О семейных ценностях

Огромной любовью Столаса, кажется, можно укрыть весь Ад, но иногда случается так, что между ними — хлопающая дверь, сбегающая на работу Луна, вместе с Октавией, потому что дети не желают оставаться дома в подобной обстановке, и Блиц, сгоняющий раздражение за убийствами смертных. А перед этим громкое: — Простите, Ваше, сука, Высочество, что не соответствуем вашим ебанутым ожиданиям! И не менее недовольное: — Мне не нравится твой тон, ты когда-нибудь пробовал общаться не ором?! А ещё, пожалуй, взаимное: — Иди нахер! И снова громкий хлопок двери, спальни и входной, ругань себе под нос, а потом липкое тошнотворное ощущение, преследующее весь день, из-за чего Столас по рассеянности поливает один и тот же цветок на балконе второй раз, Блиц с первого не попадает в голову одному надоедливому человеческому уёбку. Особенно писклявый сегодня голос Мокси, который: «Сэр, с вами всё в порядке? Вы обычно столько не мажете». И не объяснишь же ему, долбоёбу простодушному, что в башке с самого утра сплошной бардак. Особенно монотонный и унылый голос телеведущей из телевизора, и всё, что остаётся Столасу, за неимением других дел — потянуться и выключить, чтобы следом бесцельно смотреть в потолок. И думать, думать, думать, что Столасу делать в целом зачастую противопоказанно, особенно в те времена, когда сидел на антидепрессантах. Блиц не пойдёт мириться первым, во всяком случае, точно не на этом этапе. Он старается больше разговаривать о своих чувствах и быть более понимающим, и Столас это знает и ценит безусловно, но ему всё ещё довольно проблематично выражать, идти на уступки, притаптывать мнимую гордость, взрощенную годами. Столас лежит на диване, поглядывает на плюшевую игрушку лошадки и думает, что пустяковая ссора-то была, даже не может вспомнить, с чего всё началось. И встаёт очевидный вопрос: неужели они настолько тупые? Ближе к вечеру Столас вяло поднимается с дивана, отдёргивая низ домашней футболки, небрежно свисающей с худого плеча, и плетётся на кухню. Бекон, не вызывающий аппетита, поджаривается на сковороде, сочное мясо покрывается карамельной корочкой. Щелчок двери, звон ключей, брошенных на тумбочку, глухое приземление плаща туда же — Блиц возвращается с задания, металлический запах крови шлейфом тянется за ним, разбавляя запах еды, застывший в кухне. Столас отпивает остывший терпкий чай, а на языке расползается вкус тоски и разочарования. Пустое игнорирование режет ножом по сердцу, сжавшемуся ледяными тисками в груди. Раскалённое масло из сковороды каплями падает на руку, заставляя дёрнуться и тихо прошипеть. Блиц бросает на него короткий взгляд, поджимает губы, по-прежнему ничего не говоря, и лениво приземляется на диван. Миг беспокойства на чужом лице заставляет Столаса чувствовать себя безнадёжно-влюблённым. Он выключает огонь на плите, аккуратно подкрадываясь к дивану, и соскальзывает рядом, подвинув игрушку пони в другой конец. Блиц, жутко старающийся ради него и их отношений, пока не пойдёт мириться первым, и нельзя от него требовать выше его сил на данный момент, потому мириться идёт Столас. В конце концов, у него физически не получается злиться на любимого беса дольше первых пяти минут после ссоры. Задушенное лапами жгучей любви эго плачет в углу. — Прости меня, милый, — выдыхает Столас и двигается ещё ближе, обнимая двумя руками за талию, нежно целуя красную щёку. Блиц что-то едва разборчиво бурчит и отворачивается, однако не сильно, не пробуя всерьёз увернуться от прикосновения, и Столасу приходится старательно подавлять рвущуюся улыбку. Вместо этого ведёт поцелуями вдоль линии челюсти, поднимая ласково поглаживающую ладонь вдоль крепкой груди, обтянутой рабочей бордовой водолазкой, проводит кончиками длинных пальцев по шее, обнимая другую часть лица, белоснежную поверхность ожогов. — Ты ведь не злишься на меня? — щебечет Столас, сверкая прищуренными алыми глазами, прощупывая почву, чувствуя, что почти добрался до заветной награды. Слишком уж хорошо у него получается растапливать ледяные стены вокруг бесовского сердца, Блиц совсем потерял хватку. — Отъебись, — в ответ довольное мычание и яркий вспыхнувший румянец на лице. — Отъебать меня может только мой мужчина. Столас лукаво улыбается, легко прислонившись своим лбом к чужому. Несколько секунд они смотрят друг на друга, буквально пожирают скучающими голодными взглядами, и внезапно глупо смеются, сцепив пальцы рук в плотный замок. — Я очень люблю тебя, Блици, — шепчет Столас, и даже дурацкое прозвище Блиц ему прощает — вообще всё-всё, лишь бы продолжал вот так улыбаться ему, касаться своими ужасно нежными руками, целовать и очаровательно смеяться с характерными совиными звуками. И слова любви его, неизменно искренние, сердечные и открытые, царапают душу, вгрызаются в неё, вынуждая пульс значительно подскочить. Блиц, в прошлом считающий, что любить разучился, что нежность проявлять ни к кому, за исключением приёмной дочери, не собирается, сейчас смотрит так, будто окружающий мир молниеносно превратился в бессмысленный пепел и Столас — единственное значимое, что в нём осталось. Возможно, Блиц теряет хватку, да и хрен бы с ней.