О семейных ценностях

— Что за хуйню ты слушаешь в этом доме? Октавия кривит губы, скосив недовольный взгляд в сторону Блица. Казалось бы, не стоило с самого начала ожидать от обычного беса какого-то такта, воспитанности, и тем не менее, она по-прежнему не до конца привыкла к тому, что Блицу кристаллически поебать на комфорт окружающих. — Между прочим, Веросика целые залы собирает, она ужасно популярная. На её концерты попасть очень тяжело, всё скупают моментально. И реально чего-то добилась, в отличии от некоторых, — разочарованно стреляет глазками, подтягивая колени поближе к груди, практически разлёгшись на диване. — Слышь, технически, она тоже зарабатывает своей пиздатой глоткой, наши методы не такие уж разные. Блиц игриво водит бровями, отпивая терпкий чёрный кофе из кружки с надписью «Лучший в мире босс, супруг и папа» размашистыми кровавыми буквами. От резкого совиного звука дочери, Столас отрывает взгляд от книги на долю секунды, оценивая обстановку и насколько та вообще приближена к взрыву. Правило их дома, заведённое с подачи Луны и Октавии: минимум пошлых шуток в присутствии детей. Отменить их совсем не получилось ни при каких обстоятельствах, потому что язык Блица длиннее, чем очередь в общей поликлинике, и порой слова бегут быстрее здравых мыслей — при условии, что те в принципе появляются. — Ты мерзкий, — комментирует Октавия, знаменуя благополучно минувшую бурю, и Столас облегчённо хмыкает, возвращаясь к чтению. — Спасибо за комплимент, Ваше Высочество, — ухмыляется Блиц, совершая шутовской поклон, из-за чего Октавия преувеличенно громко цокает языком. Между ними определённо не может быть ничего общего, она вообще не понимает, почему отец решил, что им удастся настроить контакт и благополучно ужиться под одной крышей. Вот уж повезло, что единственным демоном во всём Аду, кто не считает Блица наглухо отбитым ебланом, стал её способный, умный и аристократичный папа. Октавия уже тянется за наушниками, лишь бы не участвовать более ни в каких назойливых разговорах, но вопрос Блица опережает: — А ты хочешь? — Что? — Ну, на концерт Веросики. Подозрительно прищурившись, Октавия проверяет на элемент лжи и очередного потока комичных издевательств, однако он лишь ставит кружку на кофейный столик и вопросительно вскидывает бровь. Что удивительно, искренне, словно ему на самом деле не плевать. Октавия пробует ответить честно, относительно нейтрально и бесцветно: — Пф, естественно. А кто не хочет. — Я могу с ходу тебе двух демонов сразу назвать, — Блиц насмешливо фыркает, демонстративно приобнимая сидящего на кресле Столаса за плечи. — Не передёргивай тему. Короче, у меня была типа интрижка с ней раньше, но сейчас мы, вроде, неплохо общаемся, так что... Если хочешь, могу тебе билет на концерт выбить. В гостиной застывает такая звенящая тишина, сшитая из сплошного ахуевания, точно серебряной вилочкой стукнули по хрустальному бокалу, а потом на добивку ею же провели по какой-нибудь доске, либо, упаси Люцифер, пенопласту. Что-то из разряда откровенных пыток. И то, похоже, Октавия бы больше поверила в то, что Блиц сошёл с ума, — доказательств пока нет, но все знают — чем собственным ушам сейчас. — Твоя бывшая Веросика, блять, Мэйдей?! — вскрикивает Октавия, не узнавая своего же голоса, превратившегося в шокированный высокий писк. — Эй, не при твоём же папаше, ну, принцесса, смекалку врубай, — шипит Блиц, обхватывая ладонями лицо Столаса с двух сторон, словно это поможет стереть из памяти вылетевший изо рта дочери мат, и тот косится на него скептически, но ничего не говорит. — Нет, серьёзно, ты встречался с Веросикой Мэйдей? Я не понимаю, что в тебе вообще демоны находят, какого хуя?! Столас вежливо откашливается, вкладывает закладку на нужную страницу и закрывает книгу, осторожно отправив её окутывающей синеватой дымкой магии на край стола. — Кхм, родная, это не совсем... — Моя природная харизма и сексуальное распиздяйство, — Блиц самодовольно подмигивает, и, хорошо, допустим, Октавия может признать, что изредка, только изредка, его комментарии могут казаться забавными. — Мне звонить или нет? — Стоп, стоп, давайте сначала рассмотрим вопрос детальнее, — вмешивается Столас, сбрасывая чужие руки со своего лица. С каждым словом количество жестикуляции