отец, которого Боря всегда выгораживал перед своими друзьями, пытался стряхнуть пыль с плеча, будучи в грязи с головы до ног.       Короткого взгляда на Борю Ване хватает, чтобы волна агонии вновь прокатилась по всему телу, заставляя сделать ещё один разворот, ещё один шаг. Бесконечно сильно, до зубного скрежета захотелось залезть между рёбер пятернёй прямо через солнечное сплетение, достать оттуда что-то пульсирующее и сжать покрепче. Может, так болеть не будет. Может, так перестанет ныть, доводя до изнеможения и без того уставший организм. Киса трёт пальцами щёку, и на очередное: «парни, надо как-то решать», ощетинившись, бросается без разбору.       — А чё решать, тут про моего отца тема, которого я не знаю и который типа урод, – эмоций с излишком, и Кислову самому от них тошно. Так шумит в черепной коробке, что хочется или блевануть, или собственную голову в тисках раздавить. Или не свою… Мысли мечутся, скачут неровными образами: вписка, курилка за школой, пляж, база, балкон с догорающим солнцем, тупые переписки и касания украдкой, жар под одеялом по ночам и потом этот сраный День города в парке.       Всего один удар от Кисы, а ощущение, будто его избили, не оставив на теле живого места. Можно и вместо груши подвесить – вполне сойдёт, чтобы выпустить пар уже по настоящему. Сопротивляться Хэнк не станет. Потому что попытка извиниться, глухо утонувшая в Кисиных захлёбывающихся нотах, выглядит жалко даже по его меркам.       — Просто заткнись, защёлкнись, блять. Нахуй мне твои слова не упали, я для себя уже всё решил, понятно вам?       Порывистые шаги вперёд, преградивший путь Егор, а у Кисы взгляд зацикленный, прожигающий дыру в Хенкине. Мел говорит что-то о том, что им вообще никак нельзя повторять судьбу парочки из залива – Ваня знал, что так будет, что начнутся эти тухлые разговоры. Его чеканный профиль теперь мечется между Мелениным и Борей, а нутро наполняется ещё большей уверенностью, помноженной на упрямство. Ну да, всё именно так, назад уже нельзя, он своё слово бросил.       Хотелось бы Ване, чтобы Хэнк извинился? Даже самому понять и представить сложно. Да и за что тот будет извиняться? За слова про отца? За то, что не поддержал его? За скрипом отдающее в висках – ты меня кинул? Стоит в паре метров впереди, обычный вроде, тот самый Боря Хенкин, который до истомы и в клетках уже почти. Месяцы в его голове набатом, недели с мыслями о близости, кажущейся до сих пор чем-то нереальным.       А вдруг и не было ничего? Может, Кисе показалось под накуркой и очередной таблеткой. Снова тянет опустошить желудок, но с утра кроме сиги внутри ничего не было. Нет, ему нужно что-то большее, чем просто прости. И слова об этом только подогревают, подбрасывают в костёр самосожжения Вани Кислова аргументы «за».       Хэнку смотреть на него невыносимо. Как и больно осознавать, что между ними пошла серьёзная трещина. Он винит себя за слова, подведенные к этой точке, а дальше неизвестность – жёлтый карлик скрылся за горизонтом, оставив их в разъёбанной серой реальности.       Отец сказал, что останется в семье и оборвёт связь с Ларисой. Но стоило ему потянуться за сигаретой, руки затряслись так, что не с первого раза смог поджечь. Хэнку хотелось наорать на него, вмазать со всей силы, вплести ненависть в осунувшееся лицо напротив. Потому что, когда рвался ударить Кису, на самом деле мысленно вымещал эмоции на Константине. Ваня был прав в каждом своём слове, и от этого было ещё противнее.       «Сам с мамой разговаривай».       Развернулся и ушёл вслед за друзьями на базу разгребать всё это дерьмо.       Егор и Гена пытаются смягчить вышедший из под контроля скандал, говорят что-то о прощении. Хэнк отчётливо слышит, как дрожит голос у Мела, как ему страшно и не хочется возвращаться в бухту для очередной стрельбы с хреновым исходом. Гена впервые за всё время не смог перебить Кису в запасе лексикона и теперь сидит с потерянным видом на диване.       Хэнку кажется, что если позволить отпустить тормоза, то после ругани наступит затишье, которое вернёт их к общему знаменателю – к расстоянию или примирению.       Вот только стоя спиной к Кисе, он чувствует, как сквозит навылет «кто-то из нас один там ляжет».       — Мы же обсуждали, да и повод серьёзный, или чё, – мысленно накручивает себя Ваня, пока шумно скрипят подошвы по грязному полу на развороте, – это другое, да? У вас ведь всё иначе было, цели поблагороднее? А когда меня касается, это другая ситуация? Когда касается моей любви или прочей херни, это уже не так важно? Нет, ясно вам, никаких холостых и пальбы в воздух, я всё сказал.       Ваня почти захлёбывается под финал, ожесточённо вбивая указательный палец Мелу в грудь. Ну да, Спилберг – это ведь друга тема. Поборники, блять, морали, защитники чести. А он что? Левый? Мимо проходил? Слова про любовь Кислов обронил случайно, в порыве эмоций, задыхаясь от невозможности высказать всё, что накипело. А когда сказал, поздно было откручивать назад. Лишь бы теперь не дать слабину, лишь бы не смотреть ему в глаза, не стоять рядом, не дышать с ним одним воздухом – заебало.       — Ты сейчас за двоих решение принимаешь? – не выдерживает Боря и всё-таки поднимает взгляд на бешеного. А там всё выжигает, на нервах каждый жест и острым взмахом в атмосферу.       — Реально собрался стреляться.       Не вопрос, скорее постфактум. Не то, чтобы Хэнк хоть как-то пытался удержать от ошибки. Его будто уже на дно утягивает заранее – в Ваню он стрелять не станет ни под каким предлогом. Но сама причина… Неужели отсутствующий неизвестный отец оказался выше в системе приоритетов того, кто был всегда рядом? Боре тяжело даже представить, что в груди появится мелкая кровавая дыра и причиной станет именно Киса, вплетённый в его сердце, словно жизненно-важная артерия.       Потому что это касается их любви.       К своим близким. И в большей степени к ним самим.       От произнесённого слова, проскользнувшего в ворохе обиды, Боря поджимает губы. Потухшее желание выбеситься, выбить дурь из чужой головы сейчас не играет на руку. Только топит сильнее. Разливается такой же отчуждённостью – Киса его тоже предал в отместку.       Свой собственный вдох-выдох Ваня слышит будто со стороны. Глубокий, немного сиплый от выкуренных сигарет и никогда не проходящей до конца простуды. И уже не хочется метаться, он замирает на каждое чужое слово, готовый броситься, вцепиться зубами и драть. От бессилия, от распирающего тело чувства несправедливости, от захлёстывающей обиды: сколько бы предлогов он не придумывал, истина в одном – Хэнк встал не на его сторону.       На недовопрос Кислов отмалчивается, стиснув зубы и нервно щёлкая зажигалкой, зажатой между пальцами. А был бы пистолет, возможно сейчас и только сейчас, лишь может быть, он действительно смог бы спустить крючок.       В голове раздаётся оглушительный звон: это Ваня, пятясь назад, задел сваленные тарелки от барабанной установки Зуева. Дёргается, рвано озираясь и затравленно ощетинившись на Борю, мысли о котором последние недели обволакивают сознание похлеще мета и травки на дне недопитой банки энергетика. Хэнк въелся, словно отрава, разъедая клетки мозга, пока под рёбрами ноет, просит – ещё. Даже сейчас, пока обида шпилем упирается в нёбо, заставляя бросаться необдуманными словами, Киса ловит флэшбеки, покрываясь пятнами жара. Словно от чужого дыхания по коже, пока лёгкие заполняет прохлада. И теплом по плечу, соприкасаясь с ним на этом самом диване. Пальцами под трешер: подушечки покалывают…       — Ты как хочешь, а я не стану этого делать. Можешь прямо сейчас шмальнуть, чтобы не оттягивать.       Гена тут же подрывается с места, выставляя руки, будто они сейчас действительно устроят одностороннюю дуэль.       — Так, стоп. Может правда хватит, пацаны? Ну, вы чё? Это же мы, наш клуб, наша тема…       Он запинается, пытаясь подобрать правильные слова, которые обычно с лёгкостью формируются в красивое удобное решение.       — Ну, типа, создатели между собой не устраивают пальбу. Это против правил. Да, Мел? Скажи же, что я прав?       — Ну… Да, – Егор мечется растерянным взглядом от одного к другому, – всё так. Иначе клуба не будет.       Боря знает, что на клуб им по большому счёту всё равно. После двух трупов пришло то самое осознание – ни одна дуэль никого не защитила, не имела ни чести, ни справедливости. Так что же собрался защищать Ваня?       — Да нет никакого клуба, Мел, – говорит Боря и сам себя не слышит. У него что-то внутри надломилось и растекается по организму очередной плесенью со дна. Только вынырнул, вдохнул поглубже и опять назад, к мёртвым.       — У нас просто есть пистолеты.       