степень искренности

      Отдать бутылку Хэнк не успевает, потому что Киса умудряется пиздануть такое, что никак не вписывается в его посттравматический фон. Стопа Кисы выбивает об пол неровный ритм в ожидании хоть какой-то реакции. Та есть – максимально дебильная – лицо Хенкина вытягивается. Глаза ещё эти круглые, как у рыбы, которую на берег выкинули со словами: или жизнь тебя трахнет, или ты её палочкой крабовой. А может всё вместе.       Хэнк пересиливает себя, чтобы выдержать долгую проницательную паузу и свести смысл слов с их содержанием. У него эта фраза в голове приобретает вполне конкретную вопросительную букву «а», расходится по нейронным сигналам и выливается в:       — Угу, давай, – и улыбается с таким добродушием, будто ему сейчас представление покажут. Даже опускает взгляд на чужие губы. Киса точно поведётся.       В первую секунду Ване кажется, что почудилось. Мало ли, алкоголь в крови вперемешку с лёгкой синтетикой, жар ещё этот ни к месту, ветер в ушах до сих пор. Там же могло быть буквально что угодно: «давай, гуляй», «туго, стирай», «привет, май». Киса в тик-токах как-то часами залипал на видео, где под одну неразборчивую фразу подставляли миллион вариантов, ниже сбрасывая субтитрами – и ведь реально всё подходило. Впрочем, эта мысль быстро просачивается в никуда. События набирают обороты.       Кислов тот еще провокатор, как же такое забыть. Если он считает, что Боря и дальше будет терпеть… то да, будет. Не решил, правда, чего больше хочет – взбодрить или добить. В любом случае, Киса на приколе, на чилле, расслабоне. А Хэнк что, в приколы не может? Конечно, может.       Он придвигается к Ване, заводит руку ему за затылок, притягивает к себе и утыкается губами в ухо, чтобы на выдохе прошептать:       — А пососать не завернуть?       Так, так, так, это чё вообще за перформанс – кто ты такой и куда дел Борю aka девственника Хенкина? Это, вообще-то, прерогатива Кисы быть очень сексуальным и открытым, он за собой застолбил. Нет ну а что, Мел пиздец загадочный и возвышенный, Боря правильный до тошноты, Гена… это Гена.       Кадык по горлу туда обратно, а Кислов взгляда оторвать не может от разворачивающегося пиздеца. «Чё, блять, пососать?..».       Пока до адресата доходит всё сказанное, Боря добавляет контрольный. Забирается и без того холодной ладонью под чужой свитер, разжимает кулак, в котором оставил маленький кубик льда и пускает его прямо по позвоночнику ниже. Чувствует, как Киса весь дёргается, лопатки сводит, мышцы – натянутая струна.       Кожа горит… Холод по спине простреливает остро, пуская прокуренный мозг Кисы по параболе. Но куда острее на контрасте ощущаются чуть более тёплым пальцы Хэнка. Будто они раньше друг друга не трогали. Будто Ваня – не главный трахарь на районе, а реально целка-отличница из параллели. Иначе почему так всё подгибается предательски и ноет: спицей выгнуться и задницей в диван.       Ему бы сил побольше и соображать не с такой задержкой, может и вмазал бы уже Хэнку. Тот же, сука, издевается. И от понимания этого Кислова кроет: негодованием, охуеванием и, как ни странно, совершенно неуместным весельем.       — Остынь, кипяточек, – Хэнк быстро отпускает его и резко поднимается с дивана, чтобы минимизировать ущерб от кулака, который вот-вот бы прилетел в табло.       Повезло, что он Кислова настолько хорошо знает. Потому что, когда первая обескураживающая волна проходит, на её место опускается привычное – убью. Ванины пальцы почти достают до трешера в попытке выдрать пару рёбер с мясом.       — Ты, кстати, пива хотел? Осталась только одна бутылка, – комментирует Хэнк, медленно перемещаясь к столу для аэрохоккея, пока Киса поднимается с дивана и пялит на него своим бешеным взглядом.       — С медицинской точки зрения, физические нагрузки способствуют выздоровлению, – и ржёт. Ваня вброс игнорирует, цепляясь за важное.       — Кто у кого сосать будет, на монетку подкинем? – спрашивает весело, растирая ладонью мокрую поясницу, языком под щекой гуляет. Ну а что, Хэнк сам напросился. А переиграть Кислова на поле блядских намёков может, разве что, Зуев, и то не факт.       Боря быстрым движением откупоривает бутылку об край столешницы. Крышечка звучно прокатывается по полу прямиком к Кисиным кроссовкам. Он делает единственный глоток, прежде чем броситься в сторону и не получить от разъярённого Вани синяки. Аккуратно лавирует между вещами, чтобы не вписаться во что-то и разлить поменьше пенного. Хотя разгон его преследователя отчасти даже пугает – жопа подгорела знатно. Спотыкаясь и без тени стыда, Ваня сшибает на своём пути всё: жестянки, любовно выстроенные Гендосом в пирамиду, усилитель, провода, хлипкие деревянные табуретки.       В целом, Хэнку интересно, Киса тоже лечит душевные травмы вот таким нетривиальным способом? Это в какой депрессии надо быть, чтобы перелизать всех девок на танцполе? Хотя, судя по всему, помогает временно. На пару часиков.       — Хенкалина, что за лексикон, ты же тащишься по литре, – возмущается в процессе Киса, перескакивает угол дивана, задевая его бедром, и замирает на секунду, – не пососать, а умело и глубоко ласкать твёрдый нефритовый жезл. Всему тебя учить приходится.       Не то чтобы Кислов когда-либо держал в руках что-то толще буклета из супермаркета, но такую нетленную классику даже он знает, и не важно откуда. А потом пыхтящая погоня возобновляется.       В какой-то момент Боря не замечает атаки сбоку – срезал, гад такой. Чужое тело впечатывается ему в грудь, сам он – в стену. Ваня проворачивает свой неуловимый манёвр где-то между «стой, сука» и «заебал». А потом каждой своей клеткой, каждым синяком и косточкой ощущает знакомый торс, бедра и колени. У Кисы от этого соприкосновения последний воздух из лёгких выбивает.       Хэнк резко поднимает руку с бутылкой вверх, ощущая, как проезжается свитер по его палёному трешеру. Дыхание сбивается, он чувствует, как царапает кожу у запястья. Перехватывает Кису свободной рукой за талию, прижимает к себе и делает шаг вперёд, будто это движение в танце.       