степень искренности

      Асфальт плывёт радугой от бензина, разливается пятнами и прямо на тротуар брызгами под две пары кросс, что стыдливо застыли в стороне. Шум дождя похож на помехи, обычно громкий, а сейчас такой неопределённый, сквозь пелену – Боря сильнее слышит то, что у него внутри.       А внутри только вспышки и звуки выстрела. Особенно по ночам, когда хочется отключиться, но в итоге снова приходится сидеть у стенки до утра и слушать самого себя – невыносимо и так противно, что хочется вылезти из собственного тела, сбросить эту оболочку, отпустить стягивающую горло верёвку.       Озон оплетает лёгкие, руки холодные даже в карманах куртки и кажется, что ему уже никогда не согреться.       Почему-то вспоминается эпизод, когда он впервые собирал табельное отца. Под чужим выжидающим надзором, сидя за столом с сосредоточенным видом – вкладывая одну деталь в другую, чувствуя вес пистолета на ладони. Снять предохранитель, потянуть затвор на себя, зажать палец на спуске. Ничего сложного, по сути, ему даже понравилось.       Как нравилось заправлять гарнитур в «Чёрной весне» – делать так, чтобы стреляли.       Мысли всё ещё там. На мелкой гальке по тонкому кровавому следу, заметаемому ногами. Взгляд дикий, пульс децибелами в ушах до ультразвука и крепкая уверенная хватка рукоятки.       Чужая ненависть топит его личное – словно подхватывает вирус. Есть друзья, а есть враги, есть правильное, а есть плохое и от него нужно избавиться. Защититься. Он даже не выбирает сторону – просто знает, что должен. Никакие факты и прочие доказательства не застревают лезвием под рёбрами, чтобы остановить это отчаяние.       Ненавидеть так легко. А вот любить и прощать – очень сложно.       Ему жалко Илью, жалко Игоря и себя тоже жалко.       Он всё ещё слышит немую молитву стоящего неподалёку с пистолетом у подбородка Кудинова. А с другой стороны что-то кричит сорвавшийся Киса. Игорь в вызывающей манере добивает последним словом. И все эти звуки, обвинения, угрозы сливаются в адскую смесь, по нарастающей, пока мир не сужается до одной точки.       Нажать на курок тоже оказалось просто.       Этого можно было избежать. Ведь всегда есть другой выход… Тогда Хэнк его не видел. И сейчас не ищет тоже. Просто живёт, дышит, куда-то ходит, что-то делает. Мир не раскололся, шоковое прошло и вот он со всем этим принятием теперь застрял, как в пограничье. Ему нормально, как может быть нормально человеку, который мысленно приравнивает себя к мертвецам.       Кисе он об этом сказать не может. С ним и без того всё сложно, на тонкой грани чего-то до конца не сформировавшегося, оставшегося памятью на губах и в осторожных касаниях. Но мысли о нём удивительным образом успокаивают эти хреновые самокопания. Противоречиво, странно, но уж как есть…       Он поворачивает голову в сторону Егора, что стоит с ним рядом. Как всегда, задумчивый, спокойный внешне и не до конца им всем понятный. Боря долго думал о том, как он там, со своей этой ношей на глубинах. Вывозит ли? Теперь, кажется, знает ответ слишком хорошо, чтобы спрашивать.       Просто всматривается в чужое фактурное лицо, будто в этих светлых глазах можно прочитать ободряющее «всё будет хорошо» и оно действительно будет. Смоется ливнем с поверхности, унося за собой эту невыносимую грусть.       С Мелом всегда было проще советоваться, договариваться, искать правду… А теперь, Хэнк как закупоренный в оболочку из мыслей о своей вине и не озвученных слов об отношениях с Ваней. Хоть напейся и кричи во всю глотку, как Проповедник.       Иногда Боре кажется, что Егор говорит со своим страхом. Видит его в отражении скал, пошарпанных стен, в кривых тенях и носит за спиной. У Егора есть некая истина за душой, вот только расковырять её сложно.       Игорь же молчит и лежит там, где его оставили. Он не искажается в предметах, не возникает образами в голове. И Боря не знает, это хорошо или плохо. Может, он совсем потерялся в соображениях совести и прочих моральных дилеммах, что теперь не может различать эти оттенки и раскладывать на разные удобные позиции. Они разом рухнули, захламили собой пространство, и собирать Хэнку это всё уже не хочется. Новая парадигма – существуй с тем, что есть.       Неприятная правда колет, но что им всем теперь идти и топиться следом в бухте? Трусливо, слабо и с похеренными ценностями, ради которых всё затевалось? К чёрту. Лучше себя ненавидеть и жить, чем идти ко дну.       Пока никто не обронит лишнее про их общую тайну, она такой и останется.       Если нужно будет заправить гарнитур снова, он это сделает.       От Ильи после случившегося мутило. Хотелось прогнать и никогда больше не видеть свою ошибку, глубокую рану или как ещё обозвать теперь это заикающееся недоразумение. Хэнк очень долго размышлял над тем, что же конкретно тогда Илья пытался защитить на дуэли, и сейчас, после попытки Мела облегчить своим присутствием его ношу, вдруг понял.       Илья Кудинов стрелял в себя из-за чувства стыда.       Не перед Наташей и её отцом. Илье попросту было невыносимо жить в страхе, что кто-то узнает про отца. Что этот позор ляжет на всю их семью несмываемой грязью. Любовь к семье оказалась сильнее любви к Стасу Кудинову. Игорь оказался прав, но проиграл такому же чужому эгоизму.       Теперь вина перед Егором и ребятами неполноценна – бармен забрал щепотку и себе.       И Хэнку от этого осознания становится так паршиво, будто он не в Игоря выстрелил, а предал этим поступком и себя, и Ваню. Особенно его. Это пугает, делает слабым и уязвимым, заставляет втянуть голову в плечи сильнее, лишь бы избежать невидимой пощёчины, резонирующей с закрытыми шероховатыми чувствами к нему.       