О семейных ценностях

Жёсткий запах гари забивается в ноздри, оседает пеплом в лёгких, невидимыми осколками царапает глотку, жжёт, словно целый пакетик дури, высыпанный за один заход. Небо лижут языки пламени, зелёные-зелёные, яркие донельзя, отливающие бликами на то, что успело уцелеть в этой суматохе; лижут небо и жадно поедают шатёр цирка, сжигая дотла цветастую плотную ткань. Маленький красный черепок звенит в ладони, ударяясь о подрагивающие пальцы, и одна часть лица нещадно печёт. Блиц может поклясться, что чувствует вонь горелой плоти, и совершенно не обращает на это внимания. — Мама! М-мама, мамочка! — истошный крик рвётся из саднящего горла, прерываемый периодически кашлем, жгучие слёзы омывают щёки, заражают блядским жжением глаза — всё вокруг становится сплошным жаром, сплошной болью, которую невозможно заткнуть и успокоить. Блиц запрокидывает голову назад и кричит так, что сам пугается этих жалких, пробирающих до мурашек звуков, а затем поворачивает голову и видит другое лицо, с налипшей пылью, смолью, грязью, искривлённое безостановочными рыданиями. — Физз! — он подрывается с места, распахнув глаза, дикий страх, скреплённый с накрывающей паникой, впивается когтями в тело, в те части, где особенно горячо и больно. Оно, тварь, раздирает на кусочки, не щадит ни сантиметра, поглощая, уничтожая. Горящий цирк становится его погребением, его могилой, и Физзароли под обломками неподалёку — вернее, то, что от него вообще осталось — выводится буквами на холодной каменной плите, рубином глаз переливается на табличке гроба. Блиц будто тонет в глубокой вязкой тине, чернющей и непроглядной, болтается в ней, активно перебирает руками и ногами, но в конце концов уходит на дно — и, может, к лучшему оно. Конечности Физзу не вернуть, маму не оживить, доверие сестры-близница разбито вдребезги и воткнуто в почему-то ещё функционирующую грудную клетку. Цирк, их дом, вся их жизнь, их мечты и амбиции — всё поглощается пламенем. Не правильно ли сделать шаг, выбраться из этой дряни, обволакивающей его со всех сторон, и пойти навстречу пламени, навстречу тому, что он несомненно заслужил за всё произошедшее? Разве какие-то ожоги и бесконечная ненависть к себе — достойная цена? Блиц моргает и перед ним неожиданно возникает грязный приют, с ржавыми корявыми клетками, прутьями, не лучше тюрьмы. Тина исчезает, словно никогда и не существовало её. — Луни? — шепчет Блиц и ругается про себя: сколько вообще он имён произнёс за последнее время? Бесконечно зовёт кого-то по одинаковому сценарию, прям обхохочешься. Внезапно из темноты клетки выныривает озлобленная морда гончей, скалящей зубы и яростно сверкающей глазами. — Луни! — облегчённо выдыхает Блиц и бросается к прутьями, крепко впиваясь в них ладонями. — Эй, ты что здесь делаешь вообще? Вылезай, блять, ты не представляешь, что я... — Заткнись! — рявкает Луна, бросаясь вперёд с неукротимым животным гневом. — Ты, ёбаный кусок дерьма, нихуя мне не отец, понятно?! Да я лучше останусь здесь, чем пойду с таким мудаком, как ты! Ты никому, сука, не нужен, тем более мне! Блиц дёргается, отступает назад, точно от сильного удара, и тут же протягивает руку, силясь вернуться обратно, достучаться, поговорить. Это его дочь, он не позволит отнять её. — Луни, ты... И его протянутая ладонь растворяется в сгущающихся мрачных красках питомника. Блиц вновь заторможено моргает и видит Столаса. Прекрасного изящного Столаса, в своей утончённой одежде, с величественной накидкой, дурацкой, но удивительно идущей ему шляпой. Столаса, стоящего на заднем дворе своего роскошного особняка, презрительно щурящего четыре пары глаз. Резкое