Horror set

Осенний Токио заливало дождями уже целый месяц, и город медленно погружался на дно свинцового океана, где угасала и без того хрупкая надежда. Улицы становились зеркалами, отражающими не просто тусклый свет фонарей и смазанные силуэты прохожих, а нечто большее — саму суть этого места, где непогода приходила не только с небес, но и из самых тёмных уголков иного мира, просачиваясь в реальность через трещины в асфальте и человеческие души. Казалось, у целого города нашлось бы пристанище для каждого. Прохладные офисы, уютные кафе на окраинах, собственные квартиры — бежать, если подумать, было куда. Вот только с собой прихватишь всё ту же старую тоску, тот же ком в горле, что не становится меньше от смены декораций. Весь Токио был одним большим убежищем от непогоды, но ни один уголок в нём не давал защиты от самого себя — от призраков, что мы носим внутри… Япония и впрямь никогда не пахла такой сыростью: воздух был тяжёлым, насыщенным терпкостью и едва уловимой горечью пожухлой листвы. Поговаривали, что осень здесь была пропитана не только влагой, но и чем-то потусторонним. Мифы о призраках, прячущихся в тени старых обшарпанных построек, витали среди местных. Но для Ким Сокджина эти разговоры были чушью, проявлением страха перед тем, что было непонятно и попросту неестественно. Бояться следовало не придуманных псевдобогов. Бояться следовало лишь одного — памяти, которую, хоть убей, так легко не искоренить из своей подкорки. Иногда ему казалось, что это не он заливает в себя поганую водку, а что это сам проклятый мегаполис, все эти идиоты с их нелепыми мифами и легендами, впрыскивают внутрь яд. Они сидели на углах, завуалированные серой дождевой пеленой, и обсуждали, как сезонные ливни приносят с собой нечто «незримое».       «Подарки из других миров», — твердили они. И мысли о том, что какой-нибудь призрак и вправду мог бы вернуть ему утраченное счастье, становились всё навязчивее. Если уж чудеса возможны — по логике этих суеверных бродяг, — то почему Джин не может увидеть её снова? Её улыбку, её глаза, тот самый лунный изгиб шрама на её бедре, изученный им когда-то до мельчайших деталей? Хотя бы на мгновение... Он действительно ужасно желал увидеть её в этой мимолётной тени, рождённой извечными осадками. Мужчина думал об этом, поднимая очередную рюмку, точно отправляя её в бездонную пропасть своего сознания. Может, если пить достаточно долго, из этого алкогольного тумана явится наконец существо и объяснит, почему всё закончилось так несправедливо?.. Но вместо ответов были лишь жжение спирта на языке и знакомая горечь, смешанная с бесконечной пеленой ливня за окном.

***

Оттряхнув куртку от налипшей влаги, Джин зашёл в захолустный бар, пропахший дешёвым алкоголем, едким дымом и какой-то уж слишком тягучей тоской. Заведение было пустовато, лишь несколько теней копошились у столиков, уткнувшись в экраны телефонов. Тусклый свет отбрасывал на стены меланхоличные узоры, но Ким не обращал на это внимания. Он двинулся к стойке и, заприметив на привычном месте силуэт Акиры Сато, беззвучно пристроился рядом. Девушка сидела, укутанная в потрёпанный полосатый шарф — точь-в-точь кокон, в котором она намертво запечатала себя от всего окружающего мира. Почти машинально Джин потянулся было к ней, чтобы обнять, но девушка резко дёрнулась, всем своим видом — от сведённых плеч до потухшего взгляда — выставив незримый барьер. Ким отпрянул, и в ту же секунду девичьи пальцы вцепились в стопку с водкой. Но прежде чем опрокинуть её, Акира с той же автоматической отрешённостью подвинула в сторону Джина пиво — его пиво, которое она по привычке заказывала к его приходу. Этот немой ритуал стал продолжением их тяжёлого молчания, успевшего за целых полгода стать единственной формой их столь «активного» общения. Джин приходил сюда, чтобы утопить своё горе, Акира — чтобы укрыться в своём. И ни тому, ни другому не было дела до пустых слов. — Мне давно следовало сказать тебе об этом, но меня угнетает наше с тобой общение, Джин, — прошептала она в пустоту, облизывая сухие губы, покрывшиеся слоем белёсой корки. — С чего бы это? — мужчина горько усмехнулся, не отрывая взгляда от нетронутого