Они с Мелом молчат. Будто каждый переваривает обновлённый мир вокруг, людей, тех, с кем они каждый день видятся, здороваются, за кого переживают. Борю охватывает странное чувство, будто он перешагнул какой-то рубеж и теперь дуэль воспринимается не так остро. Последствия – да, а сама стрельба – нет. Как будто вся суть заключена в том, чтобы нажать на курок и проверить, как отреагирует внутреннее «я». Накажет? Будет пожирать изнутри, пока не сведёт с ума, или подушит немного и отпустит?       Мела, очевидно, не отпустило. Он после режиссёра стал немного другим. У него часто окружение на паузе, он застывает в этой картинке, что-то вытаскивает из себя и потом говорит такое, чего окружающие не выкупают.       В такие моменты Егора хочется обнять, передать в эти сдавленные кости свою преданность и любовь. Хочется сказать, что Хэнк его понимает, хочется обсудить или просто прочувствовать – Мел наполняет «Чёрную весну» смыслом, собой.       Но так трудно подбирать слова. Правильные, красивые, складные. Боря носит их в себе и иногда они просто вырываются отбивками, короткими фразами. Это не тот случай, когда нужно повздорить в очередном конфликте, привнести аргументы, факты… Здесь всё гораздо сложнее. Потому что о серьёзном, подобно исповеди перед карающим.       Хэнк выбрасывает докуренную сигарету в урну, поворачивается к Мелу, смотрит в его светлые, почти синие, глаза, в которых отражается личная растерянность. Откровение между ними острое, больное, но по-своему исцеляющее.       Конечно, заставлять стреляться шантажом – это низко. Но и считать людей расходным материалом – тоже равноценный пиздец. Как бы Боря не относился к Анжелке (ему было невдомёк, что в ней нашёл Егор), но он всегда старался отстаивать чувства друга, поддерживать и списывать капризы Бабич на незначительные мелочи. А по итогу карма сработала.       Режиссёр сам стал расходником, хотя мог сбежать. Может, с Игорем вышло то же самое, когда он бросил Илье те слова?       Хэнк тянет Мела на себя, ощущает его неестественную невесомость, и сгребает в осторожном объятии. Ему кажется, что так лучше получится выразить невысказанное, попросить прощения. Что Егор поймёт и наконец перестанет себя изводить свершённой вендеттой. Потому что тогда он был настоящим и его чувства тоже.       Они оба, получается, защитили каждый свою «жертву».       Все равно рано или поздно станет известно. Много чего порушит. Но себе лгать – хуже всего.       Никто из них, наверное, не был уверен в собственной реакции на чужую правду. Она ведь не всегда бывает красивой, удобной, ожидаемой. Она может ранить или даже убить. Поэтому и стреляли они по сути тоже – за правду. Каждый за свою.       Любовь для всех. Киса говорил, что справедливость – тоже.       И Егор спокойно обобщает понятия. Говорит так, словно в нём отражается мнение их маленького клуба, мнение взрослых и пропитанная кровью земля. Боря отстраняется, сминает в кармане куртки тонкую целлофановую оболочку от пачки сигарет и застревает между всеобъемлющим принятием факта этой любви и какой-то тревогой за шаткую композицию мира вокруг.       Он знает, как отреагирует Мел, как посмотрит на него, как промолчит.       Хэнк знает, что душа Егора теснится в замкнутом пространстве не по своей воле. Ей бы вырваться куда-то за пределы Коктебеля, туда, где смысла больше и внутренней свободы, к которой каждый из них стремится. Может быть тогда будет проще говорить о чувствах.       Хэнк почему-то думает, что Ваня – его свобода. Со всеми своими поступками вопреки. С каждым брошенным «не таким» словом, со взглядом, который понимают только они двое. Как можно притворяться, что ничего не происходит, если каждое их действие – это резонанс чёрной неспокойной воды, захлестывающий по самое горло.       Егор видит их насквозь, как через прозрачное стекло. А Боря продолжает смотреть на своё искажённое отражение в грязных окнах киоска.       Ему не хочется размышлять о Стасе и Игоре, потому что теперь они не пара. Они расстались чуть раньше, чем пуля успела войти в голову бармена – примерно на пересечении ненависти к семье Кудинова. Боре это не казалось красивым, скорее испорченным, гадким, как белая ткань, заляпанная коньяком, которое Игорь хлестал в ожидании жребия судьбы.       Он помнил взгляд Ильи в роковой момент, пытался представить, как младшему живётся с этой тайной. Фоном Ванин голос будто лезвием водил по открытой ране, пока пальцы в оцепенении сжимали пистолет. Всю уверенность тогда сразу стёрло, оставив лишь неосознанность и страх (за них) за одноклассника.       Боре хочется выплюнуть скопившуюся в глотке вязкую слюну, будто она – осадок от отравы, которой в последнее время забит мозг.       Но не может. Сглатывает, давится, в сухом остатке только жжёт губы очередным молчанием.       Егор снова поймёт. Остальные… Реакция Гены непредсказуема – орать, наверное, будет, матом крыть. Но его как резко заводит, так же резко и отпускает. Зуев вообще не умеет долго злиться или щетиниться на окружающее. События вокруг сменяются так часто, что за всем не уследишь – как итог, будет отпускать пидорские приколы и смаковать.       Другое дело – семья. Никому из них Боря не смог бы лично преподнести это откровение. Всё равно что взять и отрезать их от себя тремя простыми, но такими тяжёлыми словами. В себе то он давно разочаровался, чужая жалость – отвратительна и не ложится на грязные руки.       Он никогда не сможет смириться с мыслью, что его будут презирать не за убийство, а за любовь.       Боря не знает, насколько его отец хороший друг Кудинову и Бабичу. Но чужой секрет наверняка хранил тщательно, чтобы к нему вопросов меньше было. Эта его черта Хэнку известна еще с тех пор, как он к Ване претензии заимел с закладками – всё, лишь бы отвело от последствий… А под благим делом собственный мотив.       Хэнку кажется, что его тайну отец бы вычеркнул из своей жизни так, словно её никогда и не было.

