степень искренности

      Ещё секунду назад Ваня думал о том, как же охуенно просто так лежать прижатым к груди Бори, а уже через мгновение хмурит лоб от раздражающего звука сквозь дрёму. Хэнк бросает оценивающий взгляд на сонного и аккуратно поднимается, чтобы пойти и забрать пиццу. Сам он тоже немного вспотел, пока лежал, будто привязанный к батарее. Но едва прохладный воздух из подъезда окатывает кожу сквозняком, старается как можно скорее закрыть дверь.       Кису сон отпускает медленно: периферией он ловит движения рядом с собой, утыкаясь лицом уже в мягкую обивку, а не чужую руку. Когда шаги возвращаются в комнату, он всё же переворачивается на лопатки. Запах пиццы дразнит рецепторы, расползается в пространстве комнаты, стоит Боре поставить её на стул перед диваном. Ваня проходится по нему масляным взглядом.       — Ну как ты? Полегче стало? – спрашивает Хэнк, заметив приоткрытые блестящие глаза, что смотрят на него снизу-вверх. Сам бы ответить не смог. Не потому что здоров, а потому что его болезнь имеет совсем иной характер. Ноет разрастающимся чувством внутри, когда приходится видеть Кисины страдания, или в целом – видеть его.       Одно дело, когда они берут друг друга на понт, балуются, перешагивают запретную черту, чтобы снова нырнуть обратно в относительную зону комфорта. И совсем другое – обнаруживать себя на предательских мыслях, будто Киса поддался влечению из-за влияния веществ. Может, после болезни он поймёт и скажет, что ему это всё не нужно, не прикольно, не интересно. Когда Хэнк, напротив – успел потянуться за ним, вполне осознавая привязанность.       — Заебись, по груди будто катком проехались. Про голову молчу, хотя там почти база, – Ване жарко, он выпутывает руки и в целом освобождается от пледа, прижимая ладонь ко лбу и чуть массируя, – но ваще уже не мутит, вроде.       — Ты, если хочешь, поешь. Я не очень голоден, но один кусочек за компанию осилю.       Боря старается улыбнуться, приободрить, но почему-то улыбка получается какой-то печальной, словно ему жаль. Вовремя уходит в ванную, чтобы смочить полотенце в холодной воде, и чтобы Ваня не заметил сочувствия. Уверен, что ему такое не нравится, потому что сразу начинает огрызаться и казаться сильнее, чем есть на вид. Привычная реакция, как боль, которая ломит кости под ледяной струёй.       Ваня усаживается, расстёгивая молнию на зипке. Дышать сразу становится немного легче, в голове проясняется. Его больше не трусит. Разморенное тело будто горит, чешется всё до внутренностей. Он снова трёт глаза и щёки, забирается пальцами в волосы, а потом рука без сил валится на колени.       Хэнк возвращается обратно в комнату и передаёт компресс, чтобы ко лбу приложил. Замечает, что на ногах больного носков нет, но лишь молчаливо переводит взгляд на телек. Какая там уже минута фильма идёт, не понятно. Просто обрывки кадров, фраз, действий. На предложенный компресс Ваня смотрит с сомнением, но всё равно кладёт на лоб, откидывая голову назад.       — Кайф, – голос хрипит, а губы растягиваются в улыбке. Он и не думал, что от простой мокрой тряпки на лице станет так хорошо. Не будь в Кислове столько юношеского максимализма, помноженного на изначально резкий характер, он бы и в других ситуациях прислушивался к советам Бори. Но имеем, что имеем. Не признавать же теперь, что Хенкин почти всегда и во всём прав. Даже под дулом пистолета – нет.       — Как у Гены дела? – спонтанный вопрос, хотя Киса из их компании гораздо чаще держит контакт с Зуевым по вполне понятным причинам. Хэнку они поперёк горла. И с этим он поделать тоже ничего не может.       — Гендосина притих, я ему хотел сегодня написать, но забыл. Мутит опять что-то, а меня не зовет, чёрт, – Ваню снова как током прошибает, когда Боря садится рядом.       Но прикосновение горячего плеча – будто не для Кисы лекарство, а важность для самого Хэнка ощущать эту спокойную временную близость без оглядки на сомнения, переживания и весь прочий бэкграунд. Фильм продолжает идти, а у него время остановилось в этом мгновении, на этом диване, среди знакомых запахов и предметов. Будто отбросило на несколько месяцев назад, когда ещё не было темы с дуэлями, трупами и перманентным страхом по ночам. Когда не было ничего кроме дружбы. Хрупкая искренность или… Хэнк бы назвал это одним красивым словом, которое наверняка не прозвучит между ними ни в этих стенах, ни где-либо ещё. Он прижимает Ваню к себе сердцем, и этого более чем достаточно.       Киса пользуется паузой и налипшим на лбу компрессом, чтобы провалиться в собственные мысли. Замирает, гулко и не слишком часто дыша. Когда это всё началось? Когда его вот так стало штырить не по-детски от любой ерунды, связанной с Борей? Задолго до той самой невозвратной ночи. Дёрганный, потерянный, Ваня месяц до вечеринки ходил и агрессивно скалился на каждый тупой вброс, на каждый коннект с Хенкиным. А накрывающие желания тонули только под напором синтетики и алкоголя. Это же всё не просто так? Не минутная слабость, не проблема, которую они переживут и забудут, если решить не получится. Эта потребность в Ване засела глубоко, пуская корни, обрастая экосистемой от всего, что между ними происходит и нет.       — Главное, чтобы его тоже не прижали, – говорит Хэнк, всё так же глядя в экран, – день города скоро. Отец говорил, что на праздниках чаще шмонают, чтобы потом меньше работы было.       Генку Боря, безусловно, любит, ценит, местами уважает за рациональный подход к решению проблем, пока они втроём застревают на уровне сомнительной идеи. Гена не боится рубить с плеча и не сильно следит потом за последствиями. Выныривает из их окружения по своим около-взрослым и неприятным делам, успев раздать ценные советы из нажитого опыта. Мел принимается их перекатывать подолгу в голове, Хэнк сразу отрекается от всего, что может нанести им ущерб, а Киса…       Киса почему-то больше всех любит бросать себя в сомнительную авантюру, а потом либо раскаиваться, либо злиться. То ли на себя, то ли на жизнь такую поганую. Хэнк бы попытался разобраться, спросил бы, зачем он так подставляется, но продолжает следовать за мыслью, что рано или поздно это уйдёт на второй план. По крайней мере, он сможет принять удар на себя, если что-то случится. Отмазать, прикрыть, защитить… Да, как угодно.       — Чё, интересный фильм? – роняет Ваня, понимая, что мыслительная пауза затянулась, – дай мне кусочек, – и руку ладонью вверх протягивает перед собой в ожидании.       — Фильм… – Боря жмёт плечами, объективную оценку выдать трудно. Он упустил сюжетную нить и теперь ни черта не понимает, что происходит между персонажами на экране. Вниманием они давно обделены. – Не знаю, вроде нормальный. Для фона покатит.       Хэнк тянется за небольшим кусочком их скромного ужина, передаёт его в руки Кисе, а себе забирает второй. Пицца вкусная, тает на языке, пробуждая аппетит, так что даже не приходится давиться за компанию. В целом, он немного удивлён, что болезный Ваня в таком состоянии способен засунуть в себя еду. Обычно при сильной температуре кусок в горло не лезет. Видимо, и здесь исключение из правила – на этот раз оптимистичное.       — Офигеть как вкусно или это с голодухи так, – нагретый компресс падает, когда Киса поднимает голову. Полотенце он кладёт куда-то поверх лежащего на полу пакета и попутно тянется за ещё одним куском.       — Сойдёт, но согласись, со столовской тягаться тяжело, – иронично подмечает Хэнк.       