степень искренности

      Под ночь куда холоднее. Воздух простуженными лапами впивается в мокрые волосы, уши Вани леденеют в момент. Зато под рёбрами как-то отпускает или пустеет.       Удивительно, как старый советский кинотеатр, где Гендос подрабатывает, так никто к рукам и не прибрал, переделав в очередной сетевой супермаркет. А может, и лучше было бы. Хотя, слишком много внутри клубов, куча государственного имущества – наверняка мороки много.       Киса поднимается по лестнице: под его подошвой с потертого ковра взмывается пыль. Он вваливается в открытые двери, из которых уже доносятся звуки мышиной возни. И всё в этом хаосе такое родное, что ком в глотке, скрученный ещё утром, распрямляется.       — Ну что, Кисуля, смотрю на лицо все признаки морального разложения, – ладонь ещё саднит, но крепкое рукопожатие Зуева он выдерживает, похлопав того по спине.       — Не кипишуй, Гена, у меня всё схвачено. А это так, случайная тема, – Ваня сегодня первый. Падает на скрипучее кресло у зеркальной стены, шмыгая носом и оглядываясь.       — Ну ты как вообще, толкнул, всё четко? – Зуев садится за барабанную стойку, наигрывая ритм по тарелкам.       — А то, сегодня уже за новой партией успел, – хочется рассказать Гендосу о толпе пидорасов, что гнали его от схрона пару километров, но со стороны двери слышатся шаги.       Боря сталкивается с Мелом у кинотеатра. Они здороваются и как-то негласно принимают решение не спрашивать друг друга про личное. Егор задумчиво теребит в пальцах край шарфа, Хэнк делает вид, что всё в порядке.       Приходить на веселье хотелось перпендикулярно тому, насколько было хорошее настроение. Но пацанов подводить не круто. Врубать унылый вид, впрочем, тоже. Поэтому сейчас Боря появляется на пороге скрипучего зеркального зала и сразу улыбается Генке. Выходит правдоподобно, подозрений не вызывает.       Киса и сам в моменте расслабляется, приняв удобную во всех смыслах иллюзию их обычного вечера. И вроде бы ничего не случилось, всё вообще даже лучше, чем всегда.       Гена перетягивает на себя внимание, как магнит – слёту достаёт из заначки кучу новостей и пиво в придачу. Становится лучше, мысли Бори переключаются на мелкое, насущное, отвлекая от тайн, которые камнем тянут на дно. Мел на контрасте спокойный до поры до времени, но взрывается фонтаном эмоций, стоит только речи зайти о том, в каком на этот раз необычном месте он нашёл очередную цитату его загадочного кумира.       Хэнк переводит взгляд на Кису. Тот уже успел где-то отхватить. То ли подрался с кем-то, то ли со скутера улетел. Но главное, что живой и даже умытый. Значит, дома появлялся.       С ним Хэнк тоже здоровается, машинально отбив по ладони, демонстрируя дружескую привязанность. Ещё перед Геной с Мелом сейчас не хватало палиться и устраивать разборки. Пиздец такой начнётся, что придётся выносить зеркала – они не переживут этот вечер.       — Ну чё, парни, как там ваша туса прошла? Всех девок склеили? – Генка явно в ожидании подробностей или какой-то сенсации с вытекающими откровениями.       — Скорее Локон склеил монтаж с Толстым, и они поцапались, – Боря падает на стул, тянет к себе бутылку пива.       — Точно, про Толстого было смешно, ты бы оценил. Там тако-о-ой артхаус, закачаешься, – подхватывает на лету Ваня, растягивая губы в привычной улыбке: весёлой и только чуточку ироничной. Попутно растекается по креслу уставшим телом – и на чём только ещё держится, загадка.       — И всё? – разочарованно тянет Зуев, – Вот если бы ты сказал, что они там потрахались, я бы больше удивился, честно.       Комментарий Гендоса – как пуля рикошетом от стены и прямо в голову.       Хорошо, что Хэнк не успел сделать глоток, иначе пиво полилось бы из носа от таких отсылок.       Хорошо, что Киса уже сидит. А то в районе позвоночника у него будто что-то надломилось.       Так и замирает с натянутой, немного перекошенной улыбкой, соображая, какую эмоцию в таких ситуациях нужно выдать и желательно быстро.       Расслабься, это же Гена и его обычные вбросы, тут нет подтекста.       Поэтому можно подхватить этот Зуевский смешок и лучше бы поестественнее. А ещё можно прикрыть лицо бутылкой, растирая бровь горлышком, чтобы меньше отсвечивать.       У Гены подтекстов действительно нет, зато они есть у Хэнка: лёгкие такие, один или два акцента.       — А это уже у Кисы надо спрашивать. У него обычно самые яркие замуты.       Прям, как приходы.       Из Бори это всё рвётся непроизвольно, на эмоциях. Он и без того молчал весь день, а теперь впитав в себя всю отраву от окружающей действительности, раздражается на того, кто стал причиной его ментальных терзаний.       У Вани же внутренности опять тем утренним узлом завязываются: затёкшими плечами, нервозностью и дрогнувшими пальцами. Немым вопросом.       Ты чё делаешь?       Он косит в сторону Бори, силясь рассмотреть в полумраке, что там за выражение у этого придурка сейчас на лице. Стопа нервно отбивает быстрый ритм. Взгляд загнанного в угол перескакивает на Егора – лучше бы нет. Киса кишками чувствует: Мел точно что-то знает или просто у него всегда такой вид – знающий. В итоге он пялит на Гендоса: тот аж светится от предвкушения сальных историй. Кислов и он в этом симбиозе пошлости часто обоюдны. Часто, но не сегодня.       — Блин, Гендосина, сорян, я вчера перебрал. Вообще ничё не помню. Ну были девочки, позажимались, туда-сюда. Так, без претензии.       