* * *

      Сколько там прошло дней после рокового поворота в его жизни и угасания чужой? Неделя, две, месяц?.. У Бори всё слилось в однообразный режим: как белая сплошная на трассе с короткими перебивками. Проснуться, вспомнить хуёвое, вспомнить не хуёвое, загнаться над полупустой тарелкой и уйти пока не стошнило. Нет, вида подавать нельзя, что что-то случилось. И Хэнк выжимает из себя весь театр, на который способен, чтобы избегать лишних фраз. Просто он спокойный, равнодушный и на этой линии нет помех. Зато они есть на другой.       Слабые, невнятные колебания, забирающие себе основную часть хаотичных мыслей, которые он не может собрать воедино, переварить и расставить точки над «и».       Занятия с Ольгой он отбросил на перспективу, чтобы не ебать себе мозг ещё и этой проблемой. После внезапного Кислова, ворвавшегося с ноги в его пространство и переставившего там всё на свой вкус, Хэнка до сих пор с непривычки триггерит. Когда он встречает Ольгу в кабинете, здоровается, то не понимает, от чего так стыдно. Будто обвинили заочно, хотя конкретно в этом случае он ничего не сделал. Садится на своё место, зная, что на нём держится чужое внимание: посмотреть в ответ – проиграть в этой неравной борьбе и снова спрятать эмоции, пока не накрыло.       На базе появляется редко, почти всегда один. Чтобы в монотонном занятии убить время, впаять в детали свою тревогу и спасти расшатанную психику, маскируя под фальшивой надеждой на хороший финал – ну, хотя бы байк наконец обретёт жизнь. Следом обратно домой и к себе в комнату, корпеть над домашкой. Да так, чтобы до одури, будто собрался получать красную корочку. Ни Генка, ни Киса не пробиваются через сообщения, чтобы вытащить его из этой импровизированной тюрьмы, в которую он сам себя посадил.       Только Мел, кажется, остался единственным человеком, разделяющим такое ёмкое понятие, как «пиздец» во всех его проявлениях и красках. На этой волне без изменений – вкраплениями чужих шершавых голосов без настройки сигнала.

* * *

      В подъезде гулкое эхо отбивает каждый шорох. Где-то на пару этажей выше от гуляющего сквозняка открывается и закрывается форточка, скрипят изношенные петли. И всё в Ване этим звукам вторит, отражается, разносится по артериям. За окном серость, он прислоняется к выкрашенной стене пролёта, чуть нагибается и выбрасывает в угол окурок. За мутнеющим стеклом видит силуэт, а уже спустя минуту на этаж поднимается Серый.       — Чё как оно, – шмыгая носом, отбивает знакомому пять, зажимая между пальцами небольшой пакетик, попутно тем же незамысловатым способом забирая свёрнутые в трубочку купюры, – ты пиздец какой палевный с этой зеленью, чел.       — Пойдёт, как сам, – такой же невыразительный и ни к чему не обязывающий ответ. У парня глаза в кучу, улыбка плывёт, коленки чуть подкашиваются на развороте.       — Слышь, Серый, давай только через чёрный, всех бабок своей херней на башке распугаешь, – бросает через плечо Ваня, щёлкая зажигалкой, но подкурить новую не успевает, всё за тем же мутнеющим стеклом медленно подкатывает к подъезду узнаваемая машина. Блять…       Лямку рюкзака удерживая и очень быстро по лестнице вниз, перепрыгивая пару последних ступеней, пока внутри колотится и разрывается: сука, сука, сука. Опрометью к одной двери – там уже фигура в форме. С разворотом на пятке к чёрному выходу, чтобы налететь на руки Хенкина-старшего.       — А-а-а, Константин Анатолич, какими судьбами, – в горле сухой комок и грудь сжимается то ли от нарастающей паники, то ли от пробежки по этажам, – здрасте.       Тот удерживает за края куртки крепко и во взгляде столько всего: от опостылевшего презрения до ненавистного укора. Ваня знает, что там за этим унылым фасадом – не таскайся за Борей, что ты прицепился, тебе до колонии год.       — Здрасте, здрасте, – сквозь зубы цедит Хенкин-старший, подталкивая его в сторону машины. Кислов спотыкается, выдёргивая из чужих пальцев и поправляя куртку. Оказавшись на заднем сидении машины, как-то разом сдувается, опускает голову, и кудрявая чёлка спадает на глаза. Если ещё и Серого зацепят, всё, пизда – не отбрешешься. Киса ведёт взглядом в сторону, пока язык нервно гуляет под щекой в новом нарастающем импульсе тупой злости.       — На сиденье всё из карманов выворачивай быстро, – голос Бориного бати приглушённый и безапелляционный, в нём почти звенит угрожающая нота.       — Да я, Константин Анатолич, ваще случайно тут, – цокает языком Ваня, лениво извлекая из куртки свёрнутые купюры, зажигалку, сигареты – так, по мелочи.       Хорошо ещё, что пакет с собой только один взял для Серого. Правда это не поможет, Хенкин-старший не отцепится, Киса знает.       — Ты, говно сраное. Я тебя месяц назад отпустил. Ты у меня, козлина обрыганная, на карачках ползал, вот здесь, клялся, что больше никогда.       Давит отец Хэнка, хорошо ещё слюной не брызжет или до Кислова просто не долетает. Он пытается что-то ответить, до боли врезаясь ногтями в ладонь, но ему не дают.       — Ты рот свой поганый закрой, я тут говорю, понял меня?       Ваня понял. Сжал челюсть до сводящей боли, снова опуская голову. И пока машина с места не тронулась, так головы и не поднял, выслушивая нравоучения вперемешку с оскорблениями. Запихнул только свои пожитки обратно в карманы, уныло рассматривая быстро сменяющиеся кадры за окном. А когда осознал, куда его этот хмырь везёт, снова взвинтился весь, подобрался, дробя последние остатки гордости.       — Ну зачем к ней-то, Константин Анатолич, я всё понял, не надо, а, – хочется сквозь землю провалиться. Уж лучше в каталажку, чем к матери. Чё он ей говорить будет, как в глаза смотреть, ещё и в присутствии Хенкина-старшего.       Разговор получился тяжёлым, унылым и выжал последние остатки сил с достоинством. Что там от него вообще осталось – капля пенного на дне жестянки. А когда Ваня уткнулся лицом в мамино плечо, захотелось просто на всё забить. Он пообещал, конечно, что больше никогда и ничего, куда деваться, но… Когда от тротуара отъезжала машина Константина Анатольевича, Кислов провожал её совершенно очумелым взглядом: больным, озлобленным, опустошённым.       Тварь конченная. Ненавижу.       Прошептал сквозь зубы, сплёвывая на асфальт.

* * *

      — Поймал сегодня твоего приятеля, – просачивается за ужином, пока Боря старательно демонстрирует аппетит, чтобы не расстраивать маму, – Падаль. Снова за своё взялся.       Вилка протяжно скрипит по тарелке. Рука слегка вздрагивает и напрягается.       Вот только не начинай…       Но он продолжает. Всегда продолжает.       — Ну, ничего, я разобрался. Пристыдил гадёныша. Теперь пусть только попробует…       — Кость, ну хватит тебе, – перебивает Марина, подкладывая ему в тарелку салат, – он же ещё подросток. Не повезло парню с семьей. Не злись ты так.       Отец было открывает рот, чтобы возразить, но Хэнк резко отодвигает стул, не жалея дорогой паркет, поднимается.       — Спасибо, мам. Было вкусно, – бросает на Константина угрюмый взгляд и уходит.       Только вдогонку успевает расслышать тихое:       — Да я ж для этого лба тоже стараюсь. Не хватало ещё, чтоб и он этим заразился.

* * *

      Пока на пляже что-то между сумерками и ещё теплеющими огрызками заползающего за горизонт солнца, огромный костёр уже вовсю пылает: от него до дурноты горячо и распирает. Киса убивает уже вторую бутылку пива, качаясь и отправляя в огонь какую-то очередную деревянную рухлядь под взволнованное улюлюканье собравшейся толпы. От этого незамысловатого действия ворох искр распадается в воздухе и маленькие оранжевые точки долетают до куртки, оставляя почти незаметные тёмные подпалины. Ваня выхватывает из рук Ритки недопитую бутылку, присасывается к горлышку, жмурится. Мыслей нет, эмоций тоже. И то ли это алкашка окончательно притупляет, то ли он просто выдохся.       — Сам себе возьми и открой, Киса, ну отдай.       Она тянется к зажатой в его ладони бутылке. Но где там отобрать у Вани сейчас эти спасительные градусы. Поэтому он ловко уходит в сторону, отмахиваясь свободной рукой. Пошатывается от резкой смены положений и плетётся в сторону воды. Она сегодня мирная, покачивает у берега переплетение из пакетов, банок и водорослей.       Вдали от костра без сброшенной наспех куртки и в одном только свитере становится неуютно. А может пальцы дрожат не от холода, а от всего накопившегося – нет в нём теперь и жалких на донышке сил, чтобы всё это переживать или хотя бы проглотить. Печёт у виска, пульсирует. Вода подкатывает под самые кроссовки, Киса всматривается в неё. Вместе с отливом мысли тянутся в ту ночь. И опять под рёбрами предательски покалывает.       В невозможности унять это нарастающее давление, Ваня впечатывается растопыренной пятернёй в лицо, сминая кожу до неприятного напряжения в скулах. А потом вверх, в волосы, чтобы втянуть немного кислорода. И вроде бы ничего не случилось, вроде бы между ними стало «как обычно», только вот. Что ему это обычно: зудит, просит недосказанностью и повисшей неловкостью. Ваню от этих ощущений штормит и подташнивает. И этот ещё сегодня, как же бесит, сука.       Хэнк выбирается на вечеринку впервые за долгое время. И то лишь потому, что она проходит на открытом пространстве, где нет удушающего чувства, будто его закупорили в коробку. А рядом трение тел, запахи, дурман и искажённая картина восприятия Кислова, который жадно глотает с горла. У Бори однажды от такой подмены понятий чуть в штанах не зашевелилось. Всё же, ошибкой было изучать со всех сторон волнующий вопрос ориентации так глубоко.       От костра расходится жар, оплетает присутствующих вблизи рыжим светом. Рядом доносится что-то про Хита Леджера, а у Ритки лицо такое, будто она выбила страйк: довольная, весёлая. Наконец-то увело от неразделённой любви к Меленину. Надолго ли? Боря всматривается в новоиспечённого кавалера одноклассницы, выискивая в нём сходство с именитым актером. Нет, ну, объективно что-то там есть. Ритка не зря распыляется. Хотя, какое ему вообще дело?       