бокала. — Мы же с тобой за всё это время успели лишь представиться друг другу. И всё. О каком «общении» вообще идёт речь? Так оно и было. Между ними не было разговоров. Только молчаливое совместное пьянство, начавшееся после того, как они в первую встречу пробормотали друг другу свои имена. Акира медленно убрала лохматые волосы за уши и повернулась к нему. Её глаза были пустыми и мутными, прямо как у глупого новорождённого котёнка. От неё пахло больницей, потом и затхлостью — Джин поморщился, не в силах скрыть отвращение. — Отец вчера оплатил МРТ, — её голос сорвался на хриплый шёпот, и она глубже зарылась носом в шерстяной шарф, словно точно пытаясь спрятаться от собственных слов. — Подозрения... подтвердились. В голове какая-то ерунда с сосудами, неправильные связи. Вот и получила в награду свою «сверхчувствительность». — Она криво усмехнулась, и в этой улыбке было что-то безвозвратно сломанное. — Видишь ли, я теперь чувствую всё. Слишком «всё»... А от тебя... от тебя исходит такая густая, чёрная энергия, что мне физически нечем дышать. Так что просто прими этот факт. Без лишних вопросов, ладно? Киму бы посмеяться, да смешно не было. От слова совсем. Его, если честно, бесил этот расклад событий — он снова оказывался виноватым в чужих проблемах. Он громко потребовал у бармена стопку водки — не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы утопить в спирту это щемящее чувство вины, навязанное ему в который раз. — Один вопрос, — тихо произнёс он, стараясь сфокусироваться на её лице. — Почему? Девушка лишь невинно пожала плечами, что-то бормоча себе под нос. Это поведение выводило Джина из себя ещё сильнее. — От тебя исходит плохая аура, — наконец выдохнула она, морщась, будто от резкого противного запаха. Ей удалось сказать это почти ровно, вопреки свирепому шторму, крутящемуся у неё в голове. — Аура смерти и тоски. Не зря ты приходишь сюда и напиваешься в стельку. От хорошей жизни в этот бар не приползают… — Она сделала паузу, её взгляд стал остекленевшим, неподвижным, будто она смотрела не на него, а сквозь него. — Эти стены впитывают только тех, кто потерял надежду. Мне и своего дерьма хватает, а тут ты... с лицом мертвеца. Словно призрак, который пришёл напомнить всем, что было и не вернётся. — Она проговорила это на одном дыхании, и от её ледяного, безжизненного тона у мужчины по спине побежали мурашки. — Я не просто чувствую это. Я вижу. За твоей спиной стоит невысокая девушка. Безумно красивая... У неё короткие волосы цвета французской ванили, а на бедре — шрам в форме полумесяца. Она не злится. Она... грустит, что ты здесь, а не с ней. Слова повисли в воздухе, отяжелевшие от немыслимой правды… В ушах поднялся оглушительный звон, вытесняя все звуки бара, а мир перед глазами поплыл и стал выцветать, словно плёнка в старом кинопроекторе, засвеченная чересчур яркой, чудовищной реальностью. Всё внутри Джина сжалось, а потом резко, конвульсивно рванулось — сердце заколотилось, словно грудь пробили невидимым выстрелом. Инстинктивно, почти безотчётно, он с силой ударил ладонью по липкой стойке, и его голос, хриплый и чужой, потребовал у бармена уже не рюмку, а целую бутылку. Пальцы сомкнулись на стеклянной громадине, и лишь её давящая тяжесть в руке казалась теперь единственным якорем, удерживающим его в этом внезапно обезумевшем, распадающемся на части мире… — Откуда?.. — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он сглотнул ком, вставший в горле, пытаясь выдавить хоть что-то, кроме этого леденящего ужаса. Это было невозможно… Этого не мог знать никто! Ни единая живая душа. «Шрам»... Неуловимая деталь, стёртая временем и выпивкой, которую он сам едва помнил. Откуда об этом могла знать простая оборванка, пахнущая нищетой и дешёвым мылом? Если только... она и впрямь не была колдуньей, способной видеть сквозь время и плоть. — Только не говори, что у тебя открылся «третий глаз»... — Меня тошнит от этого ощущения, — согласно кивнула Акира, её пальцы судорожно теребили бахрому шарфа. — Из-за этой... перестройки в голове я стала как открытая рана. Я чувствую не просто эмоции, я пропускаю через себя целые истории. Они впиваются в меня, как занозы. Ловлю