На стыке собственного бессилия перед ситуацией, злости и обиды, больше всего раздражает готовность хвататься за пистолет при каждом конфликте. Раньше они решали проблемы через болезненные слова, крики, вывернутую душу и стёртые в кровь костяшки от ударов. В такие моменты внутренний надлом окончательно разрушался, оставляя после себя финальный аккорд – чистый лист, с возможностью наполнить его чем-то новым.       Теперь же Киса намерен убрать причину душевной травмы радикально, вырвав страницу из своей жизни, лишь бы забыть. Чужая непоколебимость забирает силы – ни спорить, ни пытаться вернуть все слова назад очередным извинением. Почему-то сейчас, когда Хэнк смотрит в эти наполненные колким холодом глаза, как никогда уверен в том, что завтра они его убьют. Это будет последнее, что он запомнит в их непродолжительной истории с хреновым концом.       Кислов снова дёргается, цепляясь растопыренной пятерней в волосы: словно это поможет вытрясти заевшую, смятую плёнку. Не помогает, не помогло бы, сколько не пытайся, подставляя понятия. Это ведь не просто слова в голове – мне нравится Боря Хенкин. Это на инстинктах, иначе было бы всё это: и порыв на вписке, и съедающий неизвестностью холод пляжа, и резкость желанных касаний к обветренной коже во-о-он там, на столе?       Он пропускает мимо ушей тираду Гены, неуверенные поддакивания Егора. Ване бы сейчас в целом нить ухватить – чего он хочет, зачем ещё тут стоит, если точки расставлены. Но слова Бори бьют метко, будто кипятком обливают и всё тело пузырится, пока на сознание опускается непосильная тяжесть. Бесконечное чувство потерянности и уходящий из-под ног пол.       Киса смотрит в глаза Хэнка впервые за весь разговор непозволительно долго: «нет никакого клуба, нет никакой дружбы, нет никаких нас».       — Ну и чё тогда сопли жевать, раз нет никакого клуба. Ахуенный эпилог, очень, сука, литературно и драматично. Чё, думаете мне западало или я не понимаю, что один из нас к парочке на дне прилечь может? Короче, заебали ныть, завтра утром на пляже, аривидерчи.       Слова резкие, но не потому, что Киса снова перешёл на крик или ругательства. Нет, фраза прозвучала тише, он обронил её воровато, понизив голос, немного потерянно и слишком наигранно иронично. Словно стёртый участок на виниловой пластинке, чуть смазанный и растянутый. А ещё Ваня знает наверняка, эти слова кольнули больно, задевая непозволительную тему – как запрещённый приём.       Кислов поднимает с пола рюкзак, закидывает его на плечо, не оборачиваясь двигает в сторону выхода и распахивает дверь ударом ноги – будто остаточное что-то, невысказанное.       «Нет никакого клуба».       Дышать сложнее, его снова подташнивает. Тропинка перед глазами виляет и плывёт.       «Нет никаких нас».       Шаги ускоряются, а потом рюкзак с замахом летит с плеча, пока глотку раздирает: сука, сука, сука. И ничего не остаётся, только ебаная пустота.       Киса скрывается, бросив напоследок скомканные слова, будто себя пытаясь убедить в правильности выстроенных принципов, пока Боря отворачивается и заглушает чужой плевок в душу неуместными сейчас воспоминаниями. Сложно представить, что Ваня ещё вчера действительно к нему тянулся и касался жадный до опьяняющих чувств. Что там, он даже сглотнул, блять, как будто другой опции вообще не рассматривал. Не побрезговал, не ради интереса с приколом, не потому что пидором заделался и наткнулся на удобную цель поблизости. Хотел. А теперь выламывает тормоза, готовый проебать на скорости то настоящее, что успело просочиться в организм. И всё из-за…       Несогласие в груди Бори отдаёт слишком отчетливо – там сердце заходится на последней дистанции, пока в глазах растекаются образы и плавятся на коже отравляющим теплом.       Он уходит спустя десять минут после повисшей удушающей тишины. Ни Гена, ни Мел не нашли аргументов, и неловкие попытки сформулировать другой план так и остались в стенах базы отголоском внутренней войны. Дома появляться не хотелось. Хэнк бы остался ночевать в мастерской, отдавая последние часы своей поганой жизни привычному делу. В конце концов, Кисин мопед так и стоял поломанный, пока его самого ломало от близости своего уже не друга. Но бросать маму и Оксану из-за собственного эгоизма было нельзя – им и без того придётся мириться с чужой ложью в долгосрочной перспективе. Потому что правила Константина в этой семье теперь имеют поправки.