Глаза бы её не видели. Уж лучше сосиска в тесте, чем обветренная холодная лепёшка с дешёвой колбасой. Пацанам нравится, но у них и вкусы специфичные на многие вещи. Никаких базовых стандартов – только хардкор. Ваня на ответ Бори сначала тянет губы в широкой улыбке, а потом снова кривится.       — Переключай эту муть. Башка и так трещит, а от этих постоянных взрывов выть уже хочется. Го ужастик, – бубнит, набив рот пиццей.       Киса снова пихается из вредности – ведь просто сказать мало, вдруг Боря не понял посыла. На что закономерно получает закатывание глаз и смиренный вздох. Хэнк не понимает, в чём разница между взрывами и тупыми скримерами в ужастике, пока листает каталог. Теперь уже ему всё равно, что будет мелькать перед глазами – мысли прибивают его к Кисе, к простому повседневному диалогу, к теплу в паре сантиметров от себя, которые вчера были стёрты до голодных касаний под одеждой. Именно поэтому рука рефлекторно дёргается, когда Ваня хватается за неё горячими пальцами.       — Вон, вон этот, да, – увлечённо кивает Киса.       Экран вздрагивает логотипом, кнопка на пульте застывает в нажатии.       — Кайф, ща будут кишки, кровища, расчленёнка, – почему-то в те редкие периоды болезни, сколько Ваня себя помнит, желание погрузить сознание в такой вот контент всегда преобладает, поднимая настроение. Сомнительно? Определённо. Не плевать ли на это Кислову? Вопрос ещё тупее.       Отбросив сухой краешек в коробку, а вместе с ним и остатки сомнений, Ваня заваливается боком, устраиваясь головой на коленях Хэнка. Ему от этого простого действия так хорошо становится, сразу после волны ударившего по нервным окончаниям адреналина.       Судя по постеру, это какой-то дешёвый треш, снятый на коленке за пачку Доширака. Первые минуты на экране – типичная история молодёжного американского слешера: компания студентов отправляется куда-то на отдых. Киса сюжет улавливает, но тот так прост, что это совсем не мешает другим ощущениям преобладать. Боря же и вовсе не ценитель подобного кино. Ему привычнее разбирать серьёзные картины, копаться в мотивации персонажей, обсуждать или спорить за те или иные поступки, которые привели к финалу – хорошему или плохому.       Поэтому и сложные книги Хэнку ближе тех же сложных уравнений в математике. Та наука точная – всегда один верный ответ, когда в жизни их куда больше. С Кисой их целое разветвление – сегодня одно настроение, завтра другое. Сегодня он угашенный в хлам и городит хуйню, а завтра тихонько сидит и прикидывает новый мотив к струнам. Вчера они скандалят, покрывая матами, а потом вместо кулака по губам мажет язык. Хэнк смотрит это контрастное кино двадцать четыре на семь, и сейчас тоже плывёт по течению чужих эмоций. Это не совсем нормально, быть зависимым от подобной херни, но Кислов в очередной раз тянется ближе, не оставляя шанса внутренним возражениям.       Боря поначалу напрягается, а потом на выдохе его разом отпускает. Такая интимность не совпадает с резким взмахом рук и притягиванием за горло, чтобы заткнуть рот. Но она нравится до приятного покалывания в районе желудка. В какой-то момент взгляд опускается с симпатичной мордашки молоденькой актрисы на профиль Кисы, что замер, лёжа на боку. Его каштановые кудри разметались, прикрыв часть щеки, и Хэнк осторожно проводит по ним, будто этот жест всё ещё под вопросом. Будто вчера он не сжимал этой же ладонью его член. Воспоминание триггерит всё новые картинки в голове, не даёт толком сосредоточиться ни на чём. Он только успевает чувствовать тонкие волосы, вплетающиеся между пальцами, пока не замечает слабое покраснение на вытянутой шее. Засос, что остался на коже, как подтверждение собственных мыслей – хотел и сделал.       Киса чувствует осторожные поглаживания, ненавязчивые такие, с заминками, будто ожидая удара. Ваня и сам замирает на секундочку, пытаясь осознать, чего там, внутри, больше от происходящего: непривычно, странно, приятно, расслабляет, хочется ещё чтобы за ушком и вот там, да, вот так. Млея, он, прикрыв один глаз, даже теряется в пространстве, инстинктивно подставляясь под касания. А потом как-то резко и с шумом выдыхает, переворачиваясь на спину и смотря на Хэнка снизу-вверх.       — Чё остановился, продолжай, – тыкается Ваня макушкой в пальцы, замершие в секунды смены положения. Взгляд пристальный, он им ведёт по знакомому профилю: по слегка обветренным губам, по шее до футболки и обратно в тёмные сейчас провалы чужих глаз.       — Мне с тобой за ручку ходить не надо и поэтичной хуйни литературной тоже, знаешь ведь, – решительность берётся взаймы, Киса говорит прямо, то что вертится на языке и просится, – я не шарю и разбираться в прочей пидорской хуйне не собираюсь. Но от слов своих не отказываюсь и тогда на пляже, и вообще. Как хочешь это называй, мне плевать, не знаю почему, но мне это надо… мне тебя надо вот так, хочется.       Ваня смотрит неотрывно, упрямо поджав губы. Ему эта откровенность – как по рубежу пройти, как последнее отдать, рассыпаться и не собраться. Но нужная сейчас больше воздуха, чтобы унять требовательно стучащее внутри, чтобы не заливаться алкашкой, балансируя на грани: ну чё там в белобрысой голове, чё он думает.       Из Кисы лезет смелая правда без внутреннего влияния на организм смесей. Как будто сказать эти слова проще, чем выстрелить, хотя Хэнк думал, что это почти равноценно. В обоих случаях решиться – преодолеть в себе грань. Но Ваня говорит это тихо, спокойно, не плюёт в лицо диким фактом, от которого остаётся растерянность. Мысли научился читать? Никогда не было в нём такой острой проницательности.       Боря на коротком вдохе заминается, не зная, как выразить ответ, чтобы Ваня не взбрыкнул на пресловутое романтичное «мне тебя тоже».       Фоном вовсю разрываются динамики телевизора: тупые диалоги перебиваются на остросюжетные звуковые вставки и крики, да, очень много криков. От особенно резких и внезапных Ваня даже иногда дёргается, но виду не подаёт, только ёрзает – вроде бы как просто удобнее устроиться хочет. А ещё взгляд из-под нахмуренных бровей от Хэнка не отрывает. Зря он, что ли, такую тираду выдал: нет уж, пусть теперь отвечает. И только напряжение в мышцах выдаёт, как непросто ему даётся вести себя смирно. Не вскочить, не заходить по комнате, не схватить Борю за грудки и потрясти, чтобы тот соображал уже быстрее. Киса ждать не любит и не умеет, у него вся жизнь – мгновение, пшик. А этот тут задумался, блин.       — Про поэзию ты зря так. Я же помню, как ты вместо стихов сдал какой-то рэп и получил за него пятёрку. Она была единственной по литре, – Боря все эти детали наизусть знает, потому что не безразлично. Потому что тогда радовался, как за себя, гордился. Сейчас даже больше. – У меня вот с рифмой не очень, ты же знаешь.       Тут же в голове у Кисы мириадами взрываются эмоции: поржать с воспоминаний, выпалить привычное «завали, а», чтобы скрыть откуда-то взявшееся смущение. Ваня уже давно забыл, что такое выкинул однажды. А Боря помнит многое, если не всё. И самое стыдное, и провальное, но хорошее тоже – его больше всего. По крайней мере, в очень простой и понятной градации хороших воспоминаний Ивана Кислова всё, что так или иначе было связано с Хенкиным, Егором или Гендосом, автоматически отправлялось в категорию счастливых воспоминаний. Довольную ностальгическую улыбку могли вызвать даже стычки, ведь финал у них всегда закономерный – теплом разливающееся ощущение нужности и причастности. Ване для счастья вообще не очень много надо.       — Да уж. Не, рэпчик был зачётным, училка от шока пять влепила на фоне бурных оваций благодарной публики. Годно выдал, на стиле, – довольство в словах Кисы сквозит ощутимо, да и на лице у него всё написано. Ещё и Борины пальцы в волосах заставляют млеть и плыть.       