Где-то здесь должен быть Киса в очередной попытке пережить говённый день. Хэнк находит его взглядом в отдалении, у кромки воды. Стоит какой-то явно не в настроении, потерянный на этой тусовке, где нет места унынию.       От пробирающего холода и ветра, заползающего, кажется, даже в трусы, Кислов сжимается. Замирает в развороте, так и не донеся горлышко до губ. А там Боря с руками в карманах, с растрёпанными волосами, в которых тоже и ветер, и искры. Смотрит издалека, а потом идёт к нему медленным шагом, чтобы поздороваться и как будто за долгий перерыв узнать получше. Ничего там не изменилось? Про себя вот Хэнк сказать наверняка не может.       У Вани тело отказывает окончательно. Поэтому он тупо пялится на приближающегося друга. От чужого лица оторвать немигающий тяжёлый взгляд не получается, но рука на инстинктах вжимается в ладонь Хэнка. И так от этого становится хорошо – кожа тёплая, не в пример Ваниным одеревеневшим от холода пальцам.       — Здарова, – бросает невыразительно и без привычной уверенности, не понимая, рад он сейчас ему или нет.       Наверное, всё же больше рад, хотя при взгляде на Борю его разом возвращает к случившимся днём событиям. И снова это тошнотворное ощущение горечи во рту. Неприятно саднит в груди – позорище убогое, какой же ты жалкий, Кислов. Хочется разлиться чем-то неприятным, но на Хэнка… Нет, раньше Ваню мало что останавливало. Что вообще такое эти ваши границы? А Боря поймёт, он такой. Даже если не поймёт, то хотя бы вмажет для ясности.       — Я тебе уже говорил, что папаша твой – ублюдок отмороженный? – клокочет немного, нарастает, но тут же на место сдавленного внутри приходит облегчение: высказался, как же. – Подкараулил меня сегодня в подъезде, к матери повёз, тварь.       Ледяная ладонь Кисы на контрасте с Бориным теплом – почти метафоричная суть их взаимодействий. Как и наезд, с которого начинается диалог. Хэнк не удивлён, приятного мало, хоть и есть краткое понимание чужого бешенства на своего исполнительного батю.       — Хорош. Обороты сбавь, – осаждает, чтоб не занесло в очередном порыве выплюнуть гадость. Киса же не знает, что отчасти именно он способствовал тому, чтобы Хенкин-старший отпускал придурка. Стоял, выпрашивал, обещал, что попробует переубедить в другое русло. Блеф отчасти работал, ещё бы самому верилось в эту херню.       — Сам же проебался. Нефиг было барыжить в палёных местах.       На деле же тошно представить картину, где его отец стыдит Ваню на глазах матери. Ей и без того нелегко приходится. А тут ещё выслушивать, как твой сын тащится по наклонной. Вот кто угодно бы замутил эти нравственные темы, лишь бы не Константин. Но в очередной раз Боре приходится стоять и отмалчивать чужой поступок.       Он впервые за вечер смотрит на Кислова прямым долгим взглядом, считывая его состояние под градусом: какая там уже стадия по счёту? Потому что выглядит, мягко говоря, не очень. В зрачках растекается что-то бездонное. Координация рваная, в руках лёгкая дрожь.       Ване не стыдно за свой спич, когда вообще такое было. Да и нет в нём этой тяги к пониманию – отец не отец, плевать вообще. Хэнк его друг, это ведь важнее или всё не так должно работать? Киса смотрит в до миллиметра родное лицо, в глаза. Его потряхивает от эмоций и ледяного ветра, так что бутылка выскальзывает из онемевших пальцев в песок – потом присоединится к современной абстрактной аллюзии на проблему загрязнения окружающей среды в ворохе тех жестянок и водорослей чуть дальше.       — Ты принял?       Вопрос виснет в воздухе. И снова в Кисе нарастает, поднимается от пупка к глотке, останавливается и ждёт – давай, проглатывай обратно и живём дальше. Он принял. Определённо что-то. Чтобы поддержать разваливающийся механизм внутри. А может для храбрости или от безделья. Ване здраво судить сложно, он для этого не предназначен – прошивка другая. Поэтому только губы кривит незамысловато, пусть Хэнк так думает. Ну да наркоша, ну да законченный. Уж лучше это, чем проницательное и в душу – Кис, я тебе нравлюсь, что ли? Иногда Ване кажется, что от этого вопроса его разорвёт, причём буквально. И хорошо, что Хенкин такой вот: непробиваемый, немногословный, всё сам и в себе.       — Ну ты же не твой батя, да, Хэнк, ты же мне морали читать не будешь, что, блять, хорошо, а что плохо, м?       Кисе бы к костру, где потеплее, но ноги не двигаются, а ладони уже буквально покалывают. Ему не хочется обратно в толпу. Они с Хэнком за последние недели так ни разу и не остались один на один. Всё как-то мимо, странно, нагнетая атмосферу. И кажется, что стоит лишний взгляд бросить в сторону Бори, как вообще все и всё сразу поймут.       — Я пиздец как замёрз.       Ваня покачивается вперёд, тянет дрожащие руки, забирается под худак Бори. Прижимается ладонями, потом тыльной стороной, выдыхая судорожно.       Хэнк едва не дёргается. Первой реакцией – будто обожгло, хочется резко отстраниться. Но вместо этого лишь сжимает челюсть, терпеливо выжидая, когда наступит привыкание, когда от этого кровь хлынет куда-то вниз, а мышцы пресса напрягутся.       