степень искренности

      Просыпается Киса, по ощущениям, буквально сразу после того, как глаза закрыл. Мокрый, душный, с перекрутившимся по торсу свитером, с прилипшими ко лбу волосами и ломотой в каждой грёбаной части тела.       — Бля.       Под свинцовыми веками глаза в песке, а откроешь – ещё хуже: ярко, плохо, слишком всё. Ваня ворочается, перебирая затёкшими лопатками по дивану, утыкается макушкой в подлокотник. Бросает взгляд вниз для оценки ситуации: там Боря, растёкшийся в сидячем положении, с его ногами на своих коленях. Время чуть размазывается или это сам Киса замедляется, изучая дрожащим взглядом такую родную знакомую фигуру. Потом усаживается, шатаясь, растирает ладонями лицо и следом тянет друга за рукав трешера.       — Хэнк, проснись, а, я телефон в куртке оставил, чё там по времени? Пиздец, меня мать убьёт, – голос сиплый, гласные проваливаются, да и согласные туда же, в глотке сухо.       У Бори сон тоже получается невнятный, неглубокий и как будто вместо провала на пять минут выходят все пять часов, которые он одолжил у ночи. Чувствует сквозь дрему, как ткань худака натягивается на расслабленном теле, голос рядом глухой и слабый… Хэнк сразу к нему, глазами утыкается прямо в алую вязаную линию, что скользит по груди вверх-вниз. Кто решил, что это огоньки? У него сейчас это похоже на кривую кардиограммы собственного вялого сердечного ритма после пробуждения.       Рука лениво шарит по куртке, что валяется рядом на подлокотнике, нащупывает в кармане телефон.       — Почти восемь.       И это плохо. Первый урок в пролёте, а Хэнк ведь обещал отцу больше не портить себе статистику в журнале. С другой стороны, чувство стыда сейчас совсем не прокрадывается в сонный разум – там всё занято другим. Слишком реалистичным сном на контрасте тонкой полоски света, пробивающейся под дверь склада. Она будто разграничивает два состояния – было и стало, и Боря не может их соединить в одну плоскость. Они с Кисой снова что-то сделали, и это теперь будет призрачным напоминанием всякий раз, когда они соберутся тут зависать вчетвером или по отдельности.       Кое-как скинув ноги на пол и развернувшись, Киса приваливается угловатым плечом к Боре, пока тот всё еще пытается настроиться на относительную бодрость. Пережить неудобный, но около трезвый сон этому спасателю удалось без особых последствий. Только мышцы затекли и сознание мутное. Зато на Ваню без сочувствия не взглянешь – помятый, нервный, взъерошенный и без сил. Хэнк старается не задерживать на нём внимания, чтобы не ляпнуть какую-то неуместную пожалейку.       Киса трёт глаза снова и снова, пока желудок завязывает узлом. Взгляд мечется по базе в попытке обнаружить куртку: она есть, но до неё еще предстоит добраться. Он кривит лицо, плотно сцепив зубы.       — Да чё оно всё так не вовремя, сука, – хрипит, зато глотка сразу прочищается от повышенных интонаций.       Порывисто оттолкнувшись, что было огромной ошибкой: неподготовленная голова тут же навернула пару оборотов, отключая зрение, Киса замирает. Спустя секунду делает пару шагов в сторону куртки на коробках. И как она только там оказалась, вроде бы на диване оставлял. Выуживает из кармана телефон, тихо присвистнув от увиденного: одиннадцать пропущенных и несколько сообщений. Читать не решается. Зачем расстраиваться, будто есть какая-то разница, где он проснулся.       — Хэнк, мне домой надо, погнали, короче.       — Тебе домой, а мне в школу.       Боря поднимается следом, вовремя заметив на пальцах чёрные пятна от мазута. Все-таки, перед тем как уснуть, была корявая попытка сообразить починку, но успех завис где-то на начальной стадии. Он снова на автопилоте проходит к столу, чтобы пошарить и отыскать очиститель на спиртовой основе.       — Лучше бы я тоже заболел, – добавляет уже тише себе под нос.       По Ване реально будто катком проехались, а стоило снова посмотреть на Борю, как что-то в глубинах закипело, реагируя. Не то чтобы ему нужны были ещё какие-то доказательства, не после всего, что он уже успел сделать. Не после того, что увидел и почувствовал в ответных эмоциях и интонациях. Просто все ещё… странно?       Киса нервно сжимает пальцы в кулак той руки, что дернулась убрать со лба Бори такую же как и у него налипшую прядь. Это нормально? Было бы нормально, сделай он так? Он может? И чтобы не думать об этом слишком много, разворачивается к выходу, слыша за спиной шуршащие по полу кроссы.