Зуев поджимает губы, улыбается хитро и, скорее всего, не верит. Поэтому поигрывает бровями, продолжая что-то ритмично, но тихо выбивать на тарелках. Ваню немного отпускает – и правда, что-то он слишком много дёргается.       Хэнк делает пару глотков, следит за реакцией ребят, мысленно надеясь, что их в скором времени немного развезёт, и они обсудят какие-то дурацкие новости из Коктебеля.       — Кстати, а чё с гарнитуром делать будем? Ждать, когда кому-то вендетта в башку прилетит? Монетизация бы не помешала. – Гена задумчиво чешет подбородок горлышком бутылки, пытаясь выдумать очередной безумный план. – Где бы таких пидорасов найти, которые захотят завалить «Пушкина»…       — Монетизация – это тема, поддерживаю, – Кислов увлекается этой мыслью, указывая на Зуева бутылкой и оглядывая парней, опуская нюанс про «пидорасов», – это же стопроцентная маза, кто ещё такой варик в городе предложить может?       Он загорается, подхватывая извечное на грани треша от Гены, даже поровнее в кресло садится, упираясь острыми локтями в деревянные подлокотники.       — Не, парни, я против, мы же договорились, дуэли – это чисто про честь, – тихо, но безапелляционно произносит Мел, – заканчивай со своей коммерцией, Ген. И Кису не подбивай.       — Да я чё, я ничё, по чести так по чести, – Зуев мечется по комнате, перехватывая в руках нагретое пиво и театрально тыкает им поочередно в каждого из собравшихся. — Но Кисуля прав. Мы такую тему предложить можем, которой больше ни у кого нет. Это же тупо обесценится, если каждый второй сможет просто прийти и постреляться на шару.       — Мы никому и ничего предлагать не будем. «Чёрная весна» – вообще-то тайный клуб, если вы забыли.       Гнёт Егор, запрокидывая голову на спинку кресла, трёт пальцами уставшие глаза. Тяжело ему даётся сдерживать Гену, когда тот ловит азарт.       — Никакая материальная шняга и личные счёты тут не прокатывают. А таких, кто готов за достоинство и честь стреляться, по пальцам пересчитать.       — Но про Пушкина всё равно смешно, – бросает Ваня в чуть только затянувшуюся тишину, тыкаясь языком в щёку.       Пару минут они молча переглядываются, а потом снова начинают ржать. Правда, Боря не уверен, что на этот раз искренне. Главное – разрядить обстановку.       — А если бы кто-то из нас в теории стрелялся, а? – Продолжает Гендос. – Завалили бы?       Кису из теплоты и неги снова в какую-то прорубь, на мороз. Чтобы пальцы заледенели и ими не пошевелить. Гена, блин, как чёртов пророк или просто мозг Кислова сегодня так удобно подкладывает несущественное под свою картину мира. Взгляды друг друга они с Борей ловят на каких-то животных инстинктах.       Хэнк чувствует невысказанные в себе слова и отчаянную злость, перемешанную с чем-то ещё, пока не объяснимым. Представить, как направляет пистолет в сторону Кисы всё ещё тяжело, но в теории…       А Ваня будто подхватывает эту злобу и сам ею заряжается не хуже аккумулятора. Снова хочется растечься по креслу, чтобы ничего в нём не выдавало этого, вот уже где, по горло, застрявшего напряжения.       — Зависит от обстоятельств, – Боря смотрит на серьёзного Егора, скорее обращаясь к нему, как к лидеру их идейного клуба, – за враньё на пистолетах можно отвечать?       — Смотря, что за враньё, – размышляет Мел, уткнувшись взглядом в свою бутылку, будто не хочет ни на кого смотреть, – но мы же обсуждали уже: никакой тупой темы про украденные кроссовки или прочей ерунды.       Киса всерьёз задумывается, понимая, к чему был этот вопрос, к кому он был обращён действительно. Смог бы он сам направить ствол на Борю и нажать на спусковой крючок? В голове раздаётся оглушительный взрыв. Но это всего лишь дверь в комнату на слабых петлях ударилась ручкой о металлическую перекладину на стене.       Не успевают толком тему обсудить, как в проёме показываются две молоденькие девчонки в форме доставщиц. Оказывается, Гена позаботился и о еде. Запах пиццы разносится по комнате, а Зуев улыбается шире.       — Угощайтесь, пацаны! Сегодня я проставляюсь. За халтурку неплохо накинули, – он подмигивает Кисе, и тут же окликает девчонок. – А вы, дамы, присоединяйтесь. У нас тут на всех хватит.       Те сначала мнутся, но договариваются остаться, потому что, вроде, их точка на карте маленького городка стала последней в маршруте. Рассказывают, что их зовут Лера и Аня, а ещё про волонтёрскую тему, которую некоторые ребята устраивают прям в этом кинотеатре – делают показы авторского кино с благотворительными сборами.       Из смазанных мыслей Кислова практически силком выуживает всё: довольный смех Зуева, голоса девушек, запахи пиццы, от которых тут же сводит желудок – кроме бутербродов утром у Хенкина он сегодня так ничего и не съел. Ваня ловит брошенный Гендосом неуловимый знак, на автомате отвечая широкой ухмылкой. Хотя до мозга происходящее пока туго доходит.       Аня и Лера быстро вписываются в коллектив. Их лёгкость подкупает, и атмосфера сама собой сглаживается. Кто сказал, что разговоры ни о чем – пустая трата времени? Ване вот сейчас очень кайфово без мыслей и напряжения.       