Вроде бы, и так понятно, что они будут шкериться ото всех подряд, кроме Мела и Гендоса. Влипать друг в друга отдельными моментами и дальше дружить по обыкновенному канону. Хэнк не пытался рассматривать эти отношения иначе, ему достаточно того, как Ваня на него смотрит. Взглядом цепким, прошибающим, оставляющим след на душе.       — Говоришь, что не разбираешься, а сам скинул мне фотку. Это забота такая, если окажусь в гордом одиночестве? – Боря об этом раньше не задумывался, не фантазировал на предмет своих симпатий на грани пошлости. Были слабые попытки, но в итоге они свелись к бездумному разглядываю видео с рандомными людьми. У Хэнка всё выстраивается на других картинках – на честности, доверии, эмпатии и интересах. Физическое к нему приходило только с Кисой – облапанный им с ранних времён дружбы. Теперь же в памяти у Бори достаточно фрагментов, чтобы сложить их в один эйфорический трип с рукой под одеялом.       Вообще, Ритка рассказывала, что ей какие-то арабы в Тиндере дикпики присылали. Сказала, что это расценивается как домогательство. Если бы Киса такое скинул, Хэнк бы посчитал, что у них случился неосторожный секс через экран смартфона. Безопасный, но с мозгами навылет.       Киса ловит себя на мысли, что размазанное состояние уводит от сути вопроса – а у них тут, вообще-то, всё серьёзно было. Не просто же так он отпустил загоны про пидоров погулять. Боря между делом вспоминает отправленный нюдс. Да ещё в каком контексте. Странно, что Ваня сам об этом не подумал. То есть, о подобном он думал даже слишком часто в разных плоскостях и форматах. Но чтобы его оголённый торс мог стать «досугом» для Бори Хенкина…       По ощущениям от наплыва очередной волны самых разных оттенков «хорошо» у Кисы вся шея должна была красными пятнами покрыться. А стоит только идею допустить, что Хэнк может на него подрочить, глядя на этот случайный этюд в зеркале – позвоночник чем-то прошибает у самого основания.       Боря вовремя замечает, как Ваня сжимает челюсть, будто сейчас выдаст очередную тираду, про «ничё ты не понимаешь в эстетике», но ему удаётся перебить.       — Меня всё устраивает, Кис… Мне с тобой хорошо. Нравится, – по крайней мере, сейчас, в этом временном отрезке.       Вчера было терпимо. Вчера у Вани мысли скакали невпопад и эмоции то возвышались, то скатывались, как на кривом графике. Но речь была связная, цели не противоречили действиям и от того Хэнк вкладывает своё доверие ему в ладонь, обнимая красивые длинные пальцы, которым любая девка позавидует.       — Не онлифанс, конечно, но пиво ты мне теперь торчишь за такой контент, – всё же проговаривает Киса с ухмылкой, скрывая за ней обжигающее смятение от тихого «нравится» из чужих уст.       Впервые за последние несколько минут Ваня отводит взгляд от лица Бори. Вроде бы как и повод есть – из телека опять кто-то истошно орёт. Можно сделать вид, что стало интересно. Что этот диалог не вызывает в нём что-то первобытное – какое-то тупое и необъяснимое удовлетворение. Будто бы Хэнк вдруг стал последний инстанцией в шатком мире Кислова. А ещё можно сделать вид, что совершенно тупейшие попытки в этот их элитный флирт вперемешку с около романтикой не тянут теперь напряжением живот.       — Знаешь, я тогда на пляже не смог тебя оттолкнуть. Было много мыслей… Думал, что ты прикалываешься или отходняк словил.       Говорить получается легче, чем Боря ожидал. Давно нужно было пояснить за тот невнятный поцелуй, чтобы не мучить Ваню догадками и ожиданием.       — Но я заранее всё понял. Ещё до того, как ты… – Хэнк заминается, пытаясь не произносить очевидное, иначе тоже покраснеет, будто подхватил простуду. Ему хватает и ощущений в собственном теле от того, как Киса замер в напряжении. На экране буйство красок – кровь хлещет с размахом, брызгами оседая на волосах девчонки, которая стоит столбом и ждёт, когда её прикончат.       — Мне казалось, что я хотел поддержать тебя, и что накосячил, когда ответил. Но теперь понимаю, почему так поступил. Просто не мог по-другому.       Боря продолжает говорить, а Ваню кроет от мельчайших интонаций, от посыла в его словах, от проникновенного взгляда – чёрт Кису дёрнул опять посмотреть в эти до скрипа зубов честные, до одури опьяняющие глаза. Сердце начинает барабанить уже на «прикалываешься или отходняк словил». Пропускает удар примерно в середине, когда Хэнк так легко роняет что-то про «заранее всё понял». По телу мелкая дрожь, отдалённо только связанная с раздражающей простудой.       Киса пальцами цепляется за штанину, пока зубы всё сильнее сдавливаются: ещё пара таких комментариев, и будет крошево. Хорошо, что Боре хватило соображалки договорить фразу сразу и на одном выдохе. Потому что нервные медиаторы, которые в клетках, а не по гитарным струнам, чуть не пустили в ход тяжёлую артиллерию – вполне закономерный взрыв неконтролируемой агрессии.       И вроде бы только-только по темечку окатило будоражащим «мне с тобой хорошо», так нет же, надо было всунуть эту тупость про поддержку. А под конец фразы Ваню снова сдавливает в тисках чего-то большего, чем просто приятно: что-то между эйфорией от того их первого, скомканного поцелуя до холодных пальцев по горячей коже под трешером.       — Блять, Хэнк, ты был в слове от того, чтобы по лицу получить, в курсе вообще? – шипит Киса. Его кроет лёгкой рябью какого-то дебильного смущения от этого... признания? Даже сквозь температуру, через пелену туманных мыслей, спотыкаясь о собственные «вопреки» и «если», до его сознания всё же доходит. Это Боря так отвечает на его собственную кривую правду там, на пляже. Конечно, руки Хэнка у Кислова в штанах вчера были не менее прямолинейны. Да чё там, просто образец доступности: разжевали для самых туго соображающих и в ротик положили. И вот он лежит теперь на коленях у Хэнка, грудь вздымается высоко, взгляд блуждает по потолку, то и дело сползая на чужой профиль.       Раздаётся пронзительный крик. Девчонку в фильме по всем законам жанра убивают с садистической любовью. А Хэнк думает, что лучшего момента для диалога у них бы никогда не было. Но ему всё равно, ему откровенно плевать на худший театр в его жизни, потому что перед глазами снова другие кадры.       Море. Волны у ног. Красное на белом. Красное на чёрном. Шелест курток. Дыхание изо рта в рот.       Определённо, это было самое настоящее, на что способен мозг под воздействием.       Боре нет дела до участи оставшихся героев фильма. Он их всех заранее похоронил, и с ними лёг рядом под проницательными глазами Кисы, под ощутимый стук под рёбрами, вызывающий совершенно не те эмоции, какие в теории должен. На практике Хэнк чувствует, как внизу становится непривычно горячо и вовсе не потому, что Ваня собой успел нагреть ногу. Боря неловко чешет затылок, делает глубокий вдох, будто пытаясь расслабиться и переключиться на что-то другое. Даже немного потягивается, выводя тело из одного положения. Глаза блуждают по комнате, останавливаются на недоеденной пицце. Нет, эта сейчас точно не вызывает ничего, кроме кома в горле. Видимо, надо снова на кухню тащиться…       — Погоди, я за водой сгоняю. После пиццы всегда сушняк накрывает.       Это чистая правда, которая сейчас звучит как спасение от непредвиденных действий. Боре не хочется Кису смущать и самому ловить двусмысленные намёки. Ване же палец в рот не клади – сразу язык за щеку и бровями вверх-вниз. Ему это сейчас, как дополнительный стимул. А ещё жар по телу, шум в ушах и дикое желание сделать то, о чём он, в принципе, уже не пожалеет.       