* * *

      Утренний промозглый воздух покалывает кожу, селится под одеждой неприятными мурашками. Сейчас бы обратно в тепло, где пару минут назад ещё тлели угли в бочке, или вообще домой под горячую воду, а затем и одеяло. Выспаться, поесть домашнюю еду в сто крат вкуснее столовой, потом и об уроках подумать. Но на пороге дома в такое время появляться – всё равно, что сдать себя с потрохами. Мать точно не упустит момента, чтобы не расспросить о его состоянии. А Боря и сам не знает, какое оно.       Спокойное? Немного волнительное? Трепетное, когда Киса маячит чуть впереди, стоит отстать на полшага… Непривычно испытывать к нему что-то настолько не вписывающееся в их динамику отношений. Но оно есть. И от этого тянет глупо улыбаться, несмотря на хмурый пейзаж вокруг.       Маршрутка подъезжает быстро, уже забитая до отвала, как банка со шпротами.       — Хэнк, чё хочешь сделаю, только почини сраный мопед. Я долго не вывезу. Не за закладки, так по мокрухе откинусь, – шипит сквозь зубы Киса, глядя куда-то за плечо Боре.       Нет, стоять вот так, прижимаясь к Хенкину даже с ужасным похмельем и раскалывающейся башкой охуенно. Ровно до момента, пока в бок не прилетает чей-то локоть, а по кроссовкам в очередной раз не проходятся жёстким ботинком.       — Да не гони ты так. Мне самому, думаешь, нравится? – Зависни Боря напротив Вани без посторонних людей, может, и слова бы не сказал. Но тут же ситуация иная. – Там паять надо и деталь новую. Лучше ездить нормально научись.       Сказано без особого упрека. Не в первый раз Киса убивает технику напополам с механикой, испытывая удачу. В таком случае мопед лучше вообще не чинить – целее будет.       — Ебать, дядя, а можно аккуратнее шпалы свои по проходу двигать.       Если бы не прижимающее Кису к стенке тело Хэнка, он бы пошёл в разнос уже сейчас. Дёрнулся даже в попытке. Но где там, живая масса давления в общественном транспорте убивает в зачатках всё кровожадное настроение несостоявшегося автобусного маньяка Кислова.       Хенкин пропускает грузного пассажира мимо, и ловко успевает подхватить чужую руку, чтобы не случился неравный бой в замкнутом пространстве. Благо, мужик только зыркает на них злобно и тут же скрывается на улице, пока Боря всё ещё держит тонкий рукав свитера. Переводит взгляд на Кису, на редкость не осуждающий. Губы сами собой расплываются в улыбке, и они вдвоём тихонько ржут. А потом случается Ванина остановка и он вываливается из автобуса. Наконец-то можно вдохнуть полной грудью – выжил.