Ещё и ещё, пока задница Кислова не упирается в стол. Боря ставит их общий трофей на поверхность (там осталась лишь половина), и поднимает на Ваню взгляд. Тот весь раскраснелся, волосы немного растрепались, цепочка выбилась из свитера – Хэнк, когда её впервые увидел, окрестил Ваню мамкиным гангстером, за что чуть не отгрёб по первое число. Больше Киса не обижался, потому что стрит кредо перебило предыдущий титул. У Вани даже испарина на лбу появилась. Хэнк почему-то вспоминает, что, когда болел сам, мама ему холодную тряпку прикладывала к голове, чтобы жар сбить. Возможно, это знание пригодится…       Он не хочет обсуждать Игоря, погружать себя снова в эту пучину отчаяния. Ему впервые за все вечера так непринуждённо и хорошо, потому что с Кисой всегда так, когда он херню не творит или рот поменьше открывает. Сразу таким солнышком становится. Если бы у Хэнка спросили, что ему в Ване нравится, он бы топорно уронил – всё. Даже не задумываясь над деталями, потому что Ванин образ целостный и такой, какой есть со всеми шероховатостями, погрешностями и прочими прелестями несовершенства.       — Я считаю красивым тебя.       Больше он не говорит ничего. Касается длинной чёлки, проводит ладонью, по острой скуле и чуть дальше, за шею, ощущая под пальцами металлическую цепочку. Накрывает порывистым жестом Ванины губы своими, почти кусает, сжимая другой ладонью ткань привычного свитера волчка. На этот раз никаких сомнений или рефлексии. Ему просто захотелось. Не потому, что нужно затопить преследующий его траур, не потому, что провокация сработала. Ему просто нравится делить кислород с Ваней таким образом. И нравится, как тело отзывается на это желание.       В своих влажных фантазиях, кое-как примирившись с нестандартной ориентацией на Борю Хенкина (признать, что ему в принципе мужики нравятся, Кислов отказывается категорически), Ваня периодически представлял, как между ними такое может быть по нормальному. Без удобных «но», на которые легко сбросить все этические и не очень проблемы после.       Представлял и с безумными глазами пытался восстановить сорвавшийся в бездну пульс от непринятия действительности вперемешку с острой потребностью попробовать. Это всё ещё Хенкин – друг, козлина, ментёныш, упёртый, сука, но. Уже Боря – друг, на которого член встаёт и колени от касаний подгибаются. Не просто так, не после слов «я считаю красивым тебя», не между их губами, пока там нет места для вдоха.       Всё, что было сказано Кисловым до, Боря умножает на ноль. Вбросы про минет, про ненавистную Ване литературу, про пацанов, на которых он огрызается, игнорирует тоже. Возможно, он не до конца понимает суть мелочей в чужом мировоззрении, но явно догадывается, куда заносят эти порывы. А главное, по какой причине.       Киса может сколько угодно упражняться в лексиконе, маскируя смущение или задетое эго под слоем агрессии – Хэнку плевать. Он слышит только то, что считает важным, нужным и целостным. Потому что иначе никак. Иначе им не светит даже подобие гармонии, которая складывается вопреки всему дерьму, что они пережили.       Выработанная со временем тактика делает своё дело. Он заставляет Кислова заткнуться хотя бы на эти пару минут откровения рот в рот в тишине, прерываемой только стуком о ребра и выдохами. С той ночи на пляже прошло уже больше месяца, и Боря до этого момента старался существовать таким образом, словно у Вани временное помешательство – когда необходимо словить гиперфикс и убедить себя, что так работает отвлечение от насущных проблем. Старался не замечать, пока само не уйдёт.       Когда Киса вытащил из недр своего худощавого тела внезапное признание, Хэнк вроде как понял, принял. Поначалу было некомфортно, странно и как будто виновато перед самим Ваней, что он не может дать те же чувства, вложить их в его сердце и сказать «они твои, забирай».       Киса для него по-прежнему оставался полем притяжения, в котором происходят безумные, идиотские и смешные вещи. И это Хэнк забирал даже с процентами. Пока неслучайные соприкосновения мыслей и кожи не стали разбавлять кровь чем-то ещё. С накопительным эффектом прямиком в мозг.       Вот и пососались – вагончик тронулся, а Кислов остался. Упираясь жопой в стол, забыв про пиво и про сушняк. Не подумав даже, что сюда в любой момент могут завалиться друзья, на минуточку, всё ещё придерживающиеся традиционных взглядов на эту ебаную жизнь.       Но целоваться с Хэнком странно и до одури приятно. Это как очень долго хотеть ту самую новогоднюю лимитированную конфету, на которую у бюджетников родителей никогда не будет денег. И всё, что остаётся – спиздить.       — Ты тоже ничё такой.       Влажные, раскрасневшиеся губы напротив растягиваются в полуулыбке, и Киса выдаёт скромный ответ, будто непорочного только что соблазнили шотом у барной стойки. Это даже умиляет.       Между тем, стоять так близко и не делать ровным счётом ничего, кроме как пялиться друг на друга – не в стиле Кисы. Упускать такой шанс нельзя. Кто знает, когда Борю обратно переклинит в целомудрие и отвагу. Или там всё же другое слово?       — Не в моих планах ломать твой привычный гетеросексуальный мир... вот так, но у меня член встал, – лучше фразы Ваня всё равно не придумает, так зачем сильно напрягать коробочку. От неё и так сейчас дым повалит. Там и после слишком смелых телодвижений Хенкина что-то подозрительно щёлкнуло и на место не вернулось.       При этих словах Ваня демонстративно спускается взглядом вниз, упираясь в пах лучшего, сука, друга. Скажи Кисе кто-то полгода назад, что он всерьёз будет думать о том, как выглядит стояк у Хенкина, дело бы закончилось поножовщиной. И вот на тебе, сюжетный поворот: стоит и даже морду не кривит.       Хэнк улыбается и немного отстранившись, тянется за пивом. Но не успевает взять бутылку, не успевает сообразить что-то колкое в стиле самого Кислова, у которого язык острее, чем водка с перцем. Сам только что убедился на практике. Сейчас убеждается ещё раз – уже в теории.       Боря смотрит в замутнённые кайфом глаза, приподнимает брови в скепсисе, думая, что ему либо послышалось, либо Ваня загоняет чисто по приколу, или из-за прогрессирующего влияния таблетки на голову. Может, он вообще белочку словил и теперь мозг выдаёт ошибку – «чрезвычайная ситуация: пожалуйста, пройдите в зону эвакуации».       — Совсем размазало? – вырывается на автомате, пока он застывает, обрабатывая поступившую информацию. Вот Киса сейчас привычно заржёт, и они вернутся на диван страдать херней и тупить над сплетнями из школы.       Но нет. Кажется, ему не кажется. Взгляд по чужой траектории вниз, а затем снова вверх с чётким осознанием, что Кислова настолько накрыло с поцелуя, что «ты тоже ничё такой» в тандеме со стояком – это ж охуеть какой комплимент. Правда, что с ним делать, Боря не знает. Он не заглядывал настолько далеко вперёд, чтобы брать разгон от засоса до отсоса. Или та шутка вышла боком?       