растёт, что происходит всегда, когда он начинает волноваться. Если в добавок вырвутся парочку неконтролируемых совиных звуков, мешающих свободно говорить, то Блиц может бежать расчехлять успокоительные в скудной запылившейся аптечке. Или бутылку бухла, что, в целом, синонимы. — Концерты зачастую не совсем безопасные, особенно у популярных артистов, особенно инкубов и суккубов. Я не уверен, что отпускать её в такое место... Речь Столаса беспардонно перерывается сразу двумя страдальческими стонами, слившимися в унисон. — Папа! — возмущённо вскрикивает Октавия, раздражённо сводя брови к переносице. — Я не ребёнок, я уже... — Тормози, объебаться какая взрослая блоха, я разберусь, — прерывает начавшуюся было тираду Блиц, выставив вперёд ладонь, и обходит кресло так, чтобы стоять перед Столасом лицом к лицу. Красные, с белоснежными ожогами, горячие ладони накрывают изящные тонкие пальцы, ласково поглаживают, растирают, и, судя по мелким распушившимся пёрышкам на горле, он шагает в правильном направлении. Столас замолкает окончательно, обращаясь в слух — вдоль позвоночника проносится волна мягкого тепла, смывающая остатки нервозности. — Столс, ты ей посрать не даёшь без участия папочки. Ты же ебучая сова, а не курочка-наседка, сечёшь? Будь проще. — Но, Блиц... — Девчонка надрала зад мудаку-брату твоей бывшей, она разберётся, в случае чего. Вы ёбаная Гоэтия или, нахуй, кто? Да и это просто концерт, Христос на палке, не наводь кипишь. Столас стискивает руки Блица крепче, взгляд красных глаз становится серьёзнее и глубже, проникновенее — что, разумеется, спокойно принимают и выдерживают. Порой создаётся впечатление, словно между ними материализуется какое-то личное поле, окутывающее целиком, укрывающее от внешнего мира. Возможно, пока Блиц вечно говорил весьма противоречивые вещи и не мог открыться до конца, Столас учился. Учился улавливать малейшие знаки, сигналы и намёки, филигранно отделял наигранное от действительного и наоборот, изучая Блица с внимательностью ювелира. В такие моменты Октавия чувствует себя неуютно, некомфортно, как то, что не должно находиться поблизости, и в то же время, это так завораживающе поразительно. Кажется, будто между ними происходят понятные одним им диалоги исключительно глазами, касаниями, мимикой, будто разделяют мысли на двоих, не произнося ни слова. Никогда ещё Октавия не встречала ничего подобного — и даже дышать излишне громко неправильно, нет никакого желания их отвлекать. Спустя несколько длинных секунд игр в гляделки, Столас, в конце концов, обречённо выдыхает, сдаваясь: — Хорошо, хорошо... Можешь пойти на концерт, Вия. Блиц вовремя отшатывается назад, прежде чем Октавия от переполняющих эмоций набросится на Столаса с объятиями, обвивая руками его шею. Как бы она не старалась доказать всем подряд, что уже достаточно самостоятельная и взрослая, никак не способна заставить себя отказаться от всяких нежностей с отцом. В объятиях Столаса она чувствует себя маленькой девочкой, снова совсем малышкой, плачущей в кровати по ночам от кошмаров, и тут с родными тёплыми руками забывает обо всех бедах, почти физически ощущая защищающую её каменную стену. И это не отталкивает, это не постыдно. — Ты самый лучший, пап! — щебечет Октавия, счастливо зажмурившись от звука мягкого-мягкого совиного смеха над своей макушкой, а через мгновение открывает глаза и негромко добавляет: — Спасибо, Блиц. Блиц снова подмигивает в привычной дурацкой манере, наверное, считая, что в такие моменты выглядит ебать как круто — и да, может быть, всего на пару процентов так и есть — и не менее пафосно отводит два пальца от виска. Ничто из этого не отменяет того факта, что Блиц внезапно встал на её сторону, помог убедить Столаса расслабиться, дать дочери больше свободы, и теперь собирается достать билет на концерт популярной певицы. Октавия думает, что не такой уж Блиц и придурок. — Вы тут о... О концертах говорите? — высовывается Луна из дверного проёма своей комнаты, придерживаясь пальцами за косяк. Пушистый хвост за спиной нетерпеливо покачивается, выдавая истинное настроение с лихвой. Блиц почёсывает затылок и вновь смотрит на Октавию, всё ещё не отлипающую от Столаса, который поглаживает её по голове. — Ты же не будешь против с Луни сходить, да? Вы