Вся их компания зависает так на полчаса, знакомясь и обсуждая кучу событий. Пьют, слушают трендовые хиты с телефона, пока не добираются до банальной игры – правда или действие. Вопросы сыплются, кто-то пьёт больше, чем следует, когда снова отвечает «нет». А лёгкое пиво незаметно сменяется высокоградусной текилой. У Хэнка в глазах плывёт, вселенная расщепляется, но пока он сосредоточен и не поднялся резко со стула, всё под контролем. Он так и вчера думал… И когда они впервые затеяли дуэль.       — Я целовалась с парнями, – говорит Лера и они с Аней тут же поднимают руки вверх, переглядываются, улыбаются.       — Ну, так не честно! – возражает Генка, хотя не прочь закинуть в себя очередной шот.       Туше, чё тут скажешь. В Ване как обычно больше градусов, чем здравого рассудка. Поэтому, наверное, этот вброс одновременно бесит, а ещё вызывает острое желание выкинуть очередную хуйню. Оттого чуть прищуренный взгляд мельком падает на Хэнка.       Тот поднимает свою стопку, смотрит в прозрачную, как слеза жидкость, будто на дне сейчас что-то вздрогнет, и она окрасится в чёрный. Борю слегка тошнит, но убеждение, что именно эту порцию нужно забрать в себя, такое твёрдое, словно попытка доказать себе или Кисе – я играю по твоим правилам, наслаждайся. Текила прошибает до самого мозга костей, и тут же оседает жгучим теплом в желудке. Жарко. Душно. Всё это веселье кажется ему теперь фальшивым. Но что вообще можно считать настоящим, помимо правды, которую они теперь делят на двоих.       У Вани происходящее вызывает странное ощущение удовлетворения и противоречивого протеста. Он над своей порцией запинается. Сначала тонет в рюмке, а потом смотрит перед собой – там пристальный взгляд Егора. Он видел, как Киса посмотрел на Хенкина, точно видел. И теперь знает, что сам Кислов в курсе этого его знания. Какая-то ебаная запутанная рекурсия.       Блять.       Алкоголь по горлу, как огненный вихрь – эта стопка точно не пошла.

* * *

      В какой-то момент их геопозиция смещается. В зале кинотеатра темно и только свет проектора мерцает усыпляющими кадрами. На экране какой-то блокбастер, Хэнк полулежит в кресле на последнем ряду и в целом плевать он хотел на фильм. Он видит, как Гена уже увлечён Аней, и они спокойно целуются рядом ниже. Мел тоже недалеко, втыкает в сюжет, и не разобрать – он реально смотрит эту чушь или просто ушёл в себя и не вернулся.       Киса сидит через два сидения от него на том же ряду. Лера шепчет ему на ухо, что будет ждать внизу пять минут, а потом уйдёт. Её рука на Ванином колене, от неё пахнет невыносимо сладко и чрезмерно. Она суёт записку в руку с номером телефона, поднимается и выходит из зала.       Ваня замирает, силясь сообразить, чего ему в эти секунды хочется больше – упасть в бессознанку или поддаться шёпоту. Предложение сулит как минимум очень приятную ночь. А Киса впервые за всё то время, сколько себя помнит, ломается на тупых сомнениях. Зато Гена с нижнего ряда всё подмечает. Поигрывает бровями, отрываясь от губ своей новой знакомой.       — Ну чё ты сидишь, не заставляй даму ждать.       Как пинок под зад. А Ваня, может, бессознательно эти пять минут хотел потянуть – типа забылся. Но делать нечего. Встаёт, чуть пошатнувшись. Выбирается из зала, спотыкаясь о сиденья.       Снаружи хотя бы не так душно. Ступеньки перед глазами кажутся пропастью. Кислов замирает, сунув руки в карманы куртки. Запрокидывает голову назад и мотает ею, чтобы хоть немного в себя прийти. Подходит к спуску и с затаённым дыханием смотрит вниз: в окнах ни черта не видно – ушла или нет? В штанах жжёт пальцы чёртова записка с номером. Не так уж он и пьян, как хотелось бы. Жаль, было бы проще.       Вниз Ваня не по ступеням, а в каком-то глупом порыве – скатывается по перилам, собирая спортивками на заднице неделями не протираемую грязь. Неловко соскакивает у самого края, вращаясь вокруг своей оси в попытке стряхнуть следы с одежды.       Шаг, ещё один в сторону выхода. Согнувшись набок, выглядывает в окно: может, ещё не ушла? Может, все-таки он не успел? Да что за фигня вообще. Кислов срывается с места как-то чересчур агрессивно, настежь открывая обе створки высоких дверей – будь что будет.       В лицо ударяет холодный воздух. Темнота улицы местами только прорезается тусклыми фонарями. Редкие прохожие суетливо проходят мимо, плотнее закутываясь в куртки. Леры нет, он даже вглядывается в спины уходящим, не понимая до конца, стал бы её догонять? Нет, вряд ли. Пальцами нащупывает в куртке пачку сигарет и замирает с фильтром между губами – зажигалка всё равно у Хэнка. Приходится просить у прохожего прикурить.       Тем временем внутри почти пустого зала Боря старается не уснуть. Этому способствует взрыв, раздавшийся в фильме. Рокотом звук отскакивает от советских стен и прямо в голову. Он выпрямляется в кресле, сжимает глаза сильнее и открывает снова в надежде, что синее мерцание перестанет растекаться в зрачках. Оборачивается, не досчитывается двоих в компании и не понимает, что по этому поводу испытывает. Странная смесь из ожидания и реальности тасуется, выдавая ошибку в системе. Затапливает внутренности вязким ощущением неизбежного конфликта. Прежде всего с самим собой. Ему бы отпустить ситуацию и плыть по течению, скрашиваемому градусом повыше, но почему-то сейчас даже это не помогает. Он трезвее, чем рассчитывал, хоть тело и отдаёт приятной слабостью.       Хэнк поднимается с места, заранее выудив из кармана зажигалку и жестом показывая, что нужно выйти для затяжки. Слишком занятой Гена, кажется, вообще не замечает, увлечённый новой пассией. Мел едва кивает, задерживая на нём обречённый взгляд, от которого ещё сильнее хочется сбежать. Только бы не болело всё невысказанное.       