Ваня не отвечает, вместо этого его ладони опять оказываются под трешером, как на повторе. И рокот из горла предупреждающий:       — Раз уж мы всё равно катимся по наклонной…       Хэнка от касания к телу снова прошибает. Он тянет прогревшийся воздух через нос и очень сильно хочет закурить. Или даже попросить препарат, чтобы трезвость не давила этими ощущениями, от которых лёгкий холодок прокатывает по позвонкам. Смелости Кисе не занимать, да и было ли когда иначе? Исключая, пожалуй, первое скомканное признание.       Зато сейчас у него всё, везде и сразу. Взгляд сосредоточенный из-под упавших на глаза кудрей. Киса цепляется указательным пальцем за резинку спортивок Хэнка, оттягивает, заглядывает внутрь. Всё как в детстве – с таким же живым интересом, когда мать перед Новым годом из магазина с полным пакетом вкусной еды из категории «это на стол, не трогай». А тут потрогать, вроде бы как, можно. Вон, Хэнк стоит смирно, не дёргается, даже кулаки не сжимает, только пялится.       Это придаёт немного мотивированной уверенности. Серьёзно, чё такого? В этом же весь смысл, помимо слюнявого – да, Боря считает меня красивым. Тому очевидное доказательство в штанах: хорошо ещё треники не давят. Свободная рука скользит вниз, туда, где раньше у Вани начинался волшебный мир «Воображариум». И видок у Кисы такой, будто он в той самой сумке с продуктами пытается отыскать палку любимой докторской, а она, как на зло, на самом дне. Вот и копошится.       Пока Ваня настойчиво лезет дальше, ныряя рукой в его спортивки, Хэнк зависает на грани между: остановить или отпустить тот самый привычный гетеросексуальный мир прямиком по той же наклонной… Как будто у самого Кислова он до этого был исключительно кривой и радужный.       Член Киса всё же находит, правда, пока только через трусы. Дальше-то что? В который за сегодня раз ком прокатывается по горлу с натугой. А Ваня хорохорится с видом заядлого членодрочера. Понятное дело, себя он развлекает с завидным постоянством. Но тут же позиция другая совсем, непривычная. Как вот ладонь положить поудобнее? Хуже блядских теорем, которые зачем-то нужно постоянно и разными способами доказывать.       Ваня прикладывается пятернёй к сокровенному и смотрит так во все глаза на Борю с немым вопросом – ну чё, как оно, дышишь? А потом трётся, привыкая к ощущениям, и сам дышит через раз.       — Ты на меня так пялишься, будто боишься, что я его оторву. Расслабься, – бормочет Киса, переминаясь с ноги на ногу, а потом ещё смелее жмётся ладонью вплотную, поглаживает. Мозг взрывается самыми разными эмоциями.       Из доступных вариантов у Хэнка: смеяться, плакать или дрочить – выбирается последний. Происходящее слишком странно и не клеится в восприятии. Чужая рука, сжимающая член через тонкую ткань боксёров, заставляет разгонять кровь по венам. Близость, их смешиваемые запахи и такой пошлый вид напротив – сложно устоять. Но на фоне этого маячит какое-то неуместное раздражение. Словно весь этот сумбурный набор трения ладони о пах – как в прокуренном туалете заброшки, где у них часто случаются вечеринки. Ещё и комментарии… Он снова поднимает глаза на Кису.       — Нет, я просто думаю, что ты, конечно, красивый… Но такой долбоёб. – заявляет Хэнк и, выдержав невозмутимую паузу, добавляет. – Ничего лучше не мог сказать?       Киса старается казаться круче. Это хорошо считывается даже сквозь накатываемое возбуждение. Возможно, с девочкой бы лучше получалось проявлять талант, но Хэнк даже не уверен, что и с теми у Вани был достойный сексуальный опыт. Впрочем, сам он тоже не может похвастаться – там лишь смазанные воспоминания с вечеринок, да брошенная под нож тяга к Ольге Васильевне. Но Киса по нему тащится так неприкрыто и нагло, что Боре ничего не остается, как увлечься в обоюдном желании сделать приятно этому альфачу недоделанному.       Ваню ведёт. Как будто он пересидел в ванне с кипятком, а потом резко поднялся, и вместе с ним поднялось давление – ударило в голову похлеще скуренного камня после 0,5 пенного. Гул в голове нарастает неспешно, но уверенно, пока ладонь ощущает через ткань трусов тепло. Не то чтобы он себе это иначе представлял. Что он, член не видел и не трогал? Свой всегда под рукой. Но член лучшего друга – другое дело. В пальцах аж покалывать начинает от напряжения и переполняющих эмоций.       Сложно даже просто представить реальность этой ситуации. А может Ваня в бреду, валяется сейчас где-то на песке у костра, стекая слюной на куртку. Ответная фраза Хэнка отрезвляет немного, зрачки ловят привычный фокус на его лице и уже не стремятся расплыться в пространстве.       — Ну, знаешь, я пока новичок во всём вот этом, сделай поблажку, – Киса хмыкает, инстинктивно облизнув пересохшие от нервов, температуры и возбуждения губы.       В чём конкретно «этом», выразить сложно даже парой ёмких фраз. В пидорстве? Странно называть то, что между ними нарастает и воплощается – вот так. Это слово в их лексиконе всегда было с оттенком насмешки, негатива. А куда более лояльных выражений Киса не знает, ну или даже мысленно произносить их слишком стрёмно.       Пока в голове Вани форсируется дилемма, как обозвать их с Хенкиным дуэт, перемешиваясь со вполне логичной мыслью – не пора бы забраться и в трусы, Боря забирает инициативу. Ловко перехватывает чужую руку, останавливая небрежные поглаживания. Не то, чтобы Хэнку совсем не нравилось, но дать себе волю для чего-то большего при такой настройке не получается. Ему хватает упорства забрать блаженную улыбку с губ, а следом и резким толчком языка в рот. Ваня только мычит сдавленно, больше не ощущая в пальцах тёплое.       Тело под хаотичным натиском упирается в стол, Хэнк приподнимает Кису за задницу, усаживая сверху – из того разом будто шарниры вытащили. Ладонь в столешницу позади спины вжимается, локоть неловко подгибается в поисках опоры и равновесия.       Боря ощущает, как сдавливает – теперь стояк куда отчетливее, чем на словах. Рукой под свитер дорожкой вверх по влажной коже, где каждая кость гнётся, вторя касаниям. Большим пальцем, случайно или нет, Хэнк задевает сосок – ответная реакция не заставляет долго ждать. Кислов его точно когда-нибудь доведёт своей манерой быть таким придурковатым и развязным одновременно. Он его в порыве чувств либо случайно убьёт, либо выебет.       Но пока это лишь фантазия воспалённого от телодвижений мозга. Если Боря всё делает на трезвую в натянутой попытке соображать, то у Кисы горячка приобретает фатальную стадию невозврата. И нет уже сил на искромётность, перед кем Ване храбриться? Можно ведь взять эту минуту слабости без остатка, раз уж разрешили.       