Он даже не успевает удивиться или сложить в голове ситуацию, в которой у Кисы бы этот жест был спонтанным без подтекстов. Не после того, что они сделали.       Ване же минуты хватает вообще для всего – ладони теперь горят огнем, как и голова. Осталось только натянуть рукава свитера на сжатые кулаки, чтобы не растерять эти ощущения.       — Чё ты творишь? А если увидят? – почти шёпотом выдаёт Боря, руками одёргивает худак и озирается по сторонам. Но вокруг них только волны ленивого прибоя и темень, куда не доносится свет от костра. Киса, конечно, не думает, а сразу делает. Как на той вечеринке, как тогда на пляже, и вот теперь… А Хэнку как с этими порывами?       — А ты дёргайся ещё больше, тогда точно спалят, – Ваня туда, под худак руками, неосознанно и в порыве полез.       Теперь главное – держать марку. Ведь он – Иван Кислов, а не какая-нибудь отличница на выпускном с задранной юбкой на первой парте в классе математички. У него всё чётко и на уверенном, чтобы ни-ни. Все эти блядские сомнения. Киса утонул в них ещё тогда, когда впервые почувствовал движение в штанах от потасовки с лучшим, сука, другом.       Дожил, даже в Интернете пошарился на тему: «как понять, есть ли у тебя наклонности мазохиста». Мало ли, может его заводит, когда ему морду бьют. Сомнительно, конечно, зато в пределах допустимого по пацанскому кодексу. Жаль, про пидоров там точно ничего нет и не будет, в кодексе этом.       — Я вообще не удивлён, что тебе холодно. Ты бы ещё весь разделся, – ломает поток мыслей Хенкин.       — Ты сам то как, – бросает Ваня, игнорируя тему с раздеванием, шарится по карманам штанов, цыкая языком, – дай сигарету, я свои в куртке оставил.       Боря достаёт из кармана пачку постоянного Филип Морриса и протягивает спасительную, следом прикуривает от зажигалки. Сам почему-то сегодня весь трезвый с ног до головы, и не отравленный никотином. Только дышит тем, что Киса отпускает из лёгких.       У Вани даже пальцы уже не дрожат. Сверлить глазами Хэнка, впрочем, он не прекращает.       Да чё в нём такого, особенного, сука. Он же... ну Боря, надо что-то больше для осознания?       Прямой, как торчащая из потолка балка в недостройке, где они себе что только не ломали в детстве. Со всеми этими своими: Кис, завязывай, а, прекращай, херню не неси, глупостей не делай. Да у него же даже сисек нет, зато есть член. И как только угораздило вот так, вот в это…       На вопрос Хэнку хочется сказать что-то вроде «сойдёт», потому что это правда. Но ронять лишние сейчас слова не хочется. Ничего не хочется, кроме как протянуть ладонь к Кисиной щеке, на которой всегда появляется отчётливый румянец, когда ему холодно. Он трогает тыльной стороной руки, впитывая температуру, делая про себя выводы, которые смешиваются внутри с чем-то ещё. Чем-то до конца не прояснившимся.       Мысль, нарастающая в голове Вани снежным комом, повторяющаяся по циклу которую неделю, обрывается, стоит только ощутить прикосновение. Ваня губами чуть фильтр не перегрызает, так челюсти сжимает. Рука тёплая – и это всё, что распознают онемевшие от холода нервные окончания. Зато мозг в лучших традициях интерактивного кино предлагает ему пиздец оригинальный выбор между охуеть и … охуеть. Тот самый, пресловутый: что ни выбери – везде финал одинаковый. Дёрнуться в сторону с психом или вжаться в эту руку, зубами вцепиться. Благо, Хэнк всё сам решает и взгляд такой внимательный. Переживает, что ли. А Кислова уносит.       — Ты весь горишь. В курсе? – Боря отнимает руку от его щеки и забирает изо рта сигарету, чтобы сделать затяжку, – Это не холод, Кис. Это жар, – и возвращает обратно.       — Да ты ходячий термометр. Не думал о медицинском? Всё лучше, чем в ментовку, – выдавливает Ваня с ухмылкой.       А потом в пьяной голове срабатывает самый ублюдский ассоциативный ряд из возможных. Животным для проверки температуры градусник пихают в жопу. А из Хэнка вышел бы вполне неплохой ветеринар... И задница Кисы в этот момент отчётливо сжимается до сводящих судорогой мышц. Приходит запоздалое осознание, что пидорство – это, вообще-то, не просто про тупые пиздострадания по лучшему другу и поцелуи на пляже. А ещё про вполне себе натуральную еблю в причинное место. И почему-то так от этого поджимается и тянет в трениках…       У Хэнка в голове тем временем вертится не озвученное «ну и нахрена ты к температуре ещё добавил…», и сразу тонет в другом – рефлекс спасателя в нём срабатывает, как часы. Нужно убираться от этих порывов ветра с моря и в тепло. Единственная доступная опция – это костёр. Но там людно, шумно и Киса точно выдаст своё мнение в виде матерного протеста. Поэтому, лучшим и самым надёжным вариантом остаётся родная база. Генка туда даже обогреватель притащил, чтобы реже жгли огонь в баках. В целях безопасности. Но они им так ни разу и не воспользовались, предпочитая нетленную классику.       — Погнали отсюда. Только куртку не забудь.