Боря выходит в коридор, а когда дверь закрывается, отрезая шум от колонок, приваливается к стене рядом. Относительная тишина топит всё и прежде всего его оголённые как нерв мысли. Он надеется, что не столкнётся в этих стенах с двумя влюблёнными на вечер, не увидит того, чего не должен. Готовый каждый раз впечатываться в картину сосущегося с девчонками Кисы, которую он иногда находил эстетически красивой, сейчас – лишь бы проскользнуть мимо и остаться незамеченным.       Первая затяжка для Вани ощущается отдушиной. Хочется закрыть глаза и покачиваться на этом едва долетающем ветру. Сзади слышится шум открываемой двери. И он голову готов дать на отсечение, что там, за его спиной, один единственный нужный сейчас человек. Кислов это каждой жилой чувствует, так они натянулись в моменте.       — Что, Хэнк, тоже вышел воздухом подышать?       Не поворачивается, мажет через плечо, выдыхая то ли дым, то ли пар. И так в Ване снова закипают эмоции – злость, страх, отчаянье, тяга, которую теперь вообще не получается обуздать. Он как пороховая бочка – только спичку поднеси. Вот она, его спичка, замерла сбоку – это всё ты виноват, это, блять, твоя вина.       Тошнотворная сырая духота сменяется резким холодом на лёгком ветру ночной улицы. Боря как-то слишком долго задерживает на его спине взгляд, что даже пропускает первую фразу мимо. Он не ожидал увидеть Ваню здесь, у края раздолбанной лестницы. Одного. Только не сейчас, не когда у него была актуальная опция потратить себя на очередной вид наслаждения, что так удачно упал ему в руки. Может, Лера отошла? Может, Киса ждёт её?..       Зажигалка так и теплится в руке, а Хэнк кажется, вообще забыл, зачем вышел. Первым порывом – развернуться и обратно внутрь, в тепло, лишь бы переждать и не пересекаться. Но вместо этого зажимает большим пальцем спуск на мелком колёсике.       — Мне вот интересно, ты к чему всё это наверху говорил? Эти твои взгляды, вбросы, чего добиваешься?       У Кислова каждая буква по нарастающей, сквозь ворох искажающих лицо эмоций – хмыкает, улыбается, шмыгает носом, делает затяжку, стирает об асфальт подошву кроссовка. Суетливый и больной.       Щелчок.       Вопрос, как та же искра – выплёвывается из чужого рта, слегка обжигает, но тут же охлаждается под порывом воздуха. Хэнк молчит, застыв под звуки его злости. Проглатывает каждый контраргумент, который мог бы высказать сразу сходу. У них так всегда – Киса орёт, распускает руки, а он останавливает этот несущийся на полной скорости локомотив – самому достанется, так других убережёт. Сейчас кроме себя беречь некого, а бить по эмоциям всё равно позволяет в непонятном мазохистском порыве. Лишь бы тишина наступила, после того, как выплеснется за край, опустеет. И можно будет молчать в унисон с понимающим взглядом.       — Ты вообще башкой своей думаешь, а, – зло и так странно, это вообще не его фраза по сценарию, обычно Ваня слышит подобное только в свой адрес, – что будет, если пацаны узнают… послушают этот твой ночной бред, ты блять, об этом подумал?       Киса подходит вплотную, нервно и исподлобья смотря на Хенкина. А тот такой же: злой, набыченный. Приходится в середине фразы даже оборвать жаркий спич, срываясь на шипящие сквозь зубы – о чём могут узнать пацаны, ничего же не было, такой план?       Щелчок.       Можно было бы промолчать. Но сейчас – вряд ли. Потому что Хэнк не может дать определение тому, что между ними произошло. А Кислова заносит на поворотах так, что того гляди – перевернётся чаша терпения и их придётся разнимать, чтобы не поубивали друг друга. Ладонь сжимается крепче, а челюсть сводит с выплюнутых слов.       «…ночной бред. твой ночной бред…»       Щелчок.       Долго стоять на месте у Кисы не получается. В нём внутрянка бурлит и клокочет, он себя сам подначивает – мыслями, эмоциями, воспоминаниями, каждым отпечатанным внутри взглядом Хенкина, неизбежно разочарованным. Поэтому Ваня разворачивается, отходит, делает несколько быстрых затяжек, разглядывая свои кроссовки. Но снова возвращается к исходной. Почти врезается в Борю, приблизившись.       Взгляд Хенкина исподлобья носится за нервным порывистым Кисой, как у хищника, готового вцепиться в жертву, едва тот скажет ещё одно неверное слово. Нахлёстывает волнами напряжение в мышцах, и это становится опасным. Хэнк плохо знает себя в моменты, когда его срывает с предохранителя, потому что там всё горит в состоянии аффекта. А он очень хочет не сорваться на того, кто ему всегда был дорог.       — Чё ты вообще на этом так зациклился, не пойму, – Ваня выдувает дым между ними, хмуря брови и сводя их к переносице, – Хенкин, а может ты сам, того, пидор, м-м?       Не смотри, не смотри, НЕ СМОТРИ, блять.       У Вани эти слова спотыкаются о кадык в горле. Сигаретный дым от чужих выдохов раздражает Хэнка сильнее. Он сам так и не стал курить, давясь химией между ними, плотно сжав зубы. Взгляд Кисы предательски, вопреки всем сигналам мозга, падает на чужие губы всего на какие-то доли секунды. Боре удаётся считать его, хотя анализировать это достаточно тяжело из-за обстоятельств. Но его будто снова прибивают намертво к прошлому, и это нечестно. А Кислов только ещё злее становится, не отдавая отчёта своим словам.       — Чёт не догоняю, ты же у нас вроде верный пёс училки. Ты же ей буквально в рот заглядываешь, лишь бы за ухом почесали и глаза закрыли на то, что ты на неё по ночам под одеялом передёргиваешь. Так в чём проблема?       Предъява агрессивная и уже без всяких ограничений. Недокуренная сигарета с щелчком между пальцами летит куда-то в сторону газона. А Ваня снова по кругу: дёрганный, расшатанный. Взгляд то и дело возвращается к Хенкину, ноги несут обратно следом.       Толчок в грудь, от которого Хэнк не отмахивается, лишь по инерции – пару шагов назад – не играет роли. Пульс по нарастающей, и единственное, что он успевает выдавить – когда тема заходит про неё.       — Заткнись.       Глухое, тихое, твёрдое, будто им можно застрелить. Предупреждение, что это опасная черта, которую не стоит пересекать. На грани лишь странная противоречивая мысль о том, что пидоры вообще-то не передёргивают на молодых учительниц. Но она остаётся не высказанной, Ольгу втягивать в это совсем не хочется.       Вместо этого Хэнк встречает взгляд Кисы – прямой и болезненный, слишком близко, слишком в касание, от которого выворачивает наизнанку.       — Чё ты смотришь. Говори уже, чё тебе от меня надо. Правду сказать, да, правду хочешь услышать.       Пальцы Вани цепляются за края чужой куртки. Хэнк перед ним обездвиженным изваянием, а Кислов уже буквально на пределе, наружу выплескивается. Поэтому больно вжимается в чужой лоб своим, чтобы между их глазами какие-то миллиметры.       — Ну и зачем тебе, блять, эта правда, а? А? Чё ты с ней делать будешь? – отшатывается сам.       Щелчок.       Маленький огонёк, наконец, застывает в воздухе под зажатым на кнопке пальцем. Хэнк прикрывает глаза, сжимает губы и тянет воздух носом, застывая в его атмосфере, заражаясь запахом, брошенными в душу словами и молчанием на поставленный вопрос. Потому что, на самом деле он не знает ответ.       На самом деле, он всегда любил Кису. Вообще всё в нём было таким естественным и прямолинейным, что очень подкупало. Если Киса куда-то зовёт, то Боря сорвётся хоть посреди ночи с риском попасться на глаза строгому отцу. Если Киса за правое и не правое дело, то Хэнк за Ваню тоже впишется. Если у них что-то одно напополам – Кислову достанется больше, потому что «Да бери, мне и так нормально…». Жесты, дебильные шутки, какие-то тайны на двоих с переглядками, потому что поспорили и, если один проболтается, второму придётся проставляться. Киса делает ему стиль, Хэнк правильно вкладывает ему в руку пистолет, чтобы не промазал. И улыбка у Вани такая… Особенная. Он иногда заливает про «коротко, но ярко», но Боря почему-то думает, что даже со всем тёмным за плечами заставит Кису жить вечно.       И все эти чувства существуют в Боре совершенно обыденно и спокойно, не выходя за грань чего-то большего. Того, о чём стыдно говорить или даже себе признаваться. Но сейчас внутри что-то ломается, кадык дёргается, когда Хэнк глотает воздух между ними, и если он откроет глаза, то не выдержит близости этих губ напротив.       Он подаётся ближе, сгребает предателя за воротник в крепкой хватке и прижимает к себе. Чувствует, как задевают щёку растрёпанные влажные кончики волос. Отмеряет время под стук собственного сердца, погружая их обоих на тот же уровень тёмных стен заброшки. Ваня в этих объятиях на один удар задыхается и будто напалмом всё изнутри выжигает от принятия, даже осознания, что ли. Пока лицо Хэнка опять в миллиметрах, ведёт носом и задыхается от этого преследующего запаха.       — Ты нахрена меня провоцируешь? – цедит Боря, готовый к очередному выпаду.       Отпихивает Ваню от себя резко и только после этого смеряет холодом. Не может поддаться на лицемерие и то, как из него делают идиота, лишь потому что стрёмно признаться самому себе. Слова постепенно дают выход, пока кулак не успел встретиться с чужой и без того побитой скулой. Хэнк напирает на него и порывисто толкает в плечо.       — Я уже понял, что ты ссыкло, раз уж это оказалось моим ночным бредом, но ты хотя бы отвечай за слова, когда пиздишь уже второй раз.       Больше всего парит несправедливость. Будто Киса просто взял и кинул его одного, сославшись на лживую отмазку. Как будто то, что он сделал было чем-то совсем незначительным.       — Я вот одного не пойму, ты же у нас главный тусовщик. С девками лизался весь вечер. Или тебе вообще типа без разницы с кем? Лишь бы удовлетвориться? – Боря смотрит на Ваню, до сих пор не принимая тот факт, что доверие похерено и за этой длинной чёлкой теперь вообще не разглядеть, насколько искренне прозвучит всё последующее. Очередной шаг в его сторону.       — Знаешь, если ты что-то там решил попробовать, то я, блять, не подписывался на такие эксперименты. И то, на чём ты торчишь, здесь роли не играет.       Ваня себя тряпичной куклой ощущает – потянули, оттолкнули. Даже глаза такие же огромные, открытые, не моргают – словно пуговицы отполированные. И лишь тяжестью вздымающаяся грудная клетка немного только напоминает: жив ещё, дышит, шевелится. Кисе, может, и хочется взорваться в ответ, но уже как-то нечем. Израсходовал запас, ловя теперь неприятные приходы от опустошённых эмоций.       И снова толчок.       Когда Кислов утыкается спиной в колонну, подпирающую навес здания, Хэнк всё-таки замахивается. Буквально видит, как размазывает красивое лицо о костяшки. Они хрустят с характерным звуком, боль прошибает такая, что хоть сгибайся пополам. На побелке ничего, кроме крови – на Кисе ни единого следа от его удара.       