всё. А сейчас... Сейчас эта девушка не просто стоит за тобой. Я вижу каждую деталь — как ветер шевелит её волосы, хотя в баре нет сквозняка. Я слышу, как она плачет, хотя здесь абсолютно тихо. Она смотрит на меня. И показывает на дверь... Будто зовёт за собой. — Акира сглотнула, и в её глазах мелькнул не просто испуг, а бездонное, ледяное понимание. — Она показывает мне то же самое, что и ты — дорогу в никуда. Только я... я вижу её чётче. Я всегда вижу конец дороги. Прощай, Джин. Он не нашёл что ответить. Просто пил. Пил, пока бар не поплыл, а голоса не стали отдалённым гулом. Акира встала. Она сняла свой потрёпанный полосатый шарф и аккуратно повесила его на спинку соседнего стула — странный, иррациональный жест, словно она оставляла ему на память часть своей души. Затем развернулась и вышла в дождь, не оглянувшись. Он не стал её удерживать. Ему требовалось осмыслить немыслимое: его незаметная собутыльница, эта тихая тень в углу бара, обладала... чем? Сверхспособностями? Звучало как полный бред. Но та деталь, та метка прошлого, которую она назвала... Неужели этот «бред» был правдой? Акира не появлялась в баре несколько дней. Сначала Джин не придал этому значения — мало ли что. Потом им овладело смутное, гложущее беспокойство. Такое же, как в те дни, когда перестали приходить сообщения от неё. Он пытался напиться до отключки, но тревога пробивалась даже сквозь алкогольный туман. На пятый день в баре его ждал хмурый бармен. — Твоя подружка... Акира Сато, кажется? Её вчера нашли, — мужчина отвёл взгляд, — на Мосту Слёз. Та же история, что и с той твоей... полгода назад. Говорят, некоторые места как магниты притягивают несчастье. «Земля ушла из-под ног» — не метафора, а физическое ощущение ватной слабости, охватившей всё тело в момент этого удара... Внешний шум растворился, сменившись оглушительной тишиной, которую разрывал лишь нарастающий звон в собственных ушах. Джин не помнил, как оказался на улице. Дождь, будто ополчившийся на него лично, хлестал по лицу, смывая бледность ужаса и смешиваясь с солёной влагой в уголках глаз. Он бежал, не чувствуя под собой асфальта, ведомый слепым, животным порывом — ему нужно было оказаться там. На своём личном эшафоте. Под жёлтым светом фонаря мокрые перила блестели, как лезвие. Ни намёка на борьбу, лишь леденящее душу спокойствие... Джин вцепился в металл, и его вывернуло наизнанку — водка, желчь и вся та горечь, что он так долго и тщетно пытался затопить, вырвались наружу. Сначала смерть забрала одну. Теперь — другую. Но то не было слепым роком. Болезнь Акиры Сато, искалечившая сосуды в её голове и подарившая ей проклятый дар, стала фатальной ловушкой. Призрак бывшей девушки Джина нашёл в одинокой затворнице идеального проводника. Она уловила искажённое восприятие Акиры и повела её, как слепую, на этот самый мост, к месту, которого Джин избегал так долго (куда эта новая смерть приковала его навеки). Возлюбленная, изнывая от одиночества, жаждала компании, и Акира с её болезнью стала разменной монетой в этой игре за душу мужчины. Он достал бутылку, сделал глоток, но спирт не притупил боль — он заострил её, проявив картину случившегося, чёткую и режущую, как осколок. Реальность поплыла, став зыбкой, как табачный дым, и сквозь неё он наконец разобрал всю безысходную цепь событий. Только после нескольких часов, проведённых на мосту, Джин увидел... Не два отражения в воде, а одно — своё собственное. Жалкое и пустое. А на его плечах, вцепившись в плоть длинными костлявыми пальцами, висели они обе. Два призрака. Две девушки. Первая — утопившая его в прошлом. Вторая — пронзившая своим проклятым даром настоящее. Осознание накатило на Джина запоздалой и безжалостной волной — он будет возвращаться сюда. Снова и снова. Не для того, чтобы забыть. Не для того, чтобы помнить. Только чтобы видеть. А дождь?.. Дождь будет идти вечно. У Акиры был дар. У Джина не было дара. Зато были ливни, стиравшие границы, и алкоголь, подменявший реальность. Вместе эти компоненты становились ключом, который Ким сам подобрал к двери своего личного ада. Отныне его мир сузился до кокона, сплетённого из призрачных нитей. А он — его вечный страж и единственный пленник.