* * *

      Автобусы в это время уже не ходят. Улицы почти пустые. Благо, что договорились с какими-то кентами, чтобы на машине подбросили в город. В куртке, на заднем сидении, ощущая локтем руку Бори, усевшегося рядом, под безумно заворачивающимся вихрем тупых фантазий, Кислова развозит окончательно. Ребята о чём-то разговаривают, смеются, перебрасываются историями с очередной вписки, а Ваню потряхивает. Сил только и хватает, что, вроде бы, своевременно выдавать выразительное «ха-ха».       До базы уже своим пешим ходом, по привычному маршруту окольными путями. Пока идут, Хенкин вспоминает, есть ли там хотя бы парочка таблеток парацетамола. Пусть и вообще не уверен, что сможет заставить Кису проглотить что-то кроме тех, от которых тот отлетает.       А ещё… Смешивать нельзя.       — Завтра у тебя пиздец отходняк будет, готовься, – говорит Боря, пока снимает старый немного поржавевший замок с петель и открывает дверь. Та с жалобным скрипом в сторону, а следом они внутрь. Хэнк бьёт по переключателю и тут же склад загорается разноцветными лампочками по периметру. Тут что ни день, то праздник. Правда, праздновать теперь нечего – разве что поминки устраивать.       — Нашёл чем пугать, – лыбится Ваня, задевая косяк плечом, потом щурится от цветных бликов в глазах, – дозаправиться вполне можно…       Боря бросает на него сочувствующе-осуждающий взгляд.       —… да чё ты, шучу, шучу я, – запинается и на попятную, лишь бы мозг не делали.       Киса этим сегодня уже наелся, обляпался даже, спасибо. И всё же есть польза от этого придурка на Хэнке. В его присутствии даже самые стрёмные воспоминания притупляются, что ли. И почти не хочется раскрошить голову его папаше кирпичом. Интересно, а сам он может Боре помочь вот так, одним своим присутствием? Вряд ли. Кисе не до моральных дилемм – ну да, на дне уже пара трупов, ну да, так вышло. Он знал, на что шёл, подписываясь на дуэльную тему. Но, справедливости ради, и не он курок спускал.       Глубокий вдох, выдох. Ваня замирает посреди базы, не зная, куда себя деть. Спустя секунду падает на диван. Грудь давит непривычной скованностью. Им бы на пару месяцев назад, где всё до тошноты понятно: пришли, закинулись пивом, поржали, попинались, обсудили очередной зашквар Толстого. А теперь…       — К слову, а чё тебе так новый Риткин пацан не понравился? – Хенкин проходит мимо боксёрской груши, слегка отбивает по ней кулаком и к столу, чтобы стащить оттуда оставшиеся чипсы. С пивом покатит.       — Он же правда похож, – возвращается к дивану, сверху вниз протягивает Кисе пачку и с улыбкой добавляет, – немного.       Ваня пожёвывает губу задумчиво, пока не ловит сознанием чужой вопрос. Сразу в лице меняется. Пялит на Хэнка во все глаза, то ли литературно удивляясь, то ли обыкновенно охуевая. Выдёргивает из протянутой руки чипсы.       — И ты туда же. Да вам на пару с Риткой к окулисту пора или на сеанс к мозгоправу. А лучше совместить, чтобы комплексно подходить к терапии, блять.       Ваня бесится, а в голове почему-то вертится: вдруг Хэнку такие вот нравятся. Вдруг он как Ритка, с диапазоном вкуса как у пятиклассницы в раннем пубертате. Киса этого не переживёт точно.       — Ещё скажи, что Локона с его мордой крысиной симпатичным считаешь. Это же фу, сука, фу, нахуй.       Пока Кислова расшатывает со сказанного, будто его задели в толпе и не извинились, Боря принимается отыскивать обогреватель, чтобы они тут не замёрзли. В частности, Ваня, который мандит на Локона ещё с младших классов. Что его так в моднике триггерит, Хэнк искренне не понимает. Внимания не хватает? Конкуренция? Ему лично всегда казалось, что Сева изначально по пацанам был, пока своими глазами не увидел, как тот засасывает девчонку. Вот уж истина, что внешность обманчива. С Кисой вышло ровно наоборот.       — Не знаю. Я в Локоне не разбираюсь, – отвечает на выдохе, вытаскивая из-под рабочего стола обогреватель и попутно роняя на пол кейс с инструментами, – да и вообще…       …ни в Леджере этом, ни в ком-то другом. Его интерес был сосредоточен на девушках, потом завис на одной конкретной, а потом появился Ваня. На этом мир познаний схлопнулся и Хэнк застрял в попытках прикинуть, насколько ему терпимо. Оказалось, вполне, учитывая, что они больше не впечатывались друг в друга губами. Правда, уровень сложности в этой игре после невзаимной Ольги Васильевны как-то резко сломался.       Попытки нафантазировать себе ситуации, где они с Кисловым переходят от стадии конфетно-букетного до постельной романтики, были тем ещё испытанием. Киса не нежная девочка, с которой можно мягко пофлиртовать, процитировать стихи, и она растает. Этот сразу кинется и ебало отгрызёт, если слово не то скажешь или поведёшь себя как-то иначе. Как на минном поле. И что делать с этим набором конструктора, если из него получается собрать только член?       