Хэнк разрешил, его пальцы по коже и дыхание шумное, оглушительное почти. Киса запрокидывает голову назад, испытывая на прочность несчастный локтевой сустав, что предательски дрожит. Широко открытые глаза скользят по потолку – пьяные и безумные. Там целая вселенная переплетений, искажений, но в Ване всё заостряется на одних только физических ощущениях.       Хэнк упирается одной рукой на стол, вторую опускает ниже, недолго возится, чтобы сразу просунуть под слои одежды и прочувствовать всю твёрдость намерения получить заветную разрядку. Вот уж точно он не думал, что когда-нибудь ему доведётся на личном опыте узнать, насколько удобно член друга ложится в ладонь. Раньше он удивился бы проявлению этой смелости, но теперь что-то сломалось внутри. И напополам с отчаянным желанием погрузиться в саморазрушение появилась несвойственная ему властность в поступках и решениях.       Хорошо – слишком мало, чтобы описать то, что происходит внутри у Кислова. Пиздато, охуенно, нереально, феерично? Даже матерного запаса не хватит на уместную аннотацию, не говоря уже про что-то литературное. А всё потому, что пальцы Бори на его члене.       Внизу всё пульсирует, саднит одним единственным – удовольствием. Ладонь тёплая и сначала по сухому, но уже это в кайф. Даже в самых бредовых фантазиях Ваня не думал, что это в принципе осуществимо и может произойти в реальности. Да что уж там, он не представлял, что у них и до просто поцелуя дело дойдет, не перерастая в мордобой.       Хэнк не смотрит вниз, не пытается в особые техники, в которых у него из знаний разве что собственный и по-быстрому. Просто делает, как привык сам, задевает чувствительную кожу головки большим пальцем и дальше в движении по нарастающему темпу. Рука потеет быстро, от Кисы исходит такой жар, что обогреватель проигрывает эту битву всухую. Хэнк и сам весь горит под толстовкой, будто его окатили горячей водой, но времени на то, чтобы избавиться от верхней одежды как-то не нашлось. Всё, что он успевает за эти долгие несколько минут, так это оставить засос на открытой шее, которую подставляют не стесняясь. Ловит полутона звуков на частом дыхании и то, как его прижимают к себе.       Ваня жмурит глаза, пока горячий воздух из его лёгких гуляет туда-сюда по припухшим и приоткрытым губам. Он не осознаёт, не слышит даже. Но с первых касаний и до ритмичных движений Киса выдыхает не просто воздухом – хриплыми гласными. Его потёртые, невыразительные стоны рассыпаются по базе чем-то настолько неестественным здесь, что от этого мурашки по позвоночнику.       Хэнк не знает, нравится Кисе или нет, правильно ли он держит ритм и насколько в целом всё хорошо. Он бы ляпнул такое в вопросе, и на добавку ещё что-то вроде «всё в порядке?», но такая забота равна приговору – его бы точно потом утопили в бухте вслед за Спилбергом. Поэтому спрашивает скорее у себя в мыслях, пока Ваня в его руках ловит самые яркие приходы.       Боря преодолел размытую черту, что граничила их эмоциональные поля взаимодействия. Это оказалось не настолько сложно. Точно не сложнее застрявшей в голове бармена пули, которую он намеренно там поселил. С уверенностью может теперь сказать одно – на физическом уровне не возникает подтекстов из тонкого слоя мыслей. Движения на инстинктах, на выбросе химических соединений в воздух и сразу внутрь к переплетению органов. Пробирается дальше, туда, где прячется в костяной клетке что-то настоящее, живое и трепетное. Над всем этим когда-то довлел неосознанный страх перед открытостью, а теперь Ваня весь в его сердце – травит собой и тут же насыщает жизнью. Потому что пустоты Хэнк больше не вынесет.       То, что происходит между ними – сложно интерпретировать, даже если слово «нравится» трансформируется в «хочу». У Бори эти параллели плохо пересекались в целом, только если не касались определённых вещей. А сейчас они слились в одно русло, протянулись вдоль всего тела в удушливом искушении. Это действительно хорошо, даже если резко, рвано и со стороны выглядит пошлой картинкой низменного удовлетворения потребности. Плевать. Уже нет тех моральных терзаний и попыток убежать от изнуряющих отпечатков, оставшихся после соприкосновений с «грязью». Есть только до и после. Есть только «да» или «да». Потому что «нет» они проебали ещё на первом выстреле.       Локоть Вани не держит, сдаётся. Он, пошатнувшись, клонится вперёд, обхватывая шею Хэнка – то ли в поиске опоры, то ли желая оказаться ближе. Лбом, на котором давно выступила испарина, влажной чёлкой, горячей кожей он вжимается в чужое плечо. Как в трансе, в раздрае полном, открытым ртом прижимается к шее Бори.       Всё в порядке.       Хэнк не спрашивает больше, пока рука наполняется влагой, а горячее дыхание Кисы скатывается по шее, рассыпаясь в тихих звуках. Аккордами прямо по нервной системе до новой вспышки состава формулы в голубых нитях на коже. Вкус на языке – смесь пота, спирта и чего-то еще, заглушающегося запахами в близости. Трезво оценивать этот коктейль Хэнк, пожалуй, не решится. У него сейчас только тактильное восприятие информации извне. Хотя взгляд успевает сохранить смазанными кадрами жадные глотки, выделяющийся рельеф скулы, крестик в ухе, что слегка подёргивается и путается в волосах. Ваня – грёбаное искусство, которое понимают только избранные или совсем конченые. Возможно, Боря вобрал в себя оба этих качества за последнее время.       Всё в порядке.       Руки оплетают его плечи, Хэнк чувствует эти выразительные запястья, что выступают костьми, а пальцы теряются в капюшоне трешера. Ваня согнутый до острых лопаток, плечи сведены, дыхание рваное – прошло не больше пары минут. Не то чтобы он совсем скорострел, но кто бы выдержал больше? Разрядка приходит резко, накатывает волной за волной, стягивает на себя остатки моральных и физических сил.       — Блять, – Киса в момент напрягается всем телом. Лёгкая дрожь резонансом отражается в глухих ударах пульса, пока в ладони Хэнка скапливается результат их почти обоюдного кайфа.       Кончать в руку друга – особая форма экстаза: со смесью неловкости и на грани почти библейского откровения. Странно, но приятно и волнительно. Киса не замечает, что дрожит всем телом то ли ловя перенапряжение, то ли испытывая отходняк после оргазма. А может всё сразу.       В конце концов, ему сейчас Боря подрочил. Можно ли это вообще классифицировать чем-то обычным? На губы наползает улыбка, Ваня её прячет всё там же, в изгибе его шеи, восстанавливая дыхание. А потом перетекает из одного состояние в другое, ослабевает, тяжелеет и откидывается на лопатки подобно пристреленному. От этой странной композиции у Хэнка немного холодеет внутри, цепкой тревогой пробирает до затылка, и он растерянно моргает несколько раз, прогоняя прочь ассоциацию.       