Волки и Журавли

      После