же кореша, все дела. — Было бы корректнее сказать «подруги», милый. — Одна хуйня. Блиц небрежно отмахивается, а Столас опять посмеивается, переполняясь немыслимой нежностью. Вероятно, вот она, любовь. Когда один творит и говорит объективную хуйню, но второй при этом пялится на него так, будто это весь мир проебался и ничего не смыслит в юморе. — Вообще, ну... Наверное, мы бы могли пойти, типа, ну... — Октавия поправляет волосы и нервно отводит взгляд в сторону, теперь уж избегая зрительного контакта со всеми сразу. — Все вместе? — Круто, я захвачу пиво, — ухмыляется Луна, полностью выходя из комнаты. Они с Блицем заговорщецки переглядываются, стиснув кулаки, и несдержанно, громко, с абсолютным кровожадным восторгом принимаются ликовать: — Семейная пьянка! Семейная пьянка! Вероятно, вот она, семья. Настоящая, слаженная, где никто не орёт друг на друга изо дня в день, где от мрачного витающего напряжения протухшим кажется и воздух. Где вот эта обескураживающая нежность между родителями чувствуется почти физически, словно какой-нибудь тёплый пушистый купол, накрывающий всю квартиру. Такой семье Октавия сама хочет постараться пойти навстречу. Столас обнимает дочь крепче и, растроганный донельзя, ласково шепчет: — Я так горжусь тобой, моя смелая звёздочка. — Люблю тебя, пап, — отвечает сипло Октавия и в её голосе почти слышатся наворачивающиеся слёзы.

×{•}×

Столас так красив, что за него можно сдохнуть — или убить, тут уж смотреть по обстоятельствам. Эта облегающая водолазка без рукавов, эти конченые чёрные штаны, эта одна серьга в виде полумесяца — трижды пиздец. Блиц рефлекторно проводит пальцами по подбородку, проверяя на наличие стекающей изо рта слюны, и мысленно прикидывает, насколько им близко до аварии. Машина стоит в небольшой образовавшейся пробке, и в обычное время он бы непременно орал благими матами на всю трассу, проклиная каждого обмудка, решившего сегодня поднять свой жирный зад с дивана и выехать из дома, однако Столас, расслабленно сидящий рядом на переднем сиденье, Столас, подпирающий голову с присущей ему грациозностью, Столас в сраных облегающих вещах, действует на него, как укол морфия с нехилой такой дозой, где до отметки «откинуться нахуй» пару неосторожных вдохов. Вдох и сдох, сука, тупейшая ересь. Не время и не место тянутся за поцелуем и вдавливать в обивку кресла — сзади сидят дети, спереди машины скоро двинутся дальше, да и на концерт опаздывать дерьмово даже для него, еле за билеты договорился, но иррационально хочется до ломающихся в крепком бесовском теле костей. — Что-то не так, милый? — любопытствует Столас и легко улыбается, будто не боится никаких аварий, будто не совиная у него задница, а кошачья — ну, та, где девять жизней и прочая херь. Блиц облизывает верхнюю губу, высунув раздвоенный язык, и ничего не отвечает. Он упустил, пожалуй, момент, когда его милый до сахарного скрипа на зубах Столас, в прошлом жутко нервничающий от своих любовных порывов и боящийся спугнуть, теперь стал с невинным личиком над ним откровенно издеваться, ничуть не стесняясь пользоваться положением. Самое худшее, что это не бесит, а заводит — хвост, предатель, лупит концом по дверце тачки не хуже восторженной псины. Гадство. Он вздрагивает, когда слышит гудок чужой машины и недовольное рычание Луны, и только тогда жмёт на газ, игнорируя тот факт, что в глотке неожиданно пересохло. Здание клуба яркое и безвкусное до опездения — всё в стиле сучки Мэйдей. Неоновая розово-фиолетовая подсветка, крутящийся дискошар, полураздетые инкубы и суккубы в латексе, бегающие туда-сюда, видать, в качестве персонала. Сцена, к которой они успешно пробираются, усыпана лампочками, музыка долбит так, что в обыденные дни появилось бы желание раздробить череп об стену, куча демонов в тупом мерче только токсичный кислород зря растрачивает, но у концертов есть особая магия и свой шарм, потому девочкам, вроде как, всё нравится. Октавия с такими огромными сияющими глазами осматривается вокруг, будто никогда в жизни в люди нормально не выбиралась. А Столас, дылда хуева, выделяется из толпы, сверкая серебряной серьгой в виде полумесяца, и уже привлекает какого-то беса — хвост Блица мигом обвивается вокруг тонкой талии и тянет ближе, уводя от нежелательного