* * *

      Скрипучая железная дверь без замка, сырость подъезда, перебивающаяся запахами жареной картошки откуда-то сверху. Ключи затерялись в карманах с мелочью и телефоном. А дома… пусто. Куртка летит в прихожей на пол вслед за обувью, телефон Ваня прижимает к уху, дожидаясь, когда гудки сменятся сигналом соединения. А там тихой, но эмоциональной отповедью: «где был, ты же обещал, почему дома не ночевал, как ты». На последнем предательски поджимаются губы, но тут же на смену приходит привычное раздражение.       — Нормально всё. Я с Хэнком был. Поем конечно. Да, всё норм. Не, не пойду, всё, давай.       Телефон сигналит о низком заряде батареи, а Ваня, попутно раскидывая шмотки по коридору, заходит в уборную.       Хочется просто откиснуть в ванне, но велик шанс там же уснуть, поэтому душ – его сегодняшний кандидат. Горячий, чтобы аж пар от кожи и сознание мутило. Вода расслабляет и без того держащееся на честном слове тело ещё сильнее. Ему едва хватает сил растереть кожу мочалкой, смыть пену, а потом добраться на подкашивающихся ногах до раковины. Зеркало запотело, Киса несколько раз трёт холодную поверхность ладонью, затем снова зависает.       — Не ну а чё? Я реально ничё такой. Точно лучше убогих отечественных аналогов Хита Леджера, – формируется в тупую фразу всплывшая в голове мысль, пока он глазами неспешно ползёт по торсу, по острым ключицам и плечам, по мокрым и растрёпанным волосам в отражении.       Руководствуясь внезапным порывом, Киса цепляет с бортика телефон – 3%. В телеге тихо: молчат и личные чаты, и их общая конфа. Интересно, как там Мел... Жаль, умные мысли надолго в голове Кислова не задерживаются, зато гениальные идеи – чисто его профиль.       В переписке с Хэнком стало заметно неуютнее за последние недели. Ваня скролит сообщения, а потом жмёт на значок отправки файла: в его галерее полно тупых рилсов, но, кажется, все их Боря уже видел и не раз. Как-то сама собой выбирается опция «сделать фото», он наводит телефон на отражение, а потом всё как в замедленной съёмке: 2%, всплывающее уведомление, дрогнувший палец на кнопке, щелчок затвора объектива, анимация отправки и… чёрный экран.       — Сука, сука, сука.       Тело напрягается. Времени хватает только боксёры натянуть из чистой стопки белья на корзине, а потом опрометью кинуться в комнату к зарядке. Пальцы не слушаются. Штекер будто физически сопротивляется коннекту. Киса злится ещё больше. Сигнал оповещает о подключении энергии, а Ваня уже вовсю зажимает кнопку «пуск». Секунды растягиваются в минуты. Видавший виды смартфон тужится, пыхтит, расчехляя систему. Не сразу подключается интернет, а когда связь срабатывает в окне чата с Хенкиным под случайно отправленной фоткой уже мигает сигнал о получении и прочтении.       — Пиздец. Ладно, я попытался, – разом преисполнившись проговаривает Ваня себе под нос.       Открывает графический шедевр на весь экран: чуть смазано, конечно, зато даже в тренде. Этакая неочевидная угрюмость суровых квартирных реалий в сссровской коробке с зелёной плиткой и новеньким стальным змеевиком полотенцесушителя где-то сбоку. А ещё его тушка по центру – апогей торжества жизненного над инстаграмными фильтрами. Наполовину запотевшее зеркало цензурой неплохо скрывает то, что ниже пупка.       Кислов хмурится, а потом отпускает ситуацию.       Похуй, это искусство, вряд ли Хенкину кто-то раньше слал нюдсы. Ваня и в этом будет первым. Теперь главное – сделать вид, что так и было задумано. Но даже спустя пару минут каких-то подходящих слов в дополнение к цифровой дани современному постмодернизму не находится. Ещё и желудок болезненно крутит естественным желанием – пожрать бы.       Оставив предательский телефон пополнять энергетические запасы, Киса вдруг чувствует озноб по всему телу. Ёжась, поднимается. Минуту нервно выискивает в шкафу домашние вещи: футболку, штаны, даже носки надевает. И превозмогая желание просто упасть лицом в родную кровать, двигает в сторону кухни. Мама наверняка что-то приготовила, осталось это что-то найти и желательно разогреть.       Холодильник разнообразием не радует. Ваня перебирает содержимое немногочисленных кастрюль с самой страдальческой физиономией. Желудок, давно и основательно привыкший к многообразию пищевых добавок в еде быстрого приготовления, отчаянно протестует против домашней классики. Но выбирать не приходится. Мелькает мысль заказать доставку, но тонет в ворохе нежелания коммуницировать с людьми. Ещё и ждать потом... – нет, в пизду гастрономические предпочтения.       Выбор падает на меньшее из зол – блины с мясом. Преодолев желание отправить в рот парочку свёртков прям вот так, из контейнера и не закрывая холодильник, он перекладывает те на тарелку и суёт в микроволновку.       В квартире очень тихо и это как-то непривычно. Киса вообще не помнит, когда последний раз проводил время дома вот так размеренно, а не просто перебиваясь быстрыми ужинами или забываясь коротким беспокойным сном между тусовками. Спать хочется с каждой секундой всё сильнее. Ещё и лицо горит так, будто он его в ворох неостывших углей засунул. Привычное растирание щёк водой взбодриться тоже не помогает, усугубляя жар. Отвлекает писк техники. Тарелка горячая, обжигает. Ваня со стуком опускает её на стол, хватаясь пальцами за мочки ушей.       — Сука, горячо же, – кидая претензию то ли бытовому прибору, то ли кухонной утвари, шикает со злостью и устало падает на табурет. Тот скрипит, пошатывается, но выдерживает.       В отличие от тарелки, блины едва тёплые – Ваню этот факт всегда поражал до глубины души. Да какого чёрта? Или он просто не умеет выбирать правильный режим подогрева? Не глядя проглотив нехитрый то ли завтрак, то ли уже обед, Киса замирает от прорвавшего тишину звука: из комнаты доносится узнаваемый сигнал уведомления. Тут же в голове всплывает отправленная Хэнку фотка. Ваня так резко срывается с места, что больно ударяется мизинцем о ножку стола. Делает пару шагов, присаживается на корточки и хватается руками за ступню. Хочется выть, что, в общем-то, он и делает, запрокинув голову. Наперебой выдаёт весь свой глубокий и содержательный запас матерных. Кажется, в уголках глаз даже слёзы выступили.       До кровати Киса добирается прихрамывая, с перекошенным лицом падает животом на мягкое. Подрагивающими пальцами хватая телефон. Обуревает нетерпение вперемешку с лёгкой паникой. Разблокировать экран, выбрать чат. Тут главное долго взгляд на собственной откровенной фигне не задерживать, чтобы не словить лютые приходы неловкости. Гневные сообщения вызывают довольную ухмылку: хэнк: вовремя ты хэнк: меня чуть на уроке не спалили. совсем ёбу дал? хэнк: я сначала подумал, что ты чат перепутал хэнк: с Локоном, например

киса: не манди, там красиво

киса: да крысёныш бы от зависти в муках сдох. я же не живодёр

хэнк: но вообще, я заценил. спасибо              Будь Хэнк сейчас рядом, за такую ремарку про чат с Локоном точно бы в бочину получил. Зато последующее сообщение кипятит и без того бурлящий мозг Кисы до предела. Ему кажется, что горит теперь не только лицо, но и уши, и даже волосы. Уткнувшись лицом в кровать, вдыхает тяжело. Внутри разрывает от какой-то совершенно тупой и необоснованной радости. Боре понравилась его голая фотка, за такое дают ачивки? Ваня бы коллекцию собрал и на стенку повесил. хэнк: как ты там? держишься?