Можно бесконечно пиздеть окружающим – ладно, убедили, Киса в этом очень неплох. Можно отшучиваться и недоговаривать что-то этим троим или матери. С собой-то что делать? Вот он, попробовал, суток не продержался. Сдулся, как воздушный шарик с комичным звуком из дешёвых ситкомов. Не хватает только закадрового смеха. Ваня дрожит, пытается разворошить в себе угли злости, не получается. И кто он, без своей единственной защитной реакции – сплошной оголённый нерв. Даже колкие замечания Хенкина не помогают. Даже его очередной холодный взгляд: осуждающий, опять разочарованный. Лучше бы тот его действительно ударил.       Боре хочется послать Кислова ко всем чертям и слиться, забив последний гвоздь в эту нерешаемую проблему. Действительно, что ему это всё? Было и было – сжечь и по ветру пеплом. Может, хоть так получится сохранить подобие дружбы. Правда теперь Хэнк не уверен, что это так называется.       В подсознании только мельтешит, не слишком ли резко выдал?       Он отходит от Кисы, садится на ступеньки, откровенно не зная, что делать. Утыкается лбом в скрещённые перед собой ладони и пытается переварить гнев под фоновый раскат отзвучавших слов. Оправдания, наезды, или случайно брошенная правда – уже значения не имеет. Хочется поставить мир на паузу, выдохнуть и просто подождать, пока наступит штиль. Дыхание частое, рука онемела, кожа немного содралась. Но эта боль затмевает другую, позволяет сделать так, чтобы отлегло.       Мимо проходит какой-то старик, косится на них и уходит. Вот только этого сейчас не хватало. Боря поднимается, бросает на Ваню отсутствующий взгляд, тот смотрит перед собой, сжимая и разжимая кулаки. Хенкин произносит только одно.       — Пошли.       Куда – сам не знает. Только бы подальше отсюда и молча шаг за шагом по улицам, где можно потеряться и не оставаться наедине с проблемой.       Дорога тянется, виляет иногда, обрывается тупиками, рассекается тротуарами и бордюрами. Они в этой громкой тишине города потерянные и искажённые детали. Сбежать одному было бы проще, но Боря почему-то упорно выбирает самый сложный путь. Кроссы меряют асфальт, они идут рядом, как две тени, и такие чужие, будто им просто по пути. Мысли разом выветрились, чувства поникли, и больше нет этих острых углов, только что-то тоскливое оседает в каждом вдохе. Домой идти не хочется.       Ваня трётся на шаг позади, блекнет в собственной безнадёге. Можно воинственно выпячивать грудь, бросаясь на амбразуру и в гущу. Растрачивать себя не страшно даже. Что в нём важного, чего действительно не жалко? Киса так может потому, что за его спиной всегда кто-то есть. В его жизни не так много констант, переменные – отличное решение для ленивых. Но эти несколько.., пальцев на одной руке хватит, чтобы пересчитать. Готов ли он хоть с одной расстаться, ещё и из-за собственного проёба? Сколько они с Хэнком знакомы, всю жизнь? Кажется, что даже немного больше.       Шорканье резиновой подошвы по асфальту сменяется хрустом песка и камней. Тогда только Кислов озирается по сторонам в попытке собрать разъехавшиеся мысли в кучу. Он за эти сутки (многим дольше, но себе он в этом не признаётся) прошёл все те блядские стадии от отрицания до принятия экстерном: между мыслями, словами, вдохами. Эмоции только не успевают совсем, спотыкаются. Что он сам с этой правдой сделать может? Как не свой собственный, чужой какой-то. Как же бесит.       На пристани вода неспокойная, наверное, поэтому почти никого нет. Штормовые по смс уже не удивляют, но лишний раз мало кто рискует. Раскатистые волны бьются о гальку и убираются с побережья прочь, не задевая две потерявшиеся фигуры в ночи. Хэнк падает прямо у берега, скрестив ноги, а Киса шуршит кроссовками дальше, нагибается. Ледяная вода колет пальцы, но он всё равно забирает в жменю крупные гладкие камешки. Отходит на несколько шагов назад. Морской солёный воздух тут же селится в лёгких, слегка омывает лицо, а шум стихает на дне отсутствующих мыслей.       В темном ничего тонет что-то, что Боря сам себе объяснить не в силах. И даже курить не тянет.       — Кто тебя так отделал? – бросает случайный вопрос, который волновал с самого начала, как только он увидел Кису в кинотеатре.       Он повисает где-то между очередным ударом волн о бетонный пирс и с шумом разогнавшимся в ушах ветром. Такой обыденный, а как будто из параллельной вселенной. У них с этими прибоями связано много воспоминаний. В основном были только хорошие – когда тело врезается в волну и сразу под толщу воды, а рядом чужой смех, крики и ощущение того, что впереди вся жизнь. Или когда горизонт сужается до ровной полосы угасающего света, пока мысли блуждают где-то не здесь, в руках плещется алкоголь, и внутри спокойно. Прошлое давит на что-то очень нервное, спуская шлюз – в мышцах от этой слабости почти хорошо, почти тепло. Ваня даже улыбается почти обычно, если бы только не гулкий выдох следом.       В последнее время вода стойко ассоциируется с подавлением. Будто теперь она способна только что-то забирать, поглощать и не оставлять ничего, кроме едкого чувства безысходности. Она не успокаивает.       И сейчас тоже.       