* * *

      За столом ещё слышны отдалённые разговоры, пока Боря бредёт в свою комнату. Тело само ведёт, а он так, болтается в коридоре от бессмысленности всей этой некрасивой бравады. Смех мамы такой чистый и искренний, до сих пор звоном в голове, а ему хочется блевануть. Отец будто специально надавил на самое больное, вклинил про «любовь» прямо меж рёбер, так, что Боря в этот момент еле удержался, чтобы не харкнуть ему в лицо. Только скользил взглядом исподлобья, нанизывая на вилку салат, который в итоге так и не съел.       О чьей, сука, любви он говорил. Здесь вместо неё только лицемерие. Только принцип и тупая гордость за глупыми неосторожными словами.       Хэнк застывает посреди комнаты потерянный и как будто не свой. Внимание рассеивается, останавливается на письменном столе, плакатах вдоль стены, небрежно брошенной одежде на стуле. Замечает аккуратно сложенную стопку одежды, которую мама услужливо занесла после стирки. Он берёт в руки старенькую футболку, подаренную Ваней на тринадцатилетние. Та порядком износилась, на истончённой ткани образовалась дырка. Такая мелочь, казалось бы, но почему-то именно эта чёртова дырка, что разрастается в груди, окончательно добивает. Боря просто опускается на пол и глушит безмолвный крик, ощущая, как глаза выжигает солью.       Время тянется нескончаемо долго. Он сидит у кровати с этой футболкой целую вечность, утопая в тяжёлых мыслях о каждом случившемся с ним проёбе. Плечи всё ещё подрагивают, по усталому телу пробегает холод и тут же сменяется жаром. Он думает про Кисиного неизвестного отца и по иронии даже приходит к мысли, что лучше жить без него, чем с таким, как Константин – моралистом с гнилой душой.       В какой-то момент ему даже кажется, что Киса прав и должен нажать на курок, потому что это закономерность и карма возвращает баланс в этот мир. Справедливо. Кому как не Ване, всегда выбирающему стреляться, сделать это? Свою жизнь Хэнк готов ему отдать вслед за чувствами.       Сигаретный дым травит и без того прокуренные лёгкие, но всё же дает такое нужное сейчас успокоение. Руки вытягиваются за окно в ночную прохладу, мысли откидывают в тот день, когда они с Кисой торчали на балконе под красивый закат. Боря вспоминает спокойные тона в голосе, разливающуюся рыжеватым оттенком на лице краску, длинные тонкие пальцы с зажатой в них сигаретой. Его зипка, которую нагло приватизировали, Ване очень шла – он кутался в его запахе и выглядел по-настоящему счастливым.       Как Хэнк может отнять у него право на такую улыбку…       Злость всё ещё остается с ним, но её глушит принятое в итоге решение. Наверное, Киса его не простит, будет орать матом, посылать и сходить с ума. Но это будет после.

* * *

      Ваня тянет пуллер на молнии зипки вверх, сводя плечи и всматриваясь в темноту ночи, сидя на широком подоконнике. Очередная затяжка расползается по лёгким блаженными секундами покоя. Этого недостаточно, это не то. Киса суёт нос в растянутый ворот: там ещё осталось немного чужого запаха. До уха доносится звук уведомления.