киса: норм всё, даже пожрал

хэнк: зайду к тебе после уроков тогда        На эмоциях Киса сначала набирает «жду», затем стирает, обтирая смесью из смущения и довольства на лице одеяло, отправляет банальное:

киса: ок

      Чат затихает. Чего не скажешь про сердце, которое неистово колотится в груди. Произошедшие за последний месяц события накатывают разом: будто цунами из воспоминаний, ощущений, эмоций. Перевернувшись на спину, Ваня раскидывает руки и ноги в стороны.       Без бури отвлекающих сюжетных твистов, так часто утягивающих его в свой водоворот без остатка, Киса остаётся наедине с той правдой, что зависла между ним и Хэнком. Правда неудобная, странная, о которой раньше можно было только с сарказмом и на приколе. Шутки для своих. Потому что вне доверенного круга даже глумливые вбросы на тему пидорства могут понять превратно. Ваня не жалеет, было бы тупо. Он, вообще-то, слишком задолбался думать об этом постоянно и в своей башке переваривать, вместе с собой. Ничего, пусть теперь у Бори голова болит.       Выдохнув, Кислов резко садится на кровати, от чего перед глазами плывут тёмные круги. Всё ведь совсем не так плохо, даже наоборот. Хенкин не послал его нахуй прямо там, на пляже. И потом тоже не послал. Понимающий дофига.       Думать об этом на трезвую совсем хуёво.       Хэнк, конечно, тот ещё повёрнутый на теме правильности и ответственности, но не до такой же степени? Ему ведь тоже понравилось, он тоже хотел там, на базе. То, как и где руки Бори его касались, что с ним делали и как было охуенно... То, что он там говорил. И с каким сложным лицом смотрел на него утром, пытаясь что-то разглядеть. Это же что-то значит?       Сонливость и слабость немного отступают. Усидеть на месте сложно, поэтому Киса подскакивает и нервно делает пару шагов в центр комнаты. Нерешительно перекатывается с носков на пятки, оглядываясь.       Чисто. Мать за порядком следит. А скромная обстановка – привычная для них тема. Ноги обжигает и всё ещё болит мизинец на левой. Наступив на край, Ваня стягивает сначала один, а потом и второй носок, опускает взгляд вниз. Брошенные носки посреди комнаты – тоже классика. Поэтому он делает шаг обратно в сторону кровати, останавливается, запрокидывает голову, смотрит в потолок. Медленно так поворачивается к оставленным носкам. Лежат себе спокойно, никого не трогают, жрать не просят. Не выдержав, Киса подхватывает их с пола и быстро, насколько хватает сил и реакции, запихивает в шкаф. Прислоняется лбом к холодной поверхности.       — Бля, ну я же не школьница, которая ждёт старшака на поебаться, пока родаков дома нет, чё за хуйня.       Дёргает дверцу на себя. Один носок падает тут же, второй цепляется за край полки. Кислов смотрит на него долго, зло, как на врага народа. Пусть так, тоже неплохо, не хватало еще к приходу Бори готовиться. Это прям за гранью уже. Ваня отходит на шаг нерешительно, кидает обречённое «блять» в пустоту и заталкивает выпавший носок обратно. Выскакивает из комнаты, как ошпаренный.       — Осталось только зубы почистить, да жопу побрить, – и чек-лист пидора будет заполнен, – проговаривает, стоя босыми ногами в коридоре и посматривая на разбросанные там вещи. Их тоже убирает. Ну а что, если уж по наклонной, так не останавливаться же на полпути. Поэтому и зубы после чистит, хмуро пялясь на собственное отражение в зеркале. А когда взгляд случайно цепляется за бритву, чуть пар из ушей не валит от натуги. В спальню Киса возвращается еще более горячим, чем до этого. Падает лицом в кровать и забывается тревожным, неясным сном.

* * *

      На пороге школы Боря появляется перед началом второго урока. Цепляет Мела на перемене, здоровается и рассказывает пару новостей из своей скучной жизни, исключая вчерашний вечер после пляжной тусовки. Сам расспрашивает, как дела у Егора и не прилетело ли ему от предков за тот перформанс с Сэлинджером, о котором Киса писал в личку. Хэнк в ответ тогда напечатал лишь «опять Мела не так поняли. классика». Умные мысли транслируются на широкую публику не часто, их ценить нужно. Как и способ подавить болезненные переживания. О них Боря знает, пожалуй, слишком много.       Урок географии вызывает сонливость, но руки всё равно старательно записывают материал в тетрадь – там что-то про климатические условия, грунтовую породу и сейсмическую активность. На очередной короткий зевок телефон в кармане вибрирует, Хэнк его осторожно вынимает и кладёт прямо перед собой на стол, пряча за раскрытой книгой. Сообщение от Кисы.       В уведомлении висит миниатюра фотки. Боря на автомате жмет на плашку, думая, что это очередной мем, который сейчас будет кстати – уж очень душит материал из учебника. Пара секунд, чтобы просканировать открывшуюся полуголую фотку, и следом резко впечатать телефон экраном вниз в парту. Громкий звук прокатывается по классу, и теперь он в самом эпицентре всеобщего внимания такой вот «сейсмической активности».       «Блять». – Проносится в голове. И следом, – «Убью».       Учитель отвлекся, но тут же снова продолжил урок, зато соседка по парте тычет локтем в плечо.       — Чё там?       — Ничё, – едва не шипит Хэнк. Надеется только, что не сильно покраснел. Не то от контента в личке, не то от стыда.       — Да ладно тебе, покажи, – не унимается Светка.       — Слушай, ну отвали, а. Не твоё дело.       Она, конечно, сразу сдувается, ворчит что-то про грубияна, а Хэнку хочется провалиться сквозь землю примерно под те грунтовые воды, о котором рассказывает географ.       На следующем перерыве Боря находит относительно безлюдное место у курилки, чтобы открыть чат с Кисловым и написать всё, что он о нём думает. Но когда фотка снова высвечивается на весь экран, он неосознанно подвисает, разглядывая детали сквозь сигаретный дым. Казалось бы, видел уже Кису в одних трусах не счесть сколько раз. На нём за всё время только пара шрамов новых добавилось, да татуировка, которая связывает их всех четверых сильнее, чем кровные узы. И всё же… Под запотевшим стеклом ниже скорее всего тело полностью голое. Такие фотки точно не выставляют в инсту с подписью – «зацените прессак». Это что-то слишком личное, интимное.       И от этого факта неловкость перемешивается с каким-то другим чувством.       Он отвлекается от чата после переписки, думая, благодарят ли вообще за такое? С другой стороны, это ведь тоже старания – сделать так, чтобы понравилось. А Хэнку определенно понравилось. До сих пор пульс повышен. Долгая затяжка проблему решает отчасти.