Боря отправляет короткое сообщение в общий чат, чтобы Мел и Генка не задавались вопросами, почему он свалил, а главное с кем. Не объяснишь же потом, куда делась в этом уравнении переменная в виде Леры. Хотя разбираться бы с этим Кислову, но он даже с собой не в состоянии, не то, что с остальным. И винить бы одного его в конфликте, вот только себе не изменишь – с каждым брошенным взглядом, тихим звучанием голоса и жестом – бьёт навылет. Нужно немного пространства, немного отвлекающих слов, чтобы что-то ушло вместе с волнами. Но, как известно, они всегда возвращают на берег обратно.       — Сопутствующий ущерб, слышал о таком, – наконец отвечает Ваня, оборачивается на несколько секунд, чтобы посмотреть на Борю мутнеющим взглядом, – в любом случае, в этой неравной борьбе между мной и стенкой победителем вышел я. Как всегда.       Он этим почти горд, будто достижение какое-то. По привычке снова ожидает одобрительного хмыканья от друга – в конце концов, хотя бы в чувстве юмора Кислову не откажешь. Распыляться на подробности не хочется. Всё равно мысли другим заняты – его передёргивает.       Хэнк ловит в Кисе несвойственную ему эмоцию. Он так привык, что Ваня всегда остаётся в эпицентре взрыва, доводит каждую фразу до конца, вырывая её с ненавистью из недр под хрупкими рёбрами – ставит громкую точку в скандале или продолжает бить сильнее, пока не выдохнется. А сейчас Боря не может понять, почему вдруг всё резко угасло и в глазах напротив болезненная надломленность. Неужели и впрямь перегнул у кинотеатра?       — Придурок.       Выдыхает Хэнк одними губами и прячет эту фразу в лёгкую усмешку. Не раз уже комментировал Кисины риски проебаться на закладках и всегда мирился с неизбежной твердолобостью. Да что там мирился. Участвовал в процессе, наблюдая всех странных приятелей из его окружения: что торчков, что таких же дилеров. Ваня среди них выделялся своей молодой неопытностью и как будто ненужностью такому грязному миру. Хенкин был в этом уверен и потому сам себе отводил роль негласного спасателя.       Отлегло, что на сей раз Киса не попался. Победитель, блять, по жизни.       Ваня выуживает из крепко сжатых пальцев первый камень и с хлёстким замахом отправляет в полёт – туда, в бездну чернеющей воды. Падения не слышно. Ещё бы, вода сегодня вторит их собственной извращённой экзальтации. Сколько в ладони ещё этих камней? Киса ими отмеряет свою «прогулку по доске».       — Я сделал то, что хотел, – он выговаривает это на выдохе, пока пальцы отрываются от очередной гальки, поэтому звучит как-то резковато, – не нравится, ну сопротивляйся.       Пусть Хэнк сам думает, к чему Кислов это говорит, он пояснять не нанимался. И уже даже не страшно, хоть внутри что-то снова набирает глухой и необузданный ритм. Так проще. Заглушает мысли и потуги эгоизма сделать всё снова для себя попроще. Хватит, наделал уже, не отмоешься. В конце концов, у него нет способа это исправить, Ваня всю голову сломал – не работает. Их дружба много дерьма смогла пережить, а стала только крепче. Вот только такого рода испытания – будто смешивать мягкое с холодным.       — Как раньше ведь уже не будет, да, – не спрашивает даже, констатирует сипло, а губы снова трогает неуправляемая ухмылка, – в этот раз я лажанул по-крупному.       Ладонь медленно пустеет, пока Кислов раз за разом отправляет свои мысли-камни куда-то в набегающие волны. И это чувство необъяснимой обречённости приносит болезненное облегчение. Можно сильно не напрягаться больше, эту платину не спасти. Может ли он вообще сделать ещё хуже? Нет, конечно, в мастерстве усугублять Кисе не откажешь, только вот… Куда хуже-то, и так всё по пизде. Думал, не вспомнит: ни он сам, ни Боря. Ладно, не думал толком даже – на чистейшем желании вывез. Там, ночью, его или их точка невозврата – мигает, пульсирует. Ваня хотел, что там, хочет до сих пор, под ворохом отрицания, скованности, обиды, почти умоляя – остановись, это конечная.       Боря наблюдает за чужими замахами, и каждая фраза с броском усиливает эффект, будто камни прилетают прямиком в него. Нарочно или нет, но Хэнк ощущает холодной кожей, как задевает натянутые нервы. У него плохо получается в подтексты, исключая личные шутки или про секс, поэтому сам всегда рубит с плеча – прямо и честно. А здесь даже не находит, что сказать. Утыкается в бушующий пейзаж, как будто там нужный ответ.       Боится признаться себе, что уже нашёл его.       Правда не всегда бывает удобной. Она не подстраивается под чужие интересы. Боря долго размышлял над причиной, по которой у них так вышло. Киса мог бы выдать что-то вроде «проспорил и не хотел позориться», или «да, решил по-тихому попробовать, но не с Локоном же…», или «ну, накрыло меня тоже, забили…». И ещё много вариантов, в которых нет пресловутого «это твои фантазии» и единственного исключающего весь тот несерьёзный бред. Потому что с лучшим другом не сосутся вот так просто, не по серьёзке.       Эмпатия запоздало просачивается внутрь, забирает кислород, подкатывает к глотке, и Боря не может собрать воедино этот поток – тот сквозь мысли и бьёт хлестко, как отрезвляющая пощёчина. Даже осознать не успевает, как ему чувствуется, как самому Кисе, и насколько это всё неправильно между ними. Хэнк никогда не смотрел на Ваню через призму симпатии, которую испытывал к Ольге или девушкам в целом. Исключая, наверное, эти последние сутки, где Киса эгоистично вымещал собой все мысли, разъёбывая вхлам любую попытку отвлечься. Талант у него в этом какой-то – всё внимание на себя, как магнит.       