У Кислова от переизбытка эмоций на повышенных тонах аж жилка на шее выпирает и начинает пульсировать. Ваня шмыгает носом. Какое ему вообще дело, кого Боря считает привлекательным. Нет, дело ему, конечно есть… И от этого хочется что-то сломать. Всплывает ещё на подсознании из телика и старых мультиков грустное: «а как же я, малыш, я же лучше собаки». Да и знает он, по кому Хенкин сохнет – там визуал сомнительный, Ваню вот на училок никогда не вставляло.       — Я-то думал, у нас только Мел – ценитель мужской красоты, – к отобранным чипсам Киса не притрагивается, так, чисто из вредности забрал, – и чё, может Раульчик тоже норм? Учти, от твоего ответа зависит блевану я или нет.       И угрожающе так исподлобья смотрит. Боря подкатывает обогреватель ближе к дивану, расчищает пространство от ненужного хлама и подключает к удлинителю. Бросает на Кису скептичный взгляд. Нашёл, кого вспомнить… Выбеситься на Рауля или выбесить Кислова – акция два в одном.       — Психованные мудаки не интересуют, – пусть Ваня теперь пошевелит извилинами и подумает, о ком конкретно шла речь.       Хэнк, распалив огонь в бочке, стоящей ближе к выходу, возвращается. Роняет куртку на спинку дивана и падает рядом с Кисой. Помещение прогреется быстро – за окоченевшего на пляже переживать не стоит, но можно сделать ставку, что скатится в болезнь. Он даже обдумывает идею, на что бы поспорил в таком случае. Например, чтобы Кислов в течение месяца ни разу не обматерил его отца. Но тот точно сдуется на следующий же день и проиграет.       Ваню снова потряхивает. Но теперь от эмоционального перенапряжения. И лицо горит, пока тело привыкает к перепаду температуры. На базе пока всё ещё не то чтобы очень тепло: тут дыр больше, чем сейчас в мировоззрении Кислова. Но манипуляции Хенкина медленно меняют ситуацию в лучшую сторону.       Киса помимо всякой воли ведёт взглядом влево, поворачивает голову, вжимается ухом в спинку дивана. Перед глазами профиль Хэнка, по его коже разноцветные, едва заметные отблески гирлянды – утягивают в воспоминания о ночи на вписке в пьяном угаре. Они к этому вопросу больше не возвращались, а Ваня сам себя уже сожрал и переварил.       Хэнк встречает на себе взгляд карих глаз, а там радужку почти перекрыла чернота расширенных от наркоты зрачков. Сколько раз уже видел это зрелище, а всё никак привыкнуть не может. И постоянно задаётся вопросом: насколько Киса сейчас в себе? Насколько не фальшивый в такой кондиции? Они же в первый раз засосались в бессознанке, а во второй пробрала текила. Не сильно, конечно, но прибавляла смелости, чтобы не выглядеть уязвимым. Трезвым Киса не целуется – лишний раз не тронь. А ведь тактильности самому не занимать.       Ваня нервно сглатывает. И этот звук в тишине слышен, кажется, на другом конце Коктебеля. Может и хорошо, что они наедине не оставались, потому что кроет Кису не по-детски: от жара, от выпитого, от сигареты на пустой желудок, от накала эмоций, от безумных событий... и от близости Бори Хенкина. Пока вокруг больше никого, это ведь ещё не прям откровенный зашквар, да? Вот так пялиться и думать, как бы уточнить – ну, а я, я же тоже ничё, да, Хэнк? Но вместо этого…       — Ты такой придурок.       К чему и за что, это вообще-то, неважно. Зато от сердца и без последствий для психики. Ты такой охуенный, может ещё пососёмся – вот, где был бы пиздец. Как будто им сейчас проблем мало. Да, эмпатии у Кислова, как у чайной ложки. Но этого вполне хватает понять – Хенкину хуёво. Ваня дёргает коленкой и стукается ею о ногу Бори, потом ещё раз. Нервно или просто так. Такое раньше нормой было. Просто достать друг друга.       На Кисин вброс Хэнк даже не реагирует поначалу, потому что замечает, как дёргается кадык на его шее. Голодный что ли?       — Слышь, Хэнк, – … а ты меня там, на пляже, тоже поцеловал, или я угашенный просто был…, а сейчас уже нормально переходить ко второй фазе или нужно ещё немного траура выждать… – где там пивная заначка Генки, тащи.       Сопереживание – точно не его фишка. Зато юмор отменный, в голове хорошо прозвучало. Выпутавшись из рукавов дутки, Ваня растирает горячее лицо ладонями. В себя это прийти не помогает, зато окончательно спадают под гнётом обстоятельств сдерживающие шлагбаумы.       Боря поднимается с места, сомневаясь, стоит ли в таком состоянии ещё градуса добавлять? Если Кису окончательно размажет, Хэнк же потом будет себя винить, что усугубил ситуацию. Хотя, когда, в целом, было иначе? У них всё на этом построено. Вся «Чёрная весна».       Пить тёплое пиво – зашквар и служит угощением для залётных посетителей базы. Поэтому они прикупили с барахолки подержанный мини-холодильник, но не самый стрёмный, а с морозильным отсеком. Боря открывает дверцу, обнаруживает, что внутри осталась всего одна бутылка: запасы они не пополняли с последней встречи. Недолго думая, сгребает тару и снова к Кисе на диван. Бутылка приятно холодит ладонь, становится мокрой на контрасте с окружающим теплом.       — Хочешь, ещё пососёмся, вдруг тебе полегчает, – порывисто роняет Ваня.       А вот и пиздец. Это как трудотерапия, но лучше, в понимании Кислова так точно. Прозвучало очень тупо, натянуто и как будто не его голосом вообще. Только часто вздымающаяся грудь немного выдаёт – кто тебя, Киса, за язык тянул.