Где-то на краю сознания Ване приходит мысль, что было бы неплохо оказать ответную услугу. Но она быстро тонет в усталости и эгоистичной сущности. Он всё ещё хочет добраться до хозяйства Хэнка, но сделать это потом, через пять минуточек, ещё чуть-чуть только полежит.       — Дай мне пару минут, и я обязательно покажу класс, – бормочет Киса невнятным шёпотом.       У Бори в моменте даже слов не находится, чтобы ответить контрастному противоречию, на котором Ваня базируется. Просто стоит молча с опущенными руками и моно-ритмами в черепной коробке, пробуя новое для себя определение. По инерции с подачи Кисы, а затем на подхвате его личного притязания на желанную стыковку вменяемого с обдолбаным.       Киса смотрит многообещающе. По крайней мере, надеется, что выглядит это именно так. На деле же сейчас ему всё равно даже на то, что по члену сползают тёплые струйки, что они через совсем немного времени высохнут на трусах и будет не очень комфортно. У него из сил только та, что гравитация и зависит даже не от него. По коже как наждачкой прошлись, иначе почему она так горит. В голове каша, в ушах вакуум.       — Мне понравилось, лучше, чем я представлял.       Ване потом будет стыдно за накрывшую откровенность, а пока буквы из него выпадают, как из шкатулки со сломавшейся петлёй. Он даже посмеивается тихо. Не нравится только, как плывёт горизонт, от этого почти подташнивает. Поэтому, неловко перекатившись через бок, Киса опять принимает сидячее положение. Эмоции сменяют друг друга быстро, улыбка сползает, как потёкшая краска, а брови сводятся к переносице.       — Это же всё реально, ты реальный, а, Хэнк?       Ваня по привычке дёргает ногой, раскачивая ступню маятником. Ссутулившись, смотрит на Борю своими чёрными провалами, мутными и покрасневшими чуть по дуге.       — А я реальный? Живой? Настоящий? Хенкин, ну чё ты молчишь.       Путаясь в рукавах и хмурясь от этого, Киса оттягивает край свитера: получается не с первого раза. В ворот лицом заныривает, как будто это поможет найти ответы. В вязаных просветах Ваня видит собственную грудную клетку. Та вздымается, отчего Кислову сразу становится лучше и легче – живой.       — Эй, Кис, посмотри на меня, – просит Боря.       И Киса смотрит – ловит фокус на пару секунд, моргает, соединяет картинку как в визуальной головоломке, найдя исключительно нужный и правильный ракурс. Внутри даже клокочущий механизм замирает, давая немного пространства разношёрстным мыслям собраться в тёплую компанию, обсудить чё по чём, какие новости.       У Вани этих новостей на сегодня – можно в кредит выдавать без процентов, и всё равно на сдачу останется. Очень хочется скинуть львиную долю ответственности на Хенкина-старшего: он Кислову днём устроил американские горки без страховки. Но, если уж быть до конца откровенным, себе хотя бы не врать: у Вани на первом месте и во всех приоритетах расставлен один единственный пункт – Боря Хенкин.       Кислов бы, может, и рад переключиться, но как? Шутка ли дело, быть самым сексуальным штрихом на районе и вдруг осознать себя, залипающим на лучшего друга. Возвращаться к этому раз за разом, не находить ответа и опять по кругу. Нормально, вывезет, справится?       — Я тебе уже говорил не раз, но ты меня не слушаешь. Никого не слушаешь, – Хэнк принимает на себя худощавый вес осторожно, будто он хрупкий, касается Ваниной щеки скулой, – завязывай с этим. Тебя же напрочь клинит. Я уже сам не понимаю где ты, а где то, что ты принимаешь.       Ваня слушает, а самому так и хочется смять шею Бори в пальцах, сжать зубы покрепче, чтобы эмаль крошилась и в самое ухо – только тебя внутривенно, ничё больше не принимал. Но так удобно, так просто даже в этом полуобморочном состоянии улыбаться невнятно, жмурить глаза и кивать: ну да, принял и чё.       Это в мире Кисы всё просто: за друзей – горой, за оскорбление – в морду, за слова свои – отвечать. Вопросов ноль, у Хэнка всё примерно так же, просто бонусом ко всему морально-этические, помноженные на собственные принципы и взгляды. Кислов так и не понял до конца, что в итоге, к чему они пришли, что вот это всё значит…       Ну да, ну да. Ведь подрочить другу – это очень неоднозначно, а ещё по-дружески, дружно и очень в стиле таких отличных лучших друзей.       Ваня бы сочился и дальше этой иронией, если бы плавящийся мозг не смешивал мысли и события, сбивая с толку. Ведь действительно. Стал бы Боря из соображений… каких? Жалости – ну нет, лучше бы просто пристрелил. Не стал бы делать того, что сделал просто-так. Они не в третьем классе началки, где подёргать писюн товарища ещё не гейский зашквар, а детская любознательность.       Вот он стоит, обнимает, говорит что-то, взгляд не отводит. А у Кисы от всего происходящего снова что-то предательски поджимается. Надежда борется со стереотипами, страхами, сомнениями. Старается, держится, и лишь бы не задать тупых вопросов. Они тут ни к чему. Если уж на то пошло, даже если вот так неоднозначно... Ваня, кажется, готов на что угодно, лишь бы это остро-дурманящее между ними оставалось и дальше.       Боре наблюдать эту картину по-особенному больно и неприятно. Хотя сейчас из Кисы льётся такая редкая правда, что он бы детектор лжи прошёл экстерном. Задай любой вопрос – получишь либо то, что не понравится, либо зальёшься краской от услышанного. Но злоупотреблять чужой слабостью ублюдочно и нечестно. Хэнк никогда не надавит Кисе на горло, и уж тем более не польстится на подмены понятий, выгораживая собственный эгоизм. Поэтому он теряется в мнимой нежности напротив и не успокаивает, словно на нём жертва обстоятельств. Такого унижения ему по гроб жизни не простят, а Ваней он слишком дорожит.       — Мне так стыдно. Пиздец, как стыдно и страшно всё испортить, – речь связная только отчасти, ухмылка сменяется круглыми глазами, полными чего-то смутного, – я же всегда всё порчу, знаешь? Конечно знаешь, Боря.       Ваня лбом утыкается в щеку Хенкина. Борется с естественными позывами мозга на единственное спасение сейчас – отключиться.       — Ты говоришь это мне. Самому не смешно? – Хэнку вот пиздец как смешно. Весело. Хоть на волнах танцуй от осознания собственного похуизма на всё что он сделал и ещё сделает. – Не полегчало, к слову.       Всё, что можно было – они уже испортили. Все четверо, и по отдельности каждый.       