У Кисы руки развязаны и совершенно больная фантазия, подпитанная любопытством. Под головой он чувствует ёрзанья. Слышит какие-то скомканные отговорки и попытку ускользнуть, но не позволяет. Усевшись снова вертикально, хватает за запястье и дёргает обратно. Боря не успевает даже шаг сделать, как заваливается на диван, а Киса, развернувшись боком, устаивается поближе к объекту своих пошлых ночных воздыханий.       Притяжение срабатывает во всех смыслах – Киса теперь ещё ближе, прохладные пальцы на контрасте тянут по венам раскалённым, будто он аккумулятор на подпитке. Мысли рассеянно растекаются в голове, пока Хэнк думает, как замять эту неловкую паузу. Но Ваня делает это первым. Его голос звучит непривычно тихо на фоне постороннего шума, губы испытывают на прочность своей похабной улыбкой, которую Боря знает слишком хорошо.       — Не суетись, Хэнк, что ты так напрягся, – совершенно бесстыдный и намеренно выразительный взгляд Кисы скользит по его телу, – я там вчера тебе должен остался. Зачем откладывать.       — Ты ничего мне не должен.       Как будто звучит за кадром, как будто это сейчас имеет значение.       Локоть одной руки удобно уложен на спинку дивана. Ладонь второй беззастенчиво опускается на чужой пах. На мгновение брови удивлённо ползут вверх, а взгляд падает на сосредоточенное лицо Хэнка. Хочется улыбнуться ещё шире от осознания, но вместо этого удаётся только нервно сглотнуть. Пальцы чуть подрагивают.       Дыхание у Бори даёт кратковременный сбой. Заставляет замереть, прочувствовать и не поддаться быстрому порыву прервать контакт – от него на щеках предательски горит. Будто снова отбросило в момент, когда они с Кисой зависли у стола в мастерской. Там всё случилось спонтанно и в скомканном желании перебить собой искусственный кайф. И это никогда не было расчётом на возврат с процентами. Но сейчас Ваня тянется к нему сам, забивает на болезнь, на то, что вменяемый и трезвый… Просто делает, как хочет, и Хэнк не отнимает у него это право.       Киса прогибается в спине, острые лопатки грозят вжаться друг в друга до боли. Горячие и сухие губы касаются кожи на шее Хэнка – и одного этого хватает, чтобы волна приятной неги спустилась от волос на макушке до кончиков пальцев ног.       Подумать только, он сейчас реально, совершенно точно, по-настоящему касается языком пульсирующей жилки на шее Бори. Тот пахнет пиццей немного и таблетками, пахнет как самая охуенная ошибка в его, Вани Кислова, жизни. Как будто ввязываться во все левые, правые, прямые и даже его вообще никак не касающиеся проблемы – это уже слишком просто и не уровень Кисы даже.       Касание запускает по коже цепную реакцию, и расслабиться Хэнку уже не светит при всём желании. От Вани исходит тепло, терпкий запах геля вплетается в лёгкие, а в глазах скачет смесь красно-синих бликов. Звуки давно ушли на второй или третий план – Боря слышит только дыхание в миллиметрах от себя, а ещё раскладывает на составляющие жаркую влагу вдоль артерии и то, как во рту пересохло. Ему будто налили высокоградусный шот, заставили выпить залпом, и теперь организм медленно подводит к нужной стадии опьянения.       — Это бонусом к фотке, чтобы ты точно знал, что представлять в гордом одиночестве, – полушёпот на тон ниже привычного.       Кисин голос в голове отдаёт запоздало, и Хэнк банально не успевает собрать на это ответ. Среагировать, сказать, что он теперь повязан молчанием слишком сильно после всех слов, что были про них. Только ловит взгляд блестящих тёмных глаз, уводит ниже вдоль по заострённой скуле и к тонкой ключице под свободным воротником футболки. Давление от рук там, где Ваня беззастенчиво проявляет инициативу, проходится острой реакцией – стояк вполне ощутимый. И Хэнк ожидает, что всё закончится примерно так же, как на базе. Быстро, коротко и хорошо. Под стрёмные вопли из телека, под блядскую Кисину улыбку и под напряжение голосовых связок.       Но где ожидание, а где реальность. Ваня действует ловко, стаскивает с него одежду и нагло разглядывает. Быть оголённым в таком смысле не доводилось, за парой редких исключений в пьяном бреду на вписке. Девчонки пробовали первые потуги в минет, Боря же в этот момент просто зависал лопатками у стенки и тащился с ощущений. Там не было ни смущения, ни контроля над эмоциями, ни закусанной губы напротив... А сейчас Хэнк сжимает челюсть так, что сводит скулы, едва пальцы Кислова проходятся по члену.       Не то чтобы Ваня что-то себе представлял. Хотя, конечно, представлял и не раз. Но вживую – это даже не картинки в интернете пытаться мысленно прифотошопить к образу Хэнка. Это другое. Это ахуеть как возбуждает и вызывает странный тремор в груди. Ладонь неспешно скользит вниз, потом вверх по возбуждённой плоти: пальцы тёплые, но кожа под ними теплее.       — То, что ты вчера сделал. Ну, знаешь, там, на базе. В общем, было кайфово нереально, – говорит Киса и оставляет ещё один неловкий поцелуй на напряжённой шее.       — И ты решил добавить.       Слова вырываются на участившемся дыхании, пока удаётся соображать. Но тут и объяснение не нужно – тело говорит само за себя, стоит только подумать о том, как Киса умело затягивает его в свою атмосферу, присваивает и лишает способности поглощать кислород не через раз.       Губами Ваня сползает к ключице, старательно отбрасывая мельком всплывающее в голове – пиздец, а вот это сильно по-пидорски? Куда уж больше. Всё, грани стёрты. Такое не оправдать, как поцелуй под накуркой. Да и не хочет Киса ни в чём оправдываться, зачем? Сколько ещё будет таких моментов, где они с Борей только вдвоём и можно не переживать о том, что пацаны не то подумают. Когда в следующий раз он сможет так его касаться, даже просто стоять достаточно близко, чтобы ощущать родной запах дурацкого мыла?       — Просто расслабься, ладно? Не дёргайся, я хочу кое-чё попробовать, – голос у него предательски сиплый, выдаёт волнение и возбуждение.       Иногда Хэнк был против тупых авантюр, иногда его «нет» сквозило льдом и две линии снова становились параллелями. Ненадолго. Насколько хватало нервов вытерпеть до следующего соприкосновения. Мел как-то раз сказал, что они с Кисой повязаны и даже если разосрутся, то обязательно потом где-то отыщутся на одной остановке. Это он их так примирял, вроде. А вроде бы…       Правда в том, что Хэнку тяжело представить ситуацию, в которой будет иначе. Он просто смотрит на Ваню и успевает в паузе прижаться к его губам своими.       В Кисе этого накала всегда с излишком, а сегодня особенно остро, чрезмерно и хочется... очень хочется. Как будто он бродил по пустыне и теперь добрался до оазиса. Но сколько бы ни пил – чувства насыщения всё нет. И только жажда: томящая, неконтролируемая. Киса не уверен, что вообще что-то получится сделать так, как надо. Но плевать. Кому «надо», те пусть по инструкции и действуют. А он – чистая импровизация.       Ваня сгибается, задирает футболку Бори, касается губами его напряжённого живота. Он и сам напряжён, как натянутая струна: клокочет, мандражирует. Но безумной и неоправданной порой смелости в нём всё равно всегда было и будет больше. Пока язык скользит по коже ниже пупка, ладонь уже отлично справляется с поступательными движениями. Большой палец, останавливаясь на голове, размазывает по пульсирующей плоти смазку. Сердце в груди у Вани бахает на износ, отдавая последние ресурсы.       