тепло вспыхивает в грудной клетке и мигом тяжестью холода скатывается в желудок. Тем не менее, облегчённая улыбка трогает губы, кипяток разливается по венам, что раньше было неудобно и неправильно, но к этому моменту стало вполне привычно. — Столс, чёрт, — тихо выдыхает Блиц и крепко обнимает двумя руками талию Столаса, поднимаясь на носочки и притираясь щекой к его торсу. Столас, однако, грубо отталкивает подальше, брезгливо отряхивая одежды от невидимой грязи, и Блицу кажется, что прямо сейчас из грудной клетки тупым ножом вырезают сердце. — Что...? — А чего ты ожидал, Блиц-и-и? — протягивает Столас с нескрываемым отвращением, скрестив тонкие руки на груди. — Считаешь, я вечно буду терпеть тебя? Сколько ещё боли ты планируешь принести тем, кому на тебя не плевать, прежде чем они сломаются окончательно и пожалеют о встрече с тобой? Сколько ещё будешь отталкивать и отгораживаться, внутренне надеясь, что они не отвернутся и примут тебя, эгоистичного уёбка, обратно? Ты не заслуживаешь любви, ни моей, ни чьей-либо ещё. Во всём виноват ты и только ты. Слышишь, Блиц? Ты грёбаное ничтожество! Блиц! Блиц! Блиц! — Блиц, милый, ты слышишь? Ласковый обеспокоенный голос выдёргивает из цепких лап кошмара, и Блиц только теперь замечает, насколько вспотел. Картинка останавливается, давая возможность рассмотреть спальню в его квартире. Их спальню, с тех пор, как Столас переехал к нему. Столас, смотрящий на него большими алыми глазами с загоревшимися белыми зрачками, с пушистыми небрежными после сна перьями. Блиц хрипло выдыхает и облизывает губы, ощущая солёный вкус слёз, беспрерывно катящихся с глаз. — О Люцифер, тебе приснился кошмар? — негромко спрашивает Столас, нежно поглаживая Блица по щеке. Плохо соображающая голова потихоньку подкидывает ясность: их спальня, их постель, Столас в домашнем бордовом халате, лежащий совсем рядом. Липнущая к спине от пота майка, судорожно бьющееся сердце как бонус к акции, от которой невозможно отказаться. Блиц задыхается и вцепляется в тело Столаса всеми конечностями, обвивая хвостом ногу. — Там... Это... Сука, пиздец, ёбаный пиздец... Сначала там... Мама, Физз, потом... Потом Луна, она... И ты, даже ты, блять... — сбивчиво тараторит Блиц, зарываясь мокрым лицом в длинную шею с мелкими пышными пёрышками. — Чш-ш, свет мой, это сон. Омерзительный сон, не имеющий ничего общего с действительностью, — Столас мигом прижимается максимально близко, стараясь успокоить теплом своего тела, кончиками пальцев мягко проглаживает линию позвоночника, там, где тёмные гладкие шипы от прикосновений становятся дыбом. Блицу всегда нравилось, когда Столас начинал гладить его спину, немного разминать подушечками, обходя шипы, пускай никогда не признавал вслух. — Я... Я не знаю, Столс... Что если... Если это правда? — сипло шепчет Блиц, жмурясь практически до дискомфорта. — Я не совсем понимаю, о чём ты, однако я абсолютно убеждён, что это не имеет ничего общего с действительностью, — повторяет Столас, притираясь щекой к одному из массивных рогов, целует в макушку, желая сделать всё, чтобы Блиц почувствовал себя в безопасности. Ранее ему не доводилось заставать подобные истерики прямо во сне, лёжа в их кровати, и тем не менее, он безгранично хочет стать для Блица островком безопасности в такие моменты, хоть и мозг, едва пробудившийся, не особо функционирует. Это рвение скорее инстинктивное, автоматическое, как рефлекс оберегать близкого демона, члена семьи. — Хочешь, я воспользуюсь... — Нет. Нет, всё... Всё нормально, окей? Со мной всё... Нормально. Пройдёт. Блиц всегда был таким упёртым, стремящимся к самостоятельности. В какой-то степени, данное