Можно сколько угодно прикрывать разложение изнутри за чувством вовлечённости в эту ебанистически прекрасную жизнь и их моменты, очерченные фрагментами чего-то стоящего и важного. Но от себя не убежишь. Боря принимает эту парадигму, как принимают незаживающие увечья. И вроде бы становится спокойнее, вроде бы можно шутки шутить и с Кисой отрываться на новом уровне. Но…       От последней фразы как ледяной водой из ведра окатывает: не полегчало. Ваню сжимает, а потом как-то отпускает резко.       — Это всё еще не значит, что метод нерабочий. Мы просто плохо постарались.       Киса по спине гладить не умеет. Заливать о том, что всё будет хорошо, тоже. Он сам-то в это не особо верит. Да и не нужно это Хэнку, этот его пустой трёп. Мелькает идея как-то на досуге заняться саморазвитием, проникнуться всем тем, что человеку не чуждо – понимание, сопереживание.       Да ну не, нахуй.       — Давай на диван. Ты еле держишься, – Хэнк отстраняется, сопротивляясь чужой упёртости сохранить за собой право на крутость. Вот уж где точно бравада лишняя, но Ваня, как всегда – всё мимо, куда-то в себя ныряет в такие моменты, а потом на высоких нотах рикошетит насквозь.       Жопу Кисы, между тем, знатно примяло от сидения на столе, ещё и в такой напряжённой позе. Кроет алкоголем и температурой, приправляя ураганом заворачивающихся ощущений – ебануться, ему Хэнк подрочил.       Почему-то идея близости с ним будоражит Кислова больше, чем пара трупов в море.       И почему-то это кажется таким абсурдным, но очень смешным.       Колени подгибаются на первый шаг, но дальше проще. Хорошо, что до дивана недалеко: Киса в него падает, скатываясь поясницей на мягкое сидение. Снова трёт лицо, как будто это сейчас точно поможет прийти в себя.       На руке Хэнка склизкие белёсые разводы, как вышибленные мозги на гальке. Он медленно тянет воздух внутрь, разворачивается и идёт в сторону рабочего стола. Там быстро находит бутылку с водой, срывает крышку одним поворотом и льёт на испачканную ладонь. Вода слегка холодит пальцы, возвращает обратно в эту реальность, где нет отвратных флешбеков, вызывающих приступ тошноты.       Хэнк бросает взгляд в сторону дивана на макушку расслабленного Кисы. Наверняка он вообще не вдавался во всю эту стрельбу так глубоко. Просто сделал по-своему, распределил стороны и задал тон по акцентам громкими аргументами. А что потом – ну, море решит, чью оболочку омывать. С Мелом Боря разобрал тему на составляющие, с Кисой не поднимал никогда и не станет. Надеется только на чужое понимание, ведь смерть бармена не связана с тем, что завалить пидораса – это дело чести.       Оставив бутылку на столе, Хенкин проходит мимо байка и Кисиного скутера, который появился тут недавно на постоянно-временной основе, и останавливается у входа в ангар. Толкает дверь, чтобы запустить немного холода в себя, почувствовать, как быстро мёрзнет влажная кожа под тёплым худи. Решение крайне нестабильное, но ему всё равно – и без того на шатком балансирует. В уже прогретом помещении выуживает из куртки пачку с зажигалкой и скользит вниманием по Ване, пока в голове скапливается столько не озвученных слов, сколько не хватит на все тик-токи, которые тот ему присылал. Конечно, он почти ничего из этого не смотрел – всё на потом оставил, когда наступит это самое «полегче».       — Ты только одно успел испортить, – садится он рядом с Кисой, зажимая сигарету меж губ, чиркает зажигалкой и проглатывает дым. – Свой мопед. Дело не на пару часов, так что автобус на недельку твой лучший вариант.       Впрочем, его тоже. Благо теперь отец не будет лицо кривить при виде Кисы около подъезда. Вот кому от этого выигрыш – отдохнёт, подышит, успокоится. Перестанет, наконец, лезть в душу помимо прямых обязанностей. Боре не нужны подобные пересечения. Особенно теперь, когда между ним и Кисловым совсем не дружеская дистанция.       Расслабленное тело Вани заваливается вбок, находя привычную, закономерную и обязательную опору. Это же плечо Хэнка – он точно вытянет. Киса ползучим, почти елейным взглядом проходится по его пальцам, между которыми зажата сигарета. Потом выше: приходится головой вертеть, а так не хотелось шевелиться.       — Да ну нахер, я думал, там фигня вопрос. Бля, не хочу на маршрутках.       Мопед Кисе жалко, но себя жальче. Ведь теперь реально либо на убогом общественном, либо пешком. А может ну её, школу эту… Нет, не вариант, мать теперь будет следить за ним пуще обычного, на мозг капать. Придётся ходить. Киса дёргает коленом нервно, головой привычно отбрасывает набок чёлку. Забирает из чужих пальцев сигарету и затягивается, прикрыв глаза.       — Я понимаю, почему тебе херово. – Хэнк поворачивает голову, не собираясь извиняться в очередной раз или ещё хуже – жалеть самого Ваню. Просто говорит фактами, так, как всегда получается. Потому что за этим стоит не только проблема с родителями и последовательный мазохизм.       — Ебать, какой ты чуткий, – хмыкает Киса, толкая друга в плечо, и возвращает одноразку.       — Я бы сказал, что мне тоже, но… Сам понимаешь, – очередная затяжка, и губы Хэнка тянутся в лёгкой усмешке, – не я же сегодня мёрз у воды в разгар веселья.       Ване до одури страшно об «этом» говорить. Потому что даже призрачно обозначенные границы могут быть далеко не такими, какими ему бы хотелось. А если даже и такими? Нет, от этой мысли пульс пускается в олимпийский марафон, пока впрыснутый в организм адреналин продолжает агитацию, скандируя – поднять температуру, поднять до максимума.       Боря тонет в спинке дивана, взгляд поднимается к потолку на выдохе тонкого белого сгустка, пока пепел продолжает тлеть на кончике сигареты, зажатой в зубах. Он думает о том, что если на них сейчас обрушится потолок, то будет проще – не придется зависать в неудобной паузе и попытках разжевать в голове простые вещи сложными словами. Найдут потом под обломками их тела прижатые друг к другу, прямо как те кости двух «любовников из Модены», о которых историчка рассказывала. Это многое разом объяснит.       Нужна ли эта рефлексия? Кисе – вряд ли. Кисе хорошо, его эмоции с потрохами выдают, реакции и того хлеще – острые, вспышками на солнце, после которых магнитные бури сдавливают мозг, заставляя балансировать на грани выживания. Но Хэнк на повышенном уровне вывозит всё и даже чуточку больше. Для этого не нужна таблетка. Хватит нескольких градусов под оглушающий бит и закусанной в блаженстве нижней губы напротив, вкус которой до сих пор перекатывается на языке. И Боре до странного спокойно – будто всё это неправильное между ними и так должно было случиться. В последнее время ничего правильного не осталось.       «Плохо постарались…»       Хэнк бы посмеялся с этой фразы, до того она иронично перекликается с внутренним состоянием. Можно ли убийство человека и убийство в себе натурала считать сомнительным старанием? Вполне. Но уже всё равно. Они просто говорят каждый о своём. Разные смыслы, разный посыл сообщения, зависший с одной галочкой – доставлено, но не прочитано. Порой это определяется степенью кондиции, но Боря думает, что возможно Ване тоже трудно вытаскивать из себя что-то настолько личное в опасении получить реальность вместо ожидания. Говорить на сложные откровенные темы – это к Мелу. С Кисой лучше жестами, касаниями, взглядами… Язык тела тоже часть коммуникации.       Например, сейчас, когда приятное давление на плечо разгорячённой щеки теплит кожу через ткань. А Хэнк ловит себя на мысли, что тихий и спокойный голос Вани принадлежит какому-то другому человеку, живущему в оболочке колючего, выпускающего когти, Кисы. И с этим другим человеком хочется побыть подольше. Но хотеть не вредно.       Сигарета снова ускользает из рук в ловкие пальцы, Боря разглядывает Кисин профиль, впитывая каждую брошенную невпопад фразу, и пытается прочувствовать чужое настроение. Не после дурманящего оргазма, а в целом.       — Забей, конкретно сейчас мне охуенно, – Киса старательно придаёт словам привычную лёгкость, хлопнув Хэнка по колену даже как-то слишком сильно. Так, что ладонь у самого от хлопка стала горячей. Потерся ею о всё то же колено, посмотрел косо на Борю – будто во всем произошедшем один он виноват.       — Ну, я рад, что тебе понравилось. Не то, чтобы я вообще ожидал такого поворота. – По коленке расползается лёгкая вибрация. Сколько энергии в Ванином теле, Хенкину даже по прикидкам не ясно, но, если надо будет ползти километры, доброволец у них уже есть.       Переключает Ваню резко и как обычно внезапно.       — Нет, серьезно. Чё, Дантесу можно, а мне нет? Я хуже, что ли?       Киса сам об этом говорить не хотел, сам же теперь говорит. Но скорее в космосе обнаружат новую разумную жизнь, чем Иван Кислов будет следовать логике. Пусть эта тема слишком странно переплетается со всем происходящим в их жизни, Киса сейчас совсем не про то, что тот Пушкина завалил. А про то... Да поняли они оба, про что. И рука ещё с колена Хенкина никак не хочет никуда перемещаться. Разве что выше: вполне неплохой маршрут по Ваниному скромному мнению – вот он и ведёт неосознанно, опять тянется за сигаретой, лишь бы чем пальцы занять. Нет бы свою раскурить, но куда там. Так ведь интереснее – у Бори отжимать.       В такие моменты Хэнку хочется аккуратно приложить Кису обо что-то, лишь бы до утра сопел себе тихонечко. А он бы занимался любимым делом, возился с паяльником. Минус аккомпанементы под гитару, но зато без вот этих выкидонов на ровном месте и внезапного мимолётного психоанализа за секунду до рождения сверхновой.       — А кто сказал, что нельзя? – Боря не понимает. Он только затяжку очередную успевает сделать, пока сигарету снова нагло не выкрали. – Или ты по приколу решил перекинуться с одного на другое?       Слова об этом от Кислова почему-то выбивают из колеи сформировавшейся задолго до текущего вечера мысли, что к Ване он относится вполне серьёзно. Потому что Боря до сих пор не может забыть тот надломленный правдой голос на пляже, обречённую искренность, с которой ничего нельзя сделать. Только принять, как факт. И Хэнк принял, аж с головой нырнул, чтобы перестать себя изводить постоянными мыслями о том, как это всё может быть между ними. Когда понял, что чем ближе они держатся, тем сильнее взаимное притяжение.       А сейчас звучит вот это. Будто у Вани был какой-то выбор – залипнуть на друга или поддаться гормональному скачку на первую случайную цель, у которой есть член. Так себе рулетка.       — Ничем ты не хуже. Просто… Так, наверное, получилось. – Кисина рука ползёт от колена к бедру, пока Хэнк пытается сложить важные мысли в непростом диалоге. Но куда там… Все ощущения внизу и мозг на них реагирует так же живо, как напрягающиеся мышцы. – Я ведь тоже не сразу про себя понял.       Боря вполне выкупает тему, почему от Кислова многие девки кипятком ссутся. Он же своей харизмой сносит преграды, стены, филигранно выносит мозг. Молодому организму только и подавай новых ощущений — больше стресса, кортизола, дофамина и бабочек в животе. Такие потом превращаются либо в Егора, у которого идея буквально становится трупом. Либо в депрессивную соплю, если не повезёт с выбором. А везёт мало кому, даже открытой во всех смыслах Ритке.       Боря сам же вляпался просто потому, что Ваня не помнит ни хрена среди всех имен, с которыми он тусовался. А его погоняло таскает в растянутой улыбке каждый день и коверкает, как дурак последний.       Спросить бы ещё, чем он так понравился Кисе. Почему именно он, а не какой-то крутой стильный пацан, не брезгующий веществами и всем запретным. Нашли бы общий язык, зависали бы себе на вписках до блевотного помутнения. А Хэнк не вписывается в это всё, как квадрат в окружность. И как же так вышло..? Как-то странно было представлять, что Киса именно на него передёргивал втихую, пока синтетика не раскрепостила до степени «можно».       Ваня вроде бы кивает осмысленно на пресловутое «получилось», а с темы на тему всё равно прыгает, подталкиваемый естественным желанием говорить хоть что-то.       — Дома как, нормально вообще? Чё твой папаша-то как с цепи сорвался?       Мозг не отпускает, накидывает на вентилятор вспышками последние воспоминания: и губы, и руки, и дыхание. Ему хочется ещё и больше, Киса сдержанным никогда не был, терпеливым тоже. Вообще тема с умеренностью как-то мимо него прошла. И как тут держать себя в руках, когда всё так откровенно разрешили. Разрешили ведь? Поэтому вопрос утопает в движениях: всё равно был задан на отъебись. А вот пальцы в худаке на груди у Бори – уже серьёзно, и тянут также.       — Дома… – не сразу успевает потянуться за сменой темы Хэнк, но отчётливый жест вдоль бедра и выше вкупе со сказанным чувствуется крайне странно, – нормально, вроде. Может, на работе опять чёто. Я не знаю, Кис.       Не говорить же, что было за ужином. Что его отец, наоборот, доволен своей деятельностью по отлавливанию малолетних дилеров. Хэнку от этого только сбежать хотелось, что он и сделал. И попал прямо по адресу. В пальцы, которые сейчас цепляются за худи. Взгляд Кисы снова блуждает по лицу напротив, тянется ближе в хаотично-ленивых поцелуях, опаляя горячим дыханием.       — Мне тоже не полегчало, – роняет Ваня.       Прикрыв глаза, мазками по скуле пробирается к губам Хэнка, целует рвано, вытягивая шею, отчего каждая связка напрягается.       — Ты зачем на пляж пришёл? За мной?       Этот вопрос уже поважнее. Но проталкивает его Ваня между вдохами на паузе с теми же стандартными интонациями: хрипло, полушёпотом. Кисе кажется, что, если он сейчас не возьмёт максимум, потом шанса просто не будет. Что завтра мир схлопнется и всё вернётся на круги своя. Что он навязчивый и чрезмерный. А ещё ему плевать на это всё. Пока он может себе позволить держать в пальцах трешер Хэнка и раз за разом накрывать его губы своими, не закрывая на этот раз глаза, ему вообще так похуй.       До костей пробирает очередная волна озноба, подпитанная, умноженная и возведённая в квадрат бурлящими внутри ощущениями. Киса плавится костями, возрастает давлением в голове. И эта ломота просится на выход, а ему лишь бы ещё немного побыть вот так. На губах горячих, мягких, на физическом, на каждом миллиметре вышедших из головы фантазий: и он жадный, бессовестный, берет ещё и ещё, захлёбывается, будто завтра по графику в их панельке воду отключат и на две недели мыться в тазике.       — За тобой, – отвечает Боря на паузах между тактильным сплетением и остатками дыма в атмосфере, – боялся, что пойдёшь топиться из-за того, что Ритка выбрала Леджера, а не тебя.       Вовремя успевает перехватить Кисины руки, чтобы драться за такое не полез. Чтоб опять не засосало в трясину из проблем с батей. У Хэнка сейчас другие засосы, которые сложно контролировать. Но всё же, сил у него побольше, чем у размазанного Кисы. Поэтому Боря с нажимом заваливает его на спину, а блудливые руки за запястья заводит над головой.       Ваня тянет порядком уже саднящие губы в ехидной улыбке на тупой комментарий про Ритусика и её новый объект интереса. Где-то на задворках сигналит сиреной взбрыкнуть на такое откровенное подначивание. Но сил нет, ресурсов тоже. Под лопатками мягкий диван, запястья в захвате, а над ним Хэнк. Ваня в полнейшем экстазе от ситуации. Пожалуй, чуть протрезвея, он всё же засядет за поиск инфы о том, как проверить себя на склонность к мазохизму. Иначе откуда в нём эта сомнительная тяга возбуждаться от подобной херни. Он чуть ли не ушами краснеет, или это кровь обратно к голове вернулась.       — Да я скорее этого доморощенного джокера утоплю в канаве. Нет, серьёзно, ты его видел? Там же просто Петя из деревни.       Можно связать Ване Кислову руки, однако, пока рот не занят, своё важное мнение он будет отстаивать с жаром старушенции в очереди за последней булкой столичного и пакетом кефира.       Но Боре там, сверху, ему всегда виднее. А ещё у него спец навык прокачен на максимум – затыкать Кису. Ваня в этом даже под дулом пистолета не признается, но в какой-то особо острый момент жизни он словил себя на мысли, что кайфует даже от этого: охренеть какого властного и жесткого временами Бори Хенкина.       Я определенно, точно, пиздец очевидно больной ублюдок.       С другой стороны, такая реакция у Вани только на лучшего друга, быть может это такое индивидуальное отклонение и даже поддаётся лечению. Желательно, физиотерапией. Новой порции таблеток Хэнк ему точно не спустит на предупреждениях.       — Вообще-то, мне и правда хотелось увидеться. Я немного заебался торчать дома. А ещё знал, что ты опять нажрёшься, переборщишь с остальным. Не хотел оставлять тебя в таком состоянии, – добавляет Хэнк, разглядывая полюбившийся румянец на щеках.       Внутри от этого что-то обрывается. Как будто он заново словил себя в непроизвольном застревании на деталях, как при макросъёмке. Хочется любоваться и трогать. Но Боря не позволяет себе даже этого. Он точно не станет продолжать здесь попытки увлечься телом. Не готов, не знает в принципе, как нужно действовать. Одно дело – мастурбация, где много ума не надо. А вот секс с пацаном – это вообще ни разу не пример, как с девочкой, где достаточно что-то нащупать, сразу станет влажно и всё пройдет легко. Здесь же… Даже думать тяжело. И Киса точно не способствует рациональному мышлению в данный момент.       В горизонтальной позе, на мягком, поддаваясь мирному течению мыслей, вглядываясь масляными, поплывшими зрачками в лицо Бори над собой – Кису развозит окончательно. Приятная тяжесть сверху и ещё тепло. Ему и без того жарко, но чёртов озноб с новой силой дёргает. Или это опять дают о себе знать совсем другие центры управления его тщедушной тушкой? В итоге всё сталкивается, наваливается чем-то непреодолимым, тяжелеют веки. Только вот Киса не будет собой, если до конца наезжать не перестанет:       — А чё не писал тогда, я ждал вообще-то, – в голосе и обвинений хватает, и обиды какой-то детской, невысказанной, и стыда самого обычного от тупой откровенности, за которую утром обязательно будет неловко.       Под конец фраза уже не особо связная: так, набор звуков, переходящих в бормотание. Боря их не различает.       — Тебе утром точно пиздец. Жаль, градусника нет. И антибиотиков. Сбивать тут нечем. Надо потом аптечку хотя бы сюда принести, а то Айболит наш её постоянно с собой таскает. – поспешно проговаривает Хэнк на выдохе и отпускает Кису из захвата, успев напоследок мазнуть языком по его тёплым губам. – Тебе отдохнуть нужно.       Ему и самому не помешает, хотя в груди всё еще отбивает быстрый ритм, будто он с лёгкой пробежки перешел на шаг. Ваня ему противопоказан, когда речь идёт о том, чтобы расслабиться. Боря оставляет его утопать в диване, пока сам возвращается к тому, чтобы допить пиво, за которое вышла неравная борьба, где непонятно кто ещё проиграл. Он шатается по помещению, пытаясь отвлечься и пристыковать в уме нужные детали в Кисином мопеде, как будто это медитативное занятие поможет быстрее решить причину поломки.       — Маршрутки отстой, – глубокое умозаключение, на которое Борю хватает с помутнённым от алкоголя и всего случившегося мозгом. Но что делать? Не на батиной же тачке с мигалкой до школы гонять. Ваня его потом стебать будет даже на том свете своим этим «ментёныш наконец-то стал полноценным мусором». В моменте даже пиво чуть носом не лезет.       Через час Хэнк уже не вывозит. В сон клонит беспощадно, поэтому он вырубает разноцветные лампы, погружая базу в темноту, и возвращается обратно к Кисе. Тот уже вовсю приватизировал себе кожаное пространство. Будить его Боря не собирается, только приподнимает за ноги, садится сбоку и заваливает их к себе на колени, медленно отключаясь от такой необычной реальности.