На выдохе Хэнк отпускает себя, чтобы скованные мышцы немного расслабило, иначе от такого откровенного порно, творящегося на экране и в жизни он рискует кончить раньше времени. Но когда Киса опускается ниже, когда языком совсем не двусмысленно ведёт по торсу, Хэнк конкретно охуевает. Ни одной попытки представить себе картину, в которой Кислов берёт в рот – как будто за саму фантазию его могли отпиздить до крови или сразу утопить. Да что там, у Вани одни девчонки в окружении на тусовках были чаще, чем он сам. Не говоря уже про остальных пацанов. Поэтому теперь происходящее кажется настолько нереальным, насколько будет пять, если два умножить на два.       Ощущения будоражат сознание, по спине у Вани пробегают мурашки. Пальцы спускаются по члену ниже, пока горячее дыхание обдаёт головку – он нависает над ней и замирает. Ему странно, даже как-то неправильно, вне шаблонов. Но почему тогда так хочется, так ведёт болезненным возбуждением только от одной мысли сделать то, о чём раньше бы Киса никогда в жизни и мысли не допустил.       Высунув язык, острым напряжённым кончиком он ведёт от уздечки вверх, слизывая солоноватую смазку. Всё ещё необычно, но пах давит от тупой потребности продолжать. Ваня в своих навыках не уверен. Поэтому делает всё по заветам старшеклассниц в клубах, с которыми ему когда-то доводилось пересекаться. Трётся языком по влажному, обводит кругом, вылизывает, пока основная работа исполняется ладонью. Горячо, душно даже, вата в голове. Пальцами другой руки Киса неосознанно поглаживает живот Хэнка под футболкой, издавая чуть сопящие звуки на выдохах – шумно и пошло, крышу сносит окончательно.       Хэнк устремляет взгляд прямо. Ладонь сжимается на пледе, который остался валяться на диване, и под первое влажное прикосновение гладкого языка к чувствительной головке, дёргается кадык. Он замирает, словно любое малейшее движение отзовётся болезненной реакцией сдерживаемого кайфа. Сквозь пелену блаженного оцепенения на него через экран смотрит какой-то парень. Рот открывается, он что-то говорит про опасность и что надо быть осторожными. Но уже поздно. Кажется, во всех смыслах. Боря думает, что всё это похоже на чёртову прелюдию. Если их сейчас застукает мама Кисы, тихонечко войдя в комнату, ему очень захочется оказаться на месте уже парочки умерших персонажей этой посредственной херни.       Определённо, первый Кисин опыт в подобном деле выделяется по-особому. Не потому что получается странно, неудобно и на разных тональностях. Хэнку хватает просто самого факта – Ваня так усердно ради него старается и ему не в зашквар зайти дальше поцелуев и скромного передёргивания под одеждой. Хотя раньше казалось, что их такой вот нестандартный дуэт замрёт на той стадии, когда легко и адреналин подменяет чувство стыда. Боря и сейчас будто скованный под чужой откровенностью, но реакция тела выдаёт другую картину.       Киса ёрзает рядом в попытке устроиться удобнее, неравномерно соскальзывает его ладонь. Будто это затяжное издевательство и проверка на прочность – довести до конца или уже сейчас отпускать ситуацию, позволив впрыснуть кипятка в кровь. Каждый орган выкачивает на пределе и передаёт сигнал прямиком в центральную нервную систему. А оттуда растекается ощущением всеобъемлющего «охуенно». Особенно, когда Киса подключает не только язык, но и губы, отдаваясь процессу так, словно это очередная сомнительная ситуация, из которой нужно выжать максимум и выйти победителем.       Волнительное ощущение – брать в рот то, куда Киса обычно других отправляет и совершенно не в прямом контексте. По крайней мере, Ваню не тянет блевануть или что-то подобное. Ну да, терпко, солёно, горчит немного. Откровенно говоря – это не самое плохое сочетание вкусов, которое ему вообще приходилось пробовать за всю свою пусть пока не слишком длинную, но очень насыщенную жизнь.       Тут ведь куда более серьёзная проблема – морально-этическая, можно сказать, фундаментальная. В ростере приоритетов Вани Кислова взять в рот член другого пацана явно раньше было даже не в сотне третьестепенных целей. Вообще не было, если что.       Сейчас же… Нравится ли Кисе сосать член? Ну… Вопрос изначально задан некорректно. Нравится ли ему сосать член Бори Хенкина? Определённо, да. Есть в этом что-то сакрально запредельное, сверх нереальное и просто крышесносное. Даже мысленное проговаривание того, что он делает, возбуждает и стимулирует каждое нервное окончание в его теле.       — Блять, Кис... – почти шипит Хэнк, когда Ваня медленными движениями только и делает, что распаляет. Не понимает, это он подсмотрел где-то из личного опыта или на ходу выдумывает технику, от которой плавится мозг, а температуру пора измерять не только больному. – Если ты так продолжишь, я…       Затыкается вовремя. Опускает взгляд и открывшееся зрелище отпечатывается на сетчатке глаз. Зрачки расширяются, будто капнули чернила, сердце пробивает так часто, что стук отдаёт в ушах. А по телу метастазами расползается та дрянь, которую он однажды попробовал по совету Кисы. Только сейчас это намного лучше, потому что после Хэнк будет помнить, как тонкие губы идеальной формы обхватывают головку, как длинные пальцы, которыми Ваня красиво закручивал сплифы, скользят по члену в попытке доставить ему удовольствие.       Невольно скрипит под коленкой старенький диван, когда Ваня двигается в поисках более удобного положения – ещё бы таковое имелось. Может, надо было вообще на колени встать? Ну нет, вот это точно было бы слишком по-пидорски. Под ладонью пульсирует, горячит кожу возбуждённая плоть, слюна вперемешку с вязкой солью – не продохнуть. С хлюпающим звуком Ваня отрывается, наспех проглатывая обилие влаги во рту, затем делает шумный, долгожданный вдох.       — Сука, а чё сложно-то так. Я по-другому как-то себе это представлял. А тут не вздохнуть, ни глотнуть. Надеюсь, работницам с трассы за мастерство и сложность накидывают, а то пиздец неблагодарное занятие, – в глазах у Кисы блестит азарт, он их на Борю поднимает и залипает буквально, тут же проглатывая свои дебильные шутки.       У Хэнка лицо сосредоточенное, брови сведены, губы чуть приоткрыты. И Кислов бы последнюю пачку сиг поставил на то, что даже сквозь шум телека точно слышал сдавленный стон удовольствия. Нет, и без того понятно, что Ваня не так уж и плох оказался: член стоит, головка пульсирует, смазка вытекает. Но услышать одобрительное мычание Бори – как получить разряд электрошоком. Увидеть его смазанные наслаждением эмоции, которые тот привычно пытается сдерживать – как закинуться сразу всем своим запасом запрещёнки и не сдохнуть.       Хэнк не знает, насколько это все комфортно Кисе, насколько ему нравится самому и в целом в анализ он сейчас не может. Вместо мыслей у него абсолютный вакуум и мир, построенный исключительно на разных цветовых пятнах, отдалённых и близких звуках, вплетающихся в воспалённый мозг. Внизу сначала очень тесно, мокро и горячо, а затем резко становится прохладно – и это ещё один рычаг давления, чтобы сдержать острое желание разрядки. Хэнк нервно сглатывает, тянет долгий вдох и бросает рассеянный взгляд на Кису. Тот даже с занятым ртом успевает формировать вот такие глубокие умозаключения, а потом вываливать вслух.       — Если тебе не нравится, то лучше не…       Не продолжать. Конечно, ему важнее чужое состояние, нежели собственное эгоистичное удовлетворение. Вопрос доверия и этики никто не отменял, даже если с той стороны свои планы, скачущие туда-сюда каждые десять минут. Но глаза напротив не врут, и под весёлой улыбкой вдруг проступает отчётливая неловкость, искренность и открытая душа. Как будто вырвали из пошлого контекста и приложили к сердцу, отдающему набатом в каждом участке чувствительного тела. Сравнивать Боре не с чем – у некоторых вещей кратковременный эффект, а этот въелся так, что ничем не выведешь.       