* * *

      Перед тем, как ехать к Ване, он всё же появляется дома. Там только мама, сразу вскакивает с дивана, чтобы встретить и расспросить как дела. Боря выдает формальный базовый набор «всё хорошо» и предупреждает, что снова пропадёт до вечера.       — Я к Кисе пойду. Он приболел.       Марина рассыпается в сочувствиях и идёт на кухню, что-то бормоча про лекарства, пока сам он тащится в комнату, берёт из шкафа чистые вещи и скрывается в ванной. Хэнку всё ещё кажется, что происходящее не совсем реально, что эта связь с Ваней – какая-то хрупкая фантазия, поселившаяся у него в голове. Может, он спятил, а мир вокруг нормальный? Думать об этом неприятно, поэтому он как можно быстрее смывает с себя усталость прошедших суток, переодевается и выходит из пропаренной комнаты в прохладу.       — Мам, ну какие апельсины? Это же не санаторий, – Хэнк стоит в коридоре уже одетый и обутый с пакетом медикаментов и фруктов в руках.       — Витамины полезны, так что давай, не спорь и топай. Привет передавай. Пусть выздоравливает поскорее.       — Ладно, ладно…

* * *

      Первый звонок Ваня слышит будто в отдалении: приглушённо и частично из собственного сна. Приподнимается на локтях, ожидая, когда зрение сфокусируется, попутно утирает слюну в уголке губ. От дневного сна, сопровождаемого температурой и головной болью, как будто бы совсем не становится легче. Вроде и спал удобно на своей кровати, а кости всё равно ломит. Пошатываясь, преодолевает расстояние до прихожей.       Дверь квартиры с символичным номером тринадцать открывается на втором звонке. Киса морщится – звук давит на барабанные перепонки. Щёлкает замок, из подъезда в квартиру врывается прохладный воздух, пока Боря стоит в дверном проёме, разглядывая его болезненный вид. Киса неуютно переводит плечами и, поджав пальцы на ногах, пропускает Хэнка внутрь. В коридоре снова становится теплее.       — Держи, – Боря передаёт пакет, разувается и вешает куртку на крючок в прихожей, – там мама собрала всякое. Лекарства ещё.       Ношу Ваня тащит сначала на кухню, но передумав, относит в комнату с диваном и телеком. Любопытство берёт верх, поэтому он суёт нос внутрь, исследуя содержимое. Среди, бесспорно, полезных лекарств находится пачка любимых аскорбинок – уже через несколько секунд одна сладкая кругляшка отправляется в рот.       В скромной квартире Кисловых Хэнк бывал не раз. В последнее время правда реже, но свежие воспоминания всё равно цепляются через детали. Вот старенький диван, на котором они однажды накурились и потом смотрели ковёр. Боря тогда сильно напугался, что после такого трипа его мозг навсегда останется с таким калейдоскопом и его заберут в дурку. А вот комп, который они собирали, чтобы тянул почти все нормальные игры. В понимании Кисы это что-то типа Доты, тогда как Хэнк бы назвал Третьего Ведьмака. У них тут вкусы порой тоже не пересекались. Письменный стол, за которым они однажды сыграли в карты, попутно выжрав бутылку водки из-за проигрышей, а потом бегали блевать в туалет. А ещё Боря помнит кровь, разодранные в мясо руки и колени, которые срочно приходилось бинтовать, чтобы тётя Лариса не увидела масштаб трагедии и не стала сильнее переживать.       — Передай потом спасибо от меня, – бросает Киса.       В отличие от бати Хенкина, мама у него зачётная: добрая и вкусно готовит. Поэтому сказать что-то такое получается даже почти без неловкости. Ваня падает на диван, поджимая ноги по-турецки и раскусывая сладкую витаминку.       — Там градусник должен быть. Ты температуру мерил вообще? – Хэнк садится рядом, достаёт из пакета электронный прибор и протягивает Кисе. – Можно в рот, можно подмышку…       — Ещё бы в жопу предложил, – вяло хмыкает тот, запоздало осознавая двоякость сказанного.       Мысли Вани снова возвращаются ко вчерашнему вечеру. Шутить второй раз про медицинский вместо ментовки не хочется. Киса вообще не привык повторяться – это моветон, его за такое пацаны осудят. А вот за желание потрахаться с Хэнком, конечно, только похвалят.       Кислов нервно выхватывает из рук измеритель и наспех суёт под футболку. Не хватало ещё в порыве эмоций разгрызть термометр. Это он запросто, только повод дай. Боря для этих целей одна сплошная причина.       Хенкин же тактично молчит и отводит взгляд. Он в целом часто сопровождает молчанием что-то пошлое, неуместное или стыдное, считывая основной контекст, с которым сам имеет мало чего общего. Но сейчас различать тонкие намёки с приколами сложнее. Это что-то на грани заигрывания с темой, о которой лучше шёпотом. Потому что они с Кисой в слова-откровения не пытаются – действия говорят сами за себя. Хлопнуть по ладони, притянуться, столкнуться плечом о плечо, коротко приобнять и снова остаться на расстоянии вытянутой руки... Или нескольких сантиметров вблизи друг друга, пока не сработает противодействие в ударе под дых или по лицу, расталкивая по углам в немой ненависти. Ну или как вчера.       