03:23

      Помимо воли, на каких-то животных инстинктах хочется увидеть во всплывшем фрейме знакомый ник. Пальцы, судорожно роняя на коленки пепел, тянутся к телефону. Но там только очередная рекомендация из тиктока. Выкуренная травка отпускает, сменяя приступ воодушевления и восторга уже привычной почти, заполняющей пустотой.       — Расскажи о нём, ты всегда говорила потом, но мне сейчас надо, – скрипит диван, мама смотрит устало и как-то обречённо, что ли. У неё между пальцами зависла самокрутка, обещающая что-то весёлое, расслабляющее. Киса сам предложил, может хотя бы так тиски между рёбрами перестанут давить, отбирая возможность сделать вдох полной грудью.       — Он… был особенным, высоким, красивым, с роскошной копной волос, а ещё очень остроумным и весёлым, – голос тихий и проникновенный, её глаза блестят, губы изгибаются в улыбке, – мы встретились в поезде на пути в Москву. Во мне тогда столько всего было, столько жажды жизни, а он словно со страниц книг сошёл – альтернативный художник, представляешь, у него даже своя рок-группа была. А потом как-то сломалось всё, мы поссорились, я вернулась сюда, не знала, что беременна тобой, он уехал в Америку, потом погиб в перестрелке…       У Вани глаза горят, в груди колотится, распирает. Всему виной выкуренный косяк. Родной голос вплетает в мысли недостающие нити и образы. Нереальные такие, несуществующие. Но он верит, заставляет себя верить, воодушевляясь этой отповедью. Всё ведь не напрасно, не зря теперь, его отец – он не такой урод, как Хенкин-старший. И вовсе он их не бросал, просто погиб в перестрелке, так бывает. Где-то, с кем-то…

05:48

      Зипка расстёгнута, Ване жарко. Из-за горизонта уже поднимается солнце. В запертом лабиринте многоэтажек алеют, горят под преломляющимися лучами окна в доме напротив. Сон не идёт. Он разменивает последние минуты ночи на пару оставшихся в плейлисте песен.       Внутри у Кисы будто задеревенело, отмирая сантиметр за сантиметром. Долгий, пронзительный взгляд полуприкрытых глаз устало петляет по стене – без смысла, без цели, без воли. Он растратился до последней мысли, перетекая сознанием из состояния «я убью его», до почти освобождающего «я умру от его руки». Вдалбливая, вколачивая эти грани одной сущности куда-то так глубоко, чтобы хватило сил и выдержки до назначенного часа Х.       Киса не трус, он свои слова назад не возьмёт. Если нужно, на упрямстве вывезет. Хотя бы для того, чтобы сохранить то немногое, те толики понимания и знания, что между ними с Хэнком остались. Но всё пошло под откос, рухнуло в одночасье, а Ване бы зацепиться хотя бы за это понятное, лишь бы не стать с ним параллелями. Он на всё готов: хоть на плаху, хоть на корм рыбам, только не терять остатки себя в беспросветном «ничто» впереди. В том «ничто», где от Вани Кислова одна только картонная оболочка, бессмысленная и пустая – оторванная от существенного, что утекает сквозь пальцы, как песок.

* * *

      Под утро Боря всё ещё не спит. Просто лежит в кровати, размазывая взгляд по потолку и изредка прилипая к телефону. В общем чате несколько тревожных сообщений от Мела и Гены, где в последних попытках примирить сквозит отчаяние. Но ответа никто из них не получает. Личка с Кисой замерла на диалоге про какой-то рекорд в игре. Хэнк пролистывает чуть выше, снова натыкаясь на едва не спаленную интимку. Все же она стала пару раз его ночной фантазией, под которую кончить было особенно приятно. Теперь же фотку хочется скорее скипнуть и не задерживать взгляд на приятных чертах лица, отзывающихся болью в грудной клетке.       Рассвет проникает в комнату вместе с посторонними звуками. Отец собирается на работу, звеня ключами у входной двери, а потом всё стихает. Через некоторое время он сам выходит на кухню за водой и натыкается на сонное лицо Оксаны. Боря за своими проблемами как-то отстранился от неё, давно не разговаривал, хотя сестра всегда его поддерживала в трудную минуту. Перед ней просто тоже было стыдно.       — Утро, – тихо говорит она, наливая кофе и задумчиво утыкаясь взглядом в стену.       — И тебе.       — Борь, у нас же всё хорошо будет, да?       Стакан с водой, чуть не выскальзывает из рук. Пальцы немеют, а сам он весь теряет слова. Оксана спрашивает без конкретики, но Хенкину слышится отчётливое «ты в порядке?». Он делает неспешный глоток, смотрит на сестру и впервые не может утаить часть правды.       — Не знаю.       Губы трогает печальная улыбка, и Оксана просто обнимает его, как обычно делает, если что-то идёт не так. Интуиция работает чутко, она считывает чужое настроение и перенимает часть, прижимаясь щекой к его плечу.       — Я на твоей стороне. Всегда буду.       Она роняет эти слова, а Боре от них становится нечем дышать.