внимания. — Тронешь — челюсть сломаю, пидрила, — едко выплёвывает Блиц незнакомцу, поправив кожанку с шипами на своих плечах, и спешит подойти к детям, утягивая Столаса с собой за руку. — Ты такой... Милый, Блици, — хихикает Столас, лукаво прищурившись. — Нехуй катить к моему бойфренду. Осторожно, злая собака, блять. Столас смеётся чуть громче, и Блицу кажется, что весь вспыхнувший гнев в желудке впитывается в возникшие комья сладкой ваты. Блиц доверяет ему безоговорочно, но гадкая неуверенность в себе иглой ревности вгоняется под кожу, и её не вычленить так просто — и Столас льнёт к нему так, словно у него не исколотые запястья в блядских синяках, а белые ангельские крылья вместо рук. — Свет мой, пойдём, — мягко тянет Столас за ладонь, сплетая их пальцы в замок, и от звука родного голоса вся закипающая внутри агрессия бесследно тает за считанные секунды. Если бы Блиц недостаточно хорошо знал его, то подумал бы, что Столас использует на нём какую-то незаметную магию, колдун ебучий. Октавия возбуждённо подпрыгивает и кричит вместе со всеми, стоит на сцене появиться Веросике Мэйдей собственной персоной, в высоченных сапогах на каблуке, которым при желании можно выдавить кому-нибудь глаз. Луна вдруг усмехается и наклоняется ниже, подсаживая худощавую Октавию себе на плечи, чтобы угол обзора был получше, и попутно разгоняет снующих вокруг демонов хвостом. Веросика подмигивает и посылает им воздушный поцелуй. Блицу никогда не нравились песни Веросики, зато в интрижке с ней научился мастерски пиздеть об обратном, и, в общем-то, танцевать под них захочет разве что зелёный тинейджер или тупой долбоёб без вкуса. Первую категорию он создал специально для их дочерей, во вторую же, по его единственно верному мнению, входят все остальные. Столас не выглядит довольным происходящим, кажется, что шумные места с кучей демонов вообще не его, и тем не менее, хотя бы заинтересованным. — Потанцуем, птичка? — усмехается Блиц, устраивая ладони на тощих бёдрах, плотно обтянутых тканью этих ебливых штанов. Справедливости ради, ноги одна из самых адекватных частей тела у Столаса на фоне всего остального, адски худющего и костлявого, но это не делает его менее тонким. Выглядит таким хрупким, будто одно прикосновение Блица способно сломать пополам. Блиц прекрасно знает, что это не так, что Столас сильнее него и любого из его окружения в десятки раз. И также соврёт, если скажет, что телосложение Столаса ему не нравится. Нравится, пока тот питается нормально и действительно такой конституции по природе своей. Нравится, пока это Столас. Сука, ему в целом нравится весь Столас. Как же он крупно влип, с ума сойти. — Я не совсем понимаю, как... — Отключи свои ебейше пиздатые мозги хоть на минутку. Здесь не надо понимать, просто вертись под музыку, как долбоёб, все так делают. — Я говорил, что обожаю твои... М, формулировки? — Можешь повторять почаще, поверь, мне не надоест, — Блиц растягивает губы в широкой хитрой улыбке, обнажая ряд острых зубов, и резко перехватывает Столаса за талию, отклоняя назад и цепляя второй рукой под бедром. Столас удивлённо моргает, по инерции вцепившись в его плечо, после чего смеётся со своим этим очаровательным совиным акцентом, и Блиц наклоняется, дабы своровать у него поцелуй. Приятное мычание теряется между губ, чужие ласковые пальцы ведут вдоль шеи, затылка, вынуждая шипы на спине встать дыбом, и для надёжности хватаются за один из массивных рогов. Каждая клеточка тела взрывается фейерверком, дискошар и ёбаные лампочки вдоль сцены менее яркие, чем то, что происходит в его организме. Вены устроили бунт и вместо крови начали качать в сердце дурь, иначе Блиц не может никак логически объяснить, почему ему сейчас настолько, блять, хорошо. Луна оперативно достаёт телефон и с лёгкой улыбкой фотографирует замеченную картину, пока Октавия на её плечах, совсем ничего не улавливая, радостно вскидывает руки вверх. С каждым днём почему-то всё больше крепнет убеждение, что пополнение в семье было к лучшему, причём для всех. Когда основная программа концерта подходит к концу, Блиц просит немного подождать и с ловкостью наёмного убийцы маневрирует между демонами к уходящей со сцены Веросике. По пути проклинает собственное происхождение импа с обосраться какими неудобными