Боря думает, что слова об этом только путают, рушат и загоняют в угол. Может, он всё-таки не прав…       — Передам, – запоздало отвечает на благодарность, задумываясь о том, что хранит от матери и отца секрет, за который обычно из дома гонят. А вместо пакетов с едой и лекарствами провожают плевком со словами «ты мне больше не сын». Хэнк очень надеется, что эта тайна тоже останется под толщей воды для тех, от кого они её хранят.       — Тебе, кстати, тоже привет от неё.       — Чё там в школе, стоит альма-матер, никто не исполнил моё рождественское желание и не снёс эту шарагу под ноль? – интересуется Киса.       Ещё один плюс от пихания градусника не в рот: можно задавать искромётные вопросы, растягивая на уставшем лице кривую лыбу. От присутствия Бори в квартире как-то сразу теплее. Ваня бы тут один от скуки и непонимания что делать, закончился бы или спал беспробудно до ночи.       Хэнк склоняется над пакетом, просматривает упаковки и блистеры, вспоминая, что сам пил, когда болел. Тут и для горла, и капли в нос, и чтобы жар сбить, и ещё для иммунитета всякое. Ване точно не понадобится вся аптечка, но мамина забота, как укол по совести. Боря оставляет в руках только пакетик антигриппина и усмехается на прозвучавшие слова о школе.       — Пока стоит. Тебя видимо ждёт, – он оборачивается, оценивая степень чужих страданий, и судя по выражению лица, там совсем плохо. Кислова ломает от всего и сразу. – Я конспекты сделал, можешь взять списать, если надо.       Боря не питает иллюзий на выздоровление за пару дней, поэтому помощь лишней не будет. Сам иногда прибегает к незаконным методам интеллектуальной кражи. И если Киса местами вытягивает с двойки на тройку, то ему нужна как минимум четвёрка по многим предметам, чтобы отец меньше отчитывал.       Противно пищит градусник: для Ваниной больной головы любой звук сейчас сродни гонгу при похмелье.       — У Мела всё нормально, вроде не ругали. А в остальном, всё то же самое.       Хэнк вспоминает только бросающего на него взгляды Илью, с которым старается не пересекаться после его тошнотворного бизнес предложения. Но Кисе не говорит. Отбрасывает эту не к месту взявшуюся мысль, пока забирает градусник и смотрит на неутешительный прогноз в виде повышенного значения.       — Фигня, 38.6, переживу, – храбрится Киса.       Это разве температура, так, мелочь.       — Не выделывайся. Ты, конечно, любитель пострадать, но не настолько же.       Если Ваня сам себя спасать не хочет, так ему помогут. Под пристальным взглядом Хэнка он сдаётся и, согнувшись пополам, лезет в пакет.       — Как, блять, эти чёртовы таблетки называются.       — Парацетамол бери.       На кухне первым делом Боря замечает тарелку на столе. Он переносит её в раковину, моет, затем открывает шкафчик, берёт стакан и наливает воду из фильтра. На мгновение задумывается и щёлкает по электрическому чайнику. Простые монотонные действия, которые сейчас имеют куда больший вес, чем всё остальное. Боре не впервые заботиться о ком-то. Кажется, это в целом такая черта, прописанная у него на базовом уровне. Но если с родными всё понятно, то с Кисой эта забота приобретает почти жертвенный характер.       Ещё с детства, когда они только сдружились, Боря проявлял к нему внимание, будто боялся, что Ваня однажды пострадает сильнее, чем от разбитой губы в драке со сверстниками. Будто все эти шутки про девять жизней – не панацея от реальной угрозы банального случая. Наверное, поэтому он всегда извинялся первым, даже если в их конфликте неправ был Киса. Чтобы поскорее залепить пластырем эти трещины в дружбе, протянуть руку помощи и понять, насколько сильно им дорожит.       Сейчас вот протягивает стакан с водой. До старости далековато, но даже в ней, наверное, будет так же заставлять его выживать.       Взгляд у Хэнка чуть хмурый, не терпящий отпирательств или возражений. Киса не сопротивляется, закидывает таблетку и проглатывает, запивая водой. В груди предательски расползается теплом странное ощущение благодарности за эту прямую, дурацкую заботу.       — Может, фильм посмотрим? – ничего умнее в голову Вани не приходит. А так хотя бы фоном что-то будет, мешая крамольным мыслям. Сработает, конечно, слабенько. Чтобы полностью отвлечь Кислова от желания пиздеть обо всём, что в голову приходит, нужны только радикальные меры. Поэтому кино – исключительно для атмосферы.       — Я думал, ты спать завалишься. Тебе не помешало бы, – отвечает Хэнк. Но встречая сопротивление во взгляде, жмет плечами и хватает пульт. Если так подумать, то и на просмотре вполне можно отвалиться в сон. Вопрос лишь в том, что выбрать.       — Я спал, ну, когда домой завалился. После душа упал в кровать и до твоего прихода, в общем.       Ваня сверлит белобрысый затылок задумчиво, откинувшись на спинку дивана с головой. То, что Хенкин – охуенный, он всегда знал. Разве может у Кисы быть хуёвый друг? То, что Боря настолько ему необходим даже в мелочах – с накатывающим волнением доходит только сейчас: подступает к горлу комком невысказанности. От переполняющих эмоций он толкает Хэнка в спину, то ли возмущаясь, то ли желая что-то предъявить.       — Да чё ты там копошишься. Любую фигню включай, я всё равно нихера смысл не пойму, в башке плывёт, – находит своим действиям оправдание Ваня, и тем доволен. Непонятно только, заметны ли будут красные пятна на щеках и по шее. Вроде в зеркале был бледнее трупа, а там, кто знает. Ступни мёрзнут, носки он всё-таки зря снял, приходится теперь подпихивать пальцы под бёдра. Да и футболка совсем не спасает – по телу мелкая дрожь. Это напряжение вкупе с жаром бьют по нервным окончаниям.       Хэнк помнит почти всё, что они успели заценить из новинок, даже из старья в памяти остались яркие моменты. Поэтому щёлкает по обложкам, пытаясь хотя бы жанр подобрать в настроение. Но кропотливые старания Киса не оценивает, и в итоге Боря жмёт на последний выбранный слот, даже не задумываясь, что там внутри.       — Вот только не нуди потом, что фильм говно. Я не выбирал.       Он тоже откидывается на спинку дивана, смотрит на Ваню, состояние которого с каждой минутой становится хуже. С одной стороны, Хэнк видел его в разных кондициях, чтобы реально пугаться картины, где неадекват кажется сюрреалистической картиной, застрявшей в реальности. С другой – Боря за Ваню переживает даже в банальной простуде. Прогибается под этим капризным давлением до тех пор, пока оно не коснётся собственных границ терпения.       — Раз уж ты сегодня мой миньон, может притащишь с кровати плед? Ща зубы сломаю, так трусит, – сипит Киса.       Взгляд полузакрытых глаз с телика опять на Хэнка переводит, стараясь не залипнуть и не словить волну удушающего желания закутаться не в плед, а в руки и грудь лучшего друга. Это по пьяни так легко отпустить ограничения: захотел – пососался с Борей, захотел – пальцы ему в штаны сунул. Здесь и сейчас смелости нужно немного больше хотя бы просто для того, чтобы смотреть, и не ловить лицом сложные эмоции.       В фильме раздаётся скрежет очень похожий на звук расстёгиваемой зипки, которую Хэнк снимает с себя и протягивает Кисе, оставаясь в одной футболке. Боря не суетится, ему вообще это не свойственно. Даже в каких-то экстремальных ситуациях Ваня дёрганный и спонтанный, а Хэнк всегда какой-то размеренный и выверенный, что ли.       — Надень. Она хорошо тепло держит, – через минуту следом отдаёт плед, – сейчас чай принесу.       Борину зипку Ваня надевает быстро и без лишних разговоров. Только в рукава не сразу попадает, съёжившись до состояния погнутой велосипедной спицы. Застёгивает до самой шеи, сунув холодный нос в оттопыренный ворот, и незаметно вдыхает запах. Ваня его ни с чем не спутает – особый такой: смесь самого обычного мыла и квартиры Хенкиных. Киса бывал там так часто, что может аромат узнать даже по таким вот едва ощутимым следам. В плед тоже заворачивается, сам раздражаясь уже от бьющего озноба.       Взгляд снова цепляется за Борю, следит за его передвижениями полуприкрытыми глазами, ворочая затылком по подголовнику. А когда объект особого интереса из поля зрения пропадает на кухне, Ваня разглядывает стенку, нервно сглатывая ком в горле из подступающих эмоций и переживаний. Ему спокойно нельзя, вот так на трезвую голову тоже. Ване мысли жить мешают: ворочают воспоминания, перекладывают там что-то на полках памяти, поджимают самое болезненное и тайное – ну, как тебе, чувствуешь?       Боря делает напиток не слишком горячим, чтобы можно было держать кружку и не обжечься. У Кисы так руки трясутся, что шанс разлить содержимое на диван повышается в процентном соотношении. Боря опускается с ним рядом, закинув одно колено на диван и подпирая рукой голову. Смотрит на эти неловкие попытки в несколько глотков. Тело напротив сжато в комок и дергается, как от электрического разряда. После озноба температура поднимется ещё выше, но пока нужно пережить стадию от одного хренового к другому.       — Пиздец, Хэнк, знал бы, что ты такая забота, не пустил бы тебя в школу, а притащил домой.       От соприкосновения с тёплым у Кисы по телу тут же новая волна совершенно кайфовой дрожи покрывает мурашками всё тело: это как залезть после холодной улицы в горячую ванну и испытать почти физический оргазм. Ирония в словах Кисы – фикция, чтобы скрыть смущение от правдивого желания. В действительности о заботе Бори ему известно намного больше других. При желании Ваня мог бы пересчитать каждый шрам на собственном теле, который, ещё будучи открытой раной, обрабатывал Хэнк. Неумело, но это сначала. А потом со знанием дела, пусть и без излишних сантиментов, игнорируя шиканья и скулёж покалеченного.       — Знаешь, ещё так пиццы хочется с колбасками охотничьими, помидорами и сыром, – бормочет на редкость жалостливым тоном Ваня. Голос удобно ломается хрипом на согласных. Наглеть, так в край. Кислов вообще, когда болеет, становится очень вредным. Хотя кому, как не Хенкину, об этом знать.       Боря без лишних слов заказывает доставку в приложении и откладывает телефон. Ему всё равно, хочет ли Ваня эту пиццу на самом деле или это мимолётное желание организма продержаться на тонком балансе. Сам он в целом не голоден, только одного хочет – чтобы болезненного попустило и пришло хоть какое-то облегчение.       — Да что трясёт-то так, – снова злится Киса, делая пару глотков. Жмурится и сильнее сжимает в руках чашку, надеясь, что хоть так та перестанет дрожать и бить по зубам. Но из рук её Хэнк благополучно изымает через полминуты страданий, а Ваня и не против. Ему сейчас одного хочется – прижаться поближе, пока Боря вот так сидит рядом, смотрит прямо, рубит факты своим тихим и проникновенным.       — Чем больше напрягаешься, тем сильнее будет трясти. Ложись.       — Расслабишься тут, блин, проще сказать, чем сделать.       Киса и это без комментария не оставляет, но Хэнк игнорирует отмазку. Ему не впервые спорить с чужой упёртостью. Справлялся раньше, справится и сейчас.       Следуя то ли совету, то ли указанию, поколебавшись на нервном, Ваня всё же ложится. Согнутым пополам ощущалось немного лучше. А теперь, вытянувшись, он себе напоминает массажное кресло, скорость которого выкрутили на максимум и забыли, что моторчик в таком темпе долго не протянет. Но постепенно дрожь сменяется новой, подчёркнутой совсем другим напряжением.       Боря, пронаблюдав, как вытянулось на диване укутанное в пару слоёв ткани тело, устраивается рядом. Тесно так, что он каждой костью ощущает и спинку, и самого Кису перед собой – тот вжался весь, будто от этого соприкосновения зависит его жизнь.       На экране перестрелка, Хэнк навскидку делает вывод, что это детективный триллер, о сюжете которого они потом прочтут в описании или забьют. Потому что сосредоточиться сложно, когда он буквально дышит запахом, отбрасывающим его во вчерашнюю ночь. В объятьях чужая дрожь скользит по ослабленным мышцам, передаётся, словно импульсом в грудную клетку. Боре бы немного отстраниться от этой жаркой тесноты, дать себе воздуха и других мыслей в отплывающий по законам организма рассудок. Но куда там. Сам взялся спасать и теперь тонет вместе с «жертвой», покорно заполняя лёгкие влагой.       Хэнк так естественно прячет его в своих объятиях – Киса этого хотел, думал об этом, и вот оно, материализовалось. В этой серой коробке многоэтажки, среди кучи однотипных домов и квартир с одинаковой планировкой. На стареньком диване под шум телека, оторванные от реальности и спрятанные от осуждения даже собственных мыслей. Им сейчас можно? Потому что Ване сейчас очень нужно, даже если не можно.       Это так отличается от всех других моментов, воспоминаний, прикосновений. Кисе этот старый диван сейчас кажется верхом комфорта, а Борина рука под головой – самой мягкой подушкой. Он поджимает колени, переплетая их ноги. Цепляется пальцами за футболку, будто та – лучшее лекарство от стресса, нервов, болезненных страхов, да вообще от всего на свете. Потому что это футболка Хэнка. На выверенном дыхании удаётся успокоиться. Крупная дрожь перетекает в мелкую, пока совсем не стихает. Пригретый, замотанный в плед, Ваня проваливается в очередной неспокойный сон как-то сразу.       Сжатые пальцы на футболке расслабляются, и сам он весь будто становится тяжелее. Хэнк касается губами горячего лба, но Ваня, кажется, вообще не чувствует, что с ним происходит – теряется где-то в забвении, глубоко дышит, прикрыв глаза. Нарушать это временное спокойствие нельзя, и Боря остаётся с ним до тех пор, пока сам понемногу не проваливается в лёгкий сон.