Или самому осталось признаться, что той ночью всё-таки он что-то почувствовал, помимо неуёмного желания докопаться до истины.       Докопался. Можно следом в эту яму нырять – там дна нет.       Киса жмурится от пробирающего до костей холода – ветер со стороны моря дует резко, забираясь даже под толстовку. Он неспешно трёт о штанину влажную ладонь с остатками мелкого сора. Оборачивается, надолго цепляясь взглядом в сидящую фигуру. Делает пару шагов назад. Падет рядом, а у Бори от этой близости всё сковывает так, что хочется завернуться в ещё один толстый слой одежды – только бы не заметил, как ему неловко. Ни слова выдавить, ни даже привычным расслабленным жестом хлопнуть по плечу и сказать такое необходимое им обоим «проехали». Это что, получается, зря он там, на ступенях, рассыпался в допросах?       — Слышь, Хэнк, я не ссыкло, уяснил. Рискни снова такое сморозить.       Боря поворачивается – фатальная ошибка. И далее ещё одна. Не ночной иллюзией под кайфом, а настоящая и практически трезвая. Под резким ледяным вдохом до тёплого дурманящего дыхания в сантиметрах между ними.       Вот он, край Ваниной доски, шатается над водой, прогулка закончилась и назад уже никак. Только один стук сердца, чтобы ухватит Борю за край ворота и притянуть навстречу, приблизившись вплотную. Резко, сначала даже болезненно прижаться к губам. Намеренно сильно, ожесточённо, чтобы без предвзятости у себя в голове. Эксперименты на трезвую (почти) голову. Вдруг это только по пьяни было так… как? Как сейчас: горячо, на грани.       Томительную секунду Ваня просто вжимается в чужие губы, чтобы потом пошевелиться, делая из этого прикосновения маленький эпицентр взрыва. Паника бьёт в голову теми бушующими волнами, что где-то впереди или вообще везде теперь. Её быстро затмевает что-то куда значительнее. Растекается по всему телу жаром – будто у него 39.9, глаза под закрытыми веками пекут и слезятся. Невыносимо смотреть, пусть лучше так.       Когда хватка на воротнике немного ослабевает, когда Боря осознанно вжимается в теперь уже привычные губы, когда вытаскивает из себя то самое «хорошо» на уровне ощущений, ему хочется никогда больше не смотреть никому в глаза. Потому что лжец из него тоже хреновый.       Губы Хэнка такие же, как и в воспоминаниях, ничего не поменялось: горят, а Ванины пульсируют, подрагивают, пока в очередной раз преодолевают скрытый барьер. Киса даже смелее сегодня, в этом их повторившемся цикле – снова ночью, снова сгорая.       Боря отпускает ситуацию прямиком от сердца, по течению горячей крови, пока во рту влажно от чужого языка, и пока он сам резко проводит по его губам своим, не пытаясь рефлексировать. Просто не в состоянии. Он не слышит шум моря в паре метров от себя, потому что всё его мироощущение сейчас в этих рваных касаниях и в том, как им обоим от этого, наверное, хуево и приятно одновременно.       Запах солёного воздуха не заместит текилу и мыло, которым пахнет Ваня, не заместит и порывистый ветер с каплями воды хватку тонких пальцев у самого горла. И, наверное, ничего не заменит тот факт, что Хэнка ведёт от этого коктейля похлеще, чем от синтетики.       Вот бы в этом моменте замереть навсегда. Но Киса из остатков сил ломает импульс, распрямляя одеревеневшие фаланги на чужом вороте. Отталкивает ладонью несильно и сам плывёт лбом к коленям по инерции.       — Вот тебе правда и делай с ней чё хочешь, – горячо выдыхает Ваня, пока голова не проваливается между руками, уложенными на согнутых коленях, а пальцы одной не вплетаются в волосы на макушке.       Боря так и застывает в одной дурацкой позе, не сразу сообразив, что всё закончилось. Просто смотрит, как Кису накрывает пиздец ситуации, и тоже прогоняет через себя чужое признание, находясь на грани отрицания и принятия. В мозгах долбит «надо с этим что-то делать», а на деле он всё ещё ошалело втыкает в друга и почему-то чувствует себя виноватым и потерянным. Как в детстве – сломаешь что-то, а потом ходишь стыдливо пряча глаза в пол.       Волна сильно врезается в причал, выводя из состояния транса. Хэнк снова глядит перед собой в гальку, пытаясь унять дрожь в руках и придумать хоть какие-то слова, чтобы это молчание не довело их окончательно. Но понимает, что ничего целого не осталось. В голове наступил тот самый штиль после шторма – остались только обломки.       Ему бы прикоснуться к Кисе, потянуть за куртку и просто обнять в приступе поддержки и нежности. Даже руку пытается протянуть, но в итоге вся решимость рассыпается, как морская пена о бетон. Между ними теперь действительно не будет, как прежде. И от этого вдруг становится так горько и погано, что он сам давится подступившим комом к горлу, а в глазах плывёт.       Наверное, это страх неопределённости. Боря не разбирается во всей этой муторной психологии. В литературе нет ответов на такие вопросы. И у Мела с его поэтом тоже ничего не найдётся.       — Я всё понял.       Глухим стуком куда-то вниз. Пока время вязко течёт и картинка не превращается в полотна Сальвадора Дали, где искажаются предметы.       Хэнк резко поднимается и тянет Кису за собой. Ощущает тяжесть его тела, пока тот сам не дёргается, чтобы отпустили. На пару минут застыть в разбитом состоянии друг напротив друга. А затем порывистым касанием к губам.       — Кис, пошли домой.