короткими ногами, останавливаясь перед дверью в гримёрку. На него безразлично смотрит крупный инкуб, выгнув бровь. — Блицо, так? Вас ожидают, — сообщает он, отступая от входа и жестом приглашая внутрь. — «О» не произносится, хуесос, — бурчит Блиц, раздражённо скрипнув зубами, и ступает в гримёрку, скорее из ребяческой вредности шумно захлопнув дверь. Веросика сидит перед туалетным столиком, устало вытянув ноющие стройные ноги, и поднимает на него глаза, ничуть не удивившись. По телефону ещё всё обсудили, никаких сюрпризов и импровизации. — Привет, Вер. Чё как? — Ты зашёл спросить, как у меня дела? Она, несколько вымотанная после насыщенного концерта, предпочитает сразу перейти к делу, и Блиц не собирается тянуть — по крайней мере, ему реально плевать на формальности. — Я заведу сюда своих, как и договаривались, но сначала... Мне, как бы... Нужна маленькая услуга, — Блиц криво усмехается и сводит указательный палец к большому, намекая на мизерные размеры проблемы. — Девочки, жопу ставлю, будут интересоваться нашими мутками в прошлом, так что ты можешь не рассказывать о том, что я сделал и как всё закончилось? Напизди что-нибудь, тебе не долго, или в общих чертах там опиши, или только хорошее упоминай. Луни в курсе, что я хуйло, но Вия... Она только начала меня принимать и неплохо ко мне относиться, я не хочу сразу это просрать. Она пока не готова. Да и Столас загоняться будет, если наш прогресс откатиться обратно на днище. Веросика вскидывает брови, напряжённо выпрямляясь на высоком кресле на колёсиках, и постукивает кончиками длинных ногтей по туалетному столику. Блики от автоматических лампочек переливаются на ярко-малиновом маникюре, пряди волос, связанных в высокий хвост, от пота липнут к вискам. Она не впервые видит Блица в потерянном, странно искреннем состоянии, но впервые сталкивается с тем, чтобы тот пытался что-то нормально просить — и это вгоняет в ступор похлеще извращённых дрочеров на концерте. Гордый, самовлюблённый, эгоистичный уёбок пялится на неё большими глазами и от нервов неловко топчется на месте. И, возможно, совсем чуть-чуть, Веросика испытывает неясное тепло в груди за то, что слова Блица о желании измениться оказались правдой. После вечеринки бывших они пересекались, поддерживали непривычный для них контакт без подтекста взаимной ненависти, Веросика даже присылала ему корзинку сладостей после суда с вложенной открыткой «Знала, что такой изворотливый сучара не сдохнет». И всё равно замечать метаморфозы в реальном времени неожиданно здорово. — О, так ты беспокоишься за своё честное имя? Совесть в очке заиграла? Не смеши меня, когда это правда тебе глаза резала? — Слушай, я мудак, окей? Конченый, блять, мудозвон, который нихуя не заслуживает нормальной счастливой семьи и тем более такого, как он. Столас... Он, сука, одно из лучших, что случалось со мной в жизни, и я не могу проебать всё, понимаешь? Не снова, — Блиц срывается, складывая ладони вместе в знаке мольбы, и без того хрупкая маска самоуверенности трескается, разбиваясь вдребезги. Веросика, стоит отдать должное, всегда была хорошим слушателем и, как бы не старалась строить из себя ту ещё проблемную пиздень, не относилась по-настоящему на похуй к окружающим. — Я знаю, что не заслуживаю его вообще, но раз уж он какого-то хера выбрал меня, то я сделаю всё, чтобы не расстраивать его. И свою новую семью в том числе. Пожалуйста, Вер. Подсоби мне, я... Я очень тебя прошу. — Ладно. Ладно. Я же не такая сука, как ты, чтобы портить другим жизнь, да? — невесело фыркает Веросика и отводит взгляд, через мгновение тяжело вздыхая. — Несмотря на всё, что было, между нами и в принципе... Я желаю вам удачи. Столас такой, знаешь, хороший до тошноты, поэтому не удивительно, что в итоге ты впустил его в свою чёрствую ржавую херовину или что ты там называешь сердцем. — Спасибо, Вер. Правда, ты... Заебенная, в общем, — выдыхает Блиц, облегчённо потирая переносицу, точно с плеч упал невероятно тяжёлый груз. Веросика мягко усмехается. — Ага, я знаю, птицеёбка. Сопли подбери и заводи своих, дам пару автографов вне очереди, так уж и быть. — Дуй в хуй. Блиц показывает средний палец, но при этом широко улыбается и выскальзывает за дверь, чтобы пригласить семейство повстречаться со звездой.