качество восхищало, но вызывало неудобства, причём для обеих сторон. Блиц всегда оставался один во время своих кошмаров, зарывался в подушку и одеяло с головой, кусал наволочку, сдерживая рыдания, чтобы не прослыть в собственном же сознании слабым жалким идиотом ещё сильнее, в последствии в добавок, чтобы не разбудить Луну. Блиц выстраивал стены и оставался наедине со страхами и паникой, глотая раздирающую боль вместе с солёными мерзкими слезами. Никто не гладил по спине, не шептал дурацкие отрезвляющие вещи, не притягивал к себе в объятия — справедливости ради, Блиц сам никому не позволял, и теперь, когда открылся, когда пустил Столаса в свою квартиру, спальню, кровать и сердце, это ощущается непривычно и в то же время дико особенно. Столас собирается ответить, как вдруг из-за стены раздаётся приглушённое: — Хватит пиздеть посреди ночи! Вы там ебётесь или что?! — рычит сонная Луна из соседней комнаты, откуда также слышится возмущённый совиный звук Октавии, спящей там же за неимением места в квартире. — Ох, простите, простите! Это я неудачно повернулся и ударился, вот и... Спите дальше, не переживайте. Столас повышает тон, приподнимая голову, его глаза с уже потухшими зрачками ярко светятся в полумраке комнаты. Из-за стены доносится еле разборчивое «с вами тут уснёшь, сука», кажется, от Октавии, на что Столас хмурится, почти смирившись. В разговорах с Блицем путём сложнейшей демократии и попыток в компромиссы они вывели правило для дома: девочкам матерится можно, только не за семейными трапезами и желательно не в присутствии Столаса. Последний пункт Луна стратегически игнорирует в большинстве случаев. Пытаясь решить, что делать в сложившейся ситуации, Столас прибегает к тому способу, с помощью которого разбирается с проблемами в жизни. — Ночь укрывает, ярко звёзды горят... От тебя одного ничего не таят... — мягко начинает напевать, поглаживая Блица по спине и второй рукой у основания рогов, вдоль затылка, нежно водя подушечками пальцев. Откуда-то снизу доносится довольное тихое урчание, заставляющее пёрышки на горле чуть распушиться. Блиц хрупко выдыхает и растворяется в мелодичном голосе Столаса, наслаждаясь теплом, окутывающим с ног до головы. Он и глаза закатывал, и бурчал, и скептически фыркал на странную привычку Столаса петь в любой непонятной ситуации, однако в тайне Блиц обожает его голос — в принципе в любом проявлении, но блядское пение. Столас хорош во многих вещах, и в этом в том числе. При таком раскладе Блиц искренне не понимает по сей день, что такого в нём нашёл Столас, почему влюбился, почему обратил своё сногсшибательное королевское внимание на такого, как он, безродного бесталанного беса с, разве что, неплохой смекалкой и умением разрубать смертных на части — не понимает и благодарит судьбу за то, что это произошло. Раньше Блиц зацикливался на мысли «он заслуживает куда лучше, чем я», и по-прежнему придерживается такого мнения, но теперь с примесью «даже если так, спасибо, что это я». Эгоистично до пизды, но Блиц никогда и не называл себя хорошим. — Погоди же, постой, дай увидеть лицо... Ведь я буду с тобой, несмотря ни на что... — Столас наново прислоняется щекой к рогу Блица, слабо потираясь. — Закрывай же глаза, выдыхай и засыпай... За твоё благополучье уничтожил бы и Рай... — Прямо Рай? — сонно хихикает Блиц. Столас улыбается и продолжает: — Засыпай, а я останусь охранять сна след, — голос постепенно окончательно затихает, превращаясь в шёпот. — Ты милый мой бес и души моей свет. В конце концов, в тишине комнаты звучит характерное сопение, и, Столас может поклясться, что никакого шума за стеной тоже больше нет.