Ему нравится. Очень нравится.       Киса вновь опускается и теперь давит сильнее, движения интенсивнее и обрываются так, будто плёнка внезапно соскочила, и снова чернота затапливает сознание на том месте, где только что был яркий свет. Хэнку кажется, что его омывают ленивые волны коктебельского прибоя или густой дурман проникает в мягкие ткани и сосуды. А ещё он думает о том, что хочет Кису, как никогда в своей грёбаной жизни.       Ваню пробирает чем-то тёплым под кожей. Это нечто сворачивается калачиком в груди, сжимается. Ему сложно сосредоточиться на собственных ощущениях. Да, возбуждение испытывает, но в эти минуты, редкие, легендарные почти, Кисе совершенно плевать, получит ли он закономерный финал.       Самообладания Хэнку хватает, чтобы на мгновение прикрыть глаза и, отдаваясь целиком в тактильные ощущения, подавить стон на очередном выдохе. За громкостью фильма и так не различишь ни звука, но к такой уязвимости он всё еще не привык. Особенно перед Кисой, что закрепляет свои слова особыми действиями.       Мышцы пресса сокращаются под касаниями, а в мозг прилетает очередной волной и микро-разрядом по затылку. Хэнк поджимает губы, запрокидывает голову на спинку, а когда вновь открывает глаза, на потолке пляшут белые вспышки – как салют в чёрно-белом артхаусе, или как помутнение перед выстрелом. Нажать на курок…       Ваня уверен – делать минет проще, когда сам представляешь, чего бы хотел и как. Это не отправляться на поиски непонятного клитора в дремучие глубины неизведанного. Тут всё почти как с ручником в механике – элементарно. Зубами не касаться, плотнее сжимать, ещё и щёки втянуть можно. Вот и Хэнк сдавленно, но явно одобрительно что-то выдаёт там сверху. Губы Вани скользят по влажному, язык то и дело ввинчивается в головку, соскальзывает на уздечку, обтирая её. Нет, определённо, с каждой секундой у него получается всё лучше и лучше.       Когда Киса снова смыкает губы на члене и продолжает активнее заглатывать, Хэнку кажется, что он случайно прокусил внутреннюю сторону щеки. Потому что со слюной вдруг смешался вкус крови. Он его перекатывает на языке и глотает в момент, когда очередная волна приятной судороги расходится по венам, кости прогибаются, и он спиной ощущает промокшую от пота футболку.       — Кис, я уже… Сейчас… – удаётся на сбивчивом через короткий стон выдохнуть слова. Он не уверен только, слышно было или за музыкой из фильма всё слилось в один блеклый шум.       Но Ваня не слушает. Он сосредоточен на практике, ему даже нравится. Ладно, не так. Ему нравится нравиться Хэнку в этот момент. А это принципиально разные вещи. Уж точно ни чей другой Экскалибур Киса бы за щеку с таким энтузиазмом не взял. И без энтузиазма тоже, к слову. Не стал бы так старательно спускаться по выпуклым венам губами, натирая те до красноты и онемения. Не издал бы этот тихий, мычащий стон наслаждения, обжигая горячим дыханием собственные пальцы ниже. И уж тем более не позволил бы кончить себе в рот.       Накатывает внезапно, слишком сильно и Хэнк даже не успевает коснуться чужого плеча – ладони сжимаются, позвоночник прошибает снизу-вверх, как от разряда, и каждая мышца в теле пульсирует эйфорическим концентратом. Хочется зависнуть и дать себе немного времени снизить частоты скачущего пульса. Хочется потянуть Ваню на себя и поцеловать так, будто он единственный источник поддержания жизни. А ещё хочется курить.       Вот только мысли не материализуются и вместо этого Хэнк вырывает из себя отчётливое «блять», едва понимая, что Ваня не отстранился и теперь смотрит на него, как на предателя. Заставляет снова краснеть от того, как дёргается кадык напротив, когда он сглатывает сперму.       — Сука, ну ладно я был делом занят, сосредоточен очень, но ты-то чё сидел, – на языке всё ещё горьковатый привкус, на пальцах тоже влажно и видок у Кисы чуть поплывший, разморенный, голос сиплый, – ладно, замяли. Не Эскимо, конечно, но палочка зачётная. Я ща.       — Пиздец, Кис, я говорил вообще-то, – в горле сухо, слова с трудом и раздражением улетают в пространство, и он старается не смотреть Ване в глаза. Только провожает спину, когда он сваливает в ванную комнату и тихо добавляет, – вот же придурок.       Прикрыв за собой дверь, Киса прижимается к ней лопатками, разворачивается, касается плечом, пока не вжимается в прохладное дерево кипящим лбом. Осознание сделанного накатывает слабостью и пульсацией в висках. К раковине он буквально плетётся. Открывает воду, смывает с рук остатки спермы, споласкивает рот, нагнувшись прямиком к крану. Выпрямляется, смотрит в собственное отражение: губы горят огнём, красные, припухшие от трения, волосы всклокоченные, зипка Бори нараспашку. Поддавшись порыву, Ваня тянет молнию вверх и суёт нос в оттопыренный ворот, втягивая аромат, как законченный токсикоман. Он и сам теперь пахнет Хэнком – это пиздец как вштыривает.       В комнате Боря поспешно натягивает штаны обратно и борется с желанием снять влажную футболку, что липнет к коже. В итоге забивает и просто остаётся на диване в попытке прийти в себя после приятного расслабления. Внутри плещется и обжигает, а воздух в комнате обволакивает духотой. Он всё ещё не может поверить, что несколько секунд назад здесь рядом с ним сидел Киса и впервые в жизни отсасывал пацану. Не кому-то со вписки в невменозе, а ему лично, на трезвую и потому что реально хотел. За такой секрет он бы принял пулю добровольно.       Стакан с недопитым чаем приходится кстати. Боря опрокидывает его в себя чуть ли не залпом, ощущая лёгкий отходняк, и тут же тянется за прохладным полотенцем. Теперь уже для него компресс звучит, как спасение и Хэнк накидывает его себе на лоб, чтобы немного сбить поднявшийся жар. Финальные титры провального кино плывут перед глазами, время снова будто превратилось в вязкую патоку и в этой квартире они застряли навсегда, как в дешёвенькой инди-игре. Сделать шаг за порог – всё равно, что выдернуть себя с мясом обратно в кокон из проблем и разъедающей вины. Но извиняться не перед кем – Игорю плевать, остальные только по глазам читать будут, что что-то (не) так. Правда осталась только с Ваней.       На выходе из ванной комнаты Кислова отвлекает сигнал телефона. Оставленный на зарядке, тот призывно мигает оповещением на экране. Свернув в спальню, Киса подхватывает устройство, возвращается в гостиную и бросает короткий, оценивающий взгляд на Хэнка.       — Гена вышел из двухдневного запоя и ему нужна компания на опохмел. Обещает много пива и пару весёлых историй, а ещё какое-то видео блюющих девок скинул. Романтик херов.       Диван снова скрипит и вибрирует под лёгким весом Ваниного тела. Хэнк жмёт плечом, сомневаясь, что у него хватит энтузиазма на посиделки. Нырять в алкоголь почему-то не тянет, его и без того ведёт рядом с Кисловым почти на постоянке – иногда заканчивается плохо, иногда… Сегодня вот закончилось лучше некуда.       Дальше в сообщении Зуев накидывает про то, что у него появился товар для реализации и неплохо было бы его поделить. А Киса, скосив взгляд на Борю, блокирует экран, отбрасывая устройство в сторону. Ему сейчас не до Гены с его товаром. Тут бы собрать реальность по осколкам и принять новые факты.       — Похуй, Гендос и сам справится, в первый раз что ли, – на губах привычная кривая ухмылка, но теперь в глаза Хэнку смотреть уже не прям чтобы очень легко, он эту неловкость перебивает обыденной болтливостью.       — Фильм шикарный, согласен?       Дотянувшись рукой до коробки с пиццей, Ваня берёт себе кусок, немного тёплый и такой же вкусный. Набивает рот, опять почти полностью расстёгивая зипку – душно. Комната давит ощущением нереальности происходящего. За окном серо, наплывают сумерки. Он тянет носом воздух, внутри скукоживаясь, прогибаясь под обилием впечатлений. Киса горит, хотя совершенно точно уже не от температуры. Ему так охуенно хорошо, и при этом так безумно страшно от абсолютно неизвестного будущего, что хочется закрыть глаза и вообще ни о чём не думать. От непонимания, от невозможности представить, что со всем этим делать. Просто жить себе дальше, ныкаясь с Хэнком по углам, крадя у вселенной такие вот минуты одиночества на двоих? Это нормально вообще? Наверное, да.       — В шаге от Оскара, – отвечает Боря, стягивает полотенце со лба и очерчивает взглядом его профиль, замирая на мгновение. – Это было круто. И мне понравилось.       В отличие от Кисы, голод Хэнка не пробирает – впечатления мешают, кутаются в желудке тёплым послевкусием и тянут в яркое воспоминание обратно. Снова одолевает страх очнуться ото сна в темноте и понять, что это бред, подкинутый в отместку за то, что разрушил чужое возможное счастье.       Киса жмётся в моменте, заостряется и давит эмоцию от сказанного Хэнком поглубже в грудь – слишком его слова кипятят мозг.       — Мать опять к тёткам посылает с продуктами, – роняет он, меняя тему, – го со мной, одному стрёмно. Они меня однажды точно сварят и сожрут, отвечаю.       Предложение так себе, сам бы он точно отказался. Но Боря вполне может вписаться в это приключение.       — К тёткам? Ну, можно в принципе. Они вроде живут недалеко от Генкиного бати. Это на автобусе опять ехать, – обречённый вздох со стороны, как аккомпанемент собственному внутреннему протесту. Но куда деваться. Тачка есть только у Зуева и Кудинова. И оба варианта сомнительные. – А когда к ним надо?       — Чё, реально поедешь? Да на днях, как мать окончательно список утвердит, чего им там надо.       Надежды на починку скутера к тому времени нет, но всё же…       — Прикинь, опоздаем, и они реально порчу наведут. Или в погребе замуруют, – Боря следит за реакцией Кислова и губы непроизвольно тянутся в улыбке. Подумать только, гроза школьного района после фильма ужасов стремается каких-то старых бабулек из деревни. Ритка с Локоном за такую информацию на что угодно бы подписались.       — Ой заткнись. Судя по их внешнему виду, не только порчу могут, и не только в погребе, – между лопатками у Вани помимо воли пробегает холодок от картин старого дома, а ещё чёртового пса, – но ты не ссы, я им тебя на откуп не отдам. Если чё, будем тикать дворами, знаю я там один битый участок забора...       А бравады-то сколько, уверенности, будто сам минутой ранее не признался, что одному к тёткам ехать стрёмно. Слизав с губ крошки, Ваня поднимается и идёт в сторону тумбы под телевизором. Там, в недрах старой советской мебели спрятано настоящее сокровище – Сега Мега Драйв с дисковым дополнением. Почти музейный экспонат в отличном и рабочем состоянии. Немного повозившись с подключением и переходниками, с видом заядлого фокусника Киса извлекает из ящика два диска.       — А теперь выбирай, где хочешь проебать мне всухую – Стрит файтер или по классике в Мортал комбат, – улыбка на губах уже шире, довольная.       Вообще-то в этих играх Хенкин не менее хорош, чем сам Киса, не зря же они всё детство в них рубились.       — Ладно, готов проебать где угодно, чтобы сравнить счет, – парирует Боря.       Сколько партий они наиграли в разные тайтлы, сложно сказать. У обоих счёт почти равный, что в мании жать на кнопки, что по баллам в самих жанровых проектах. Но раритет всё равно полюбовно занимал высокую позицию при выборе катки.       — Так уж и быть, пощажу тебя сегодня. Пойдём гонять в Черепашек-Ниндзя.       На экране пиксельная баталия. Персонажи бьют не друг друга, а врагов, что спавнятся вокруг – командная работа. Они вдвоём против всего гадкого, что их окружает, пытается ворваться и разрушить сбалансированную константу. Хэнку нравится такая игра, она напоминает их дуэльный клуб, который изначально служил позицией защиты. Просто в нужный момент они не заметили пробоины, разросшейся до фатальных масштабов.       Киса же в процессе только и может, что думать о словах Хэнка – было круто, ему понравилось. Еще бы, блять, пиздец, нахуй, тебе не понравилось. И возмущается вроде мысленно, но так и лоснится довольством. Чего только стоит зависшая на губах широкая ухмылка.       Пальцы немеют, скачут в хаотичном ритме по потёртым кнопкам, те щёлкают с характерным звуком. Иногда они с Кисой впадают в перепалку, что кто-то не уследил и враг успел снести хэпэшку. Раунд первый заканчивается, высвечивается цветастым логотипом, и Боря принимается разминать руки.       Было во всем происходящем что-то удивительное. Тонкое чувство дежавю, помноженное на десятки, сотни размытых, но таких родных детских воспоминаний. Кислов не склонен ностальгировать, не его это. Ване бы здесь и сейчас, и чтобы горело до истомы. Но всё равно пробирает, размачивая чёрствость и остроту характера несвойственной, будто из другой реальности, нежностью, что ли.       Она, эта самая нежность, ползёт под коленками чем-то мягкими, заполняет поры, мешает делать глубокие вдохи, сдавливая грудь. Незнакомое чувство болезненной привязанности. Ваня в этом не признаётся, толкаясь плечами, огрызаясь. Но что там жизнь, даже просто существования себе он не представляет без упрямого взгляда Бори, без высокопарных загонов Мела, без безумных идей Зуева, без их базы и совершенно своей, особенной атмосферы приключений.       — Бля, я и забыл, как тут больно пропускать тычки.       Обуреваемый эмоциями, Ваня бросает взбудораженный взгляд на сидящего рядом Хэнка. Закономерно пропускает атаку, из-за чего оба они оказываются не в самых лучших условиях. А это только второй раунд. Возмущение Бори уместно, Киса и сам злится. Он делает очередной выпад и комбо из кнопок успешно, но опять летит впереди планеты всей, стараясь угнаться за каждой возможностью, рискуя необдуманно.       — Зачем ты лезешь на рожон? Там же был обходной путь, можно было сзади потом ударить. А теперь половины здоровья нет… К чёрту, го на перекур.       — А чё ты булки мнешь, там можно было просто быстрее закончить, если не тупить и не тормозить, – Киса и умение признавать свои ошибки, явления совершенно параллельные, поэтому обязательно нужно побухтеть, – да ладно тебе, нормально, потом затащим.       Предложение покурить звучит заманчиво. Пальцы с непривычки ноют: конкретно в приставку они не играли уже давно. Может, прошлым летом. Сейчас трудно вспомнить, как-то круто поменялись приоритеты и предпочтения. Всё больше по тусовкам, веселью и сомнительным авантюрам. Киса лезет на инстинктах, Гендос всегда за любой кипиш, Хэнк вписывается от безысходности, Мел… он иногда и сам так закрутит, что не распутаешь. Так и живут, зато нескучно.       Боря поднимается, ослабленные мышцы отзываются ленивой болью. Сводит лопатки, тянет шею, пока проходит в коридор, чтобы забрать сигареты с зажигалкой. А после они с Ваней торчат на балконе, пуская дым в распахнутые окна. Зипку Киса почти сразу застёгивает до самой шеи, переступая с ноги на ногу, зажимая между губами фильтр – еще немного, и перегрызёт. Деревянные перекрытия составляют отличный аккомпанемент дворовому ансамблю: сквозь щели свистит ветер, перемежаясь с шумом листвы, иногда с улицы рядом доносятся звуки проезжающих мимо машин, а ещё неизменно бурлит, кипит жизнью небольшой человейник. И есть в этом что-то незыблемое, привычное, как обязательно включенная фоном музыка или сериал, пока занят чем-то скучным, монотонным.       Солнце гаснет на горизонте, окатывая небо розоватой вспышкой, во дворе почти никого нет, кроме пары соседей, обсуждающих новости дня. Боря готов поклясться, что слышал фамилию Кудинов среди обрывков диалога. Стас, который до сих пор не узнал, что его любимого человека сейчас разъедает морская вода. Вопросы отцу Боря больше не задавал. Он понятия не имеет, на какой стадии расследование пропажи двух человек… Ему попросту страшно и тошно от одной мысли. Хорошо, что есть эскапизм и мудрое наставление Егора – ничего не говори и просто смотри.       Но Хэнк смотрит не на то, что его пугает. Не туда, где к себе ненависть пересиливает всё. Он смотрит на Ваню, трогает глазами его лицо, волосы, треплющиеся на ветру, и живёт с ним одним коротким днём – от сегодня до завтра.       Киса делает долгую затяжку, закрыв глаза и буквально чувствуя, как перекатывается в лёгких дым, цепляясь за стенки тем пока немногим, что к сорока годам возможно станет причиной его безвременной и наверняка болезненной кончины. Конечно, если синтетическая дурь не успеет сделать своё грязное дело раньше.       — Чувствуешь, Хэнк, как будто что-то назревает, копошится прям во-о-н там, за этим, как сука его там, жёлтым карликом, – и как будто слов недостаточно, Ваня вытягивает руку с зажатой между пальцами сигаретой, обводя вокруг заходящего солнца краем тлеющей сигареты.       — И в ушах что-то барабанит, бум, бум, бум, выжидает и кинется, стоит только расслабиться, понимаешь? Нельзя расслабляться, иначе оно нас сожрёт.       Сквозь пелену дыма Боря не сразу различает знакомый силуэт около подъезда. Кисина мама, тётя Лариса, возвращается домой. В её руках пакеты с продуктами. Боря быстро отстраняется от окна, словно ему неловко быть замеченным с сигаретой во рту перед ней, несмотря на то, что запах всё равно пропитает квартиру. Тушит окурок в пепельнице и снова на Кису взгляд поднимает.       — Надеюсь, не заметила.       Хэнк ещё не знает, что тётя Лариса вышла из машины его отца недалеко от дома.       Ваня жмурит слезящиеся от дыма глаза, пока ветер треплет его и без того всклокоченные волосы. На дёрнувшегося Борю он только лениво улыбается, отстраняясь следом, тушит сигарету и привычно толкает друга в плечо.       — Ладно те, чё она там не видела, – и пока они протискиваются обратно в квартиру, ловя ароматы пиццы и чего-то родного, неповторимого, Кислов азартно оборачивается к Хенкину, играя бровями, – готов поставить сотку, ты в шоке с того, что я вспомнил, как этот сраный жёлтый шарик ещё называют. Да чё там ты, я сам в шоке.       — Пятёрка за сообразительность, – усмехается Хэнк, толкая его в плечо.       А потом мнётся в коридоре, пытаясь поспешно собраться и уйти, чтобы не рушить чужой уют. Даже куртку успевает с крючка снять, прежде чем Кисина мама появляется на пороге квартиры и оглядывает их двоих. Ване вдруг становится слишком неуютно. Ему с мамой наедине сейчас вообще никак.       — Ой, Боря, здравствуй, – говорит она своим тихим спокойным голосом.       Хэнк всё никак не может взять в толк, откуда у Кислова вечно прорезаются повышенные ноты, когда тут такой минор.       — Здравствуйте. А я уже собираюсь, ухожу…       — Нет, нет, что ты. Оставайся. Я сейчас что-нибудь приготовлю, чай вместе попьём.       Она суетится, передаёт Ване пакеты и почему-то избегает смотреть в глаза. Хотя и сам Хэнк чувствует себя пристыженным, будто они с Кисой её предали и натворили позорных вещей, от которых она никогда не отмоется. А Ваня только улыбается – у него бы так зачётно не вышло сюсюкать над Борей, а тут вполне удобно получилось.       — Да, Боря, оставайся, там в пакетах точно что-то вкусное, носом чую.       Киса кладёт руку Хэнку на плечо, сжимая пальцами покрепче, чтобы точно не свалил. И смотрит ещё с ухмылкой: на чужом лице столько эмоций от смущения до стыда, словно мать их вот сейчас застала за всеми пидорскими делами и с этим срочно нужно что-то делать. Ваню и самого вдруг в моменте ведёт, будто вирус стыда воздушно-капельным передаётся.       — Да мы вот пиццы поели. Но всё равно, спасибо.       Пауза затягивается, и Лариса осторожным жестом касается его предплечья.       — Тогда на чай, хорошо?       Хэнк оборачивается к Ване, не зная, что ещё придумать и как слиться, чтобы не расстроить его маму. Но та уже уходит хлопотать на кухню, а он поднимает взгляд к потолку и вздыхает. Вроде бы не исключение оставаться вот так на чужом семейном ужине, но сейчас хотелось сбежать. Хотелось не испытывать чувства вины. Снова.       — Извини, – бросает он тихо. Вдруг Кисе самому не хочется такой ламповой идиллии после того, что они сегодня сделали. Может, ему тоже перед матерью стремно. Но времени вопросы задавать нет. Их зовут к столу.       — Не менжуйся, нормально всё, не съест она тебя, – и чтобы добавить уверенности, Киса звонко клацает зубами у самого его уха, – а вот я вполне могу.       И пока Хэнк не сообразил до конца, чего ему хочется больше в этот момент, Ваня быстро заталкивает его на кухню. Неаккуратные копошения в пакетах приносят неплохую добычу: палку колбасы, свежий хлеб, какие-то фрукты и овощи в пакетах, а ещё джем в стеклянной банке – малиновый, Ванин любимый.       — Ты как себя чувствуешь, температуру мерил, таблетки пил?       Лариса рассеяно ставит чайник, моет руки и тут же холодной, влажной ещё ладонью прижимается ко лбу сына, потом к щеке, а затем и вовсе шеи касается, вызывая у Вани волну неприятных колющих между лопатками. Она ведь не заметила засос? Киса дёргается, кривится, прижимая щеку к плечу, но руку отталкивать не пытается. Слишком свежи воспоминания, где он в машине Хенкина-старшего вяло обещал всё бросить, взяться за ум и вот это вот всё, что обычно обещают.       — Нормально всё, мама Хэнка целую аптеку передала и фрукты ещё, – ворчливо и лишь бы на Борю не смотреть, как тот тянет предательскую улыбку на весь этот домашний спектакль: «мама и я – дружная семья».       Свистящий чайник даёт передышку. Лариса отвлекается, продолжая суетиться с бутербродами и блинчиками. Последние она разогрела в микроволновке. Поразительный факт: у мамы всё разогрелось равномерно и правильно. С сомнением покосившись на предательскую технику, Ваня возвращает внимание за стол.       Там хорошо: тепло, уютно, размеренно. Под скрип ножек табуретки о старый линолеум, под монотонные звуки завывающего ветра с улицы, под тихие разговоры ни о чём, сопровождаемые сёрбаньем из чашек. Ладно, сёрбал только Киса, но исключительно из-за желания показать, насколько сильно ему нравится чай, что заваривает мама. У него вот так вкусно никогда не получается, впрочем, у него много чего не получается, стоит ли по этому поводу переживать?       Боря ушёл только через час, наспех одевшись и отнекиваясь от собранных с собой блинов и ещё какой-то домашней снеди. Киса в этот момент предпочёл не отсвечивать, с усмешкой выражая деланную скорбь в глазах. Ну а что, не одному же ему страдать от сверхзаботы. А ещё Ваня не отдал ему зипку. Вспомнил в последний момент, даже к молнии потянулся. А потом сунул руки в карманы, скомкано прощаясь и обещая отписать в чат. Он потом так и уснул в этой кофте, спрятав нос под ворот, распластавшись по кровати. И только гул в груди, монотонный, нарастающий, барабанил до рассвета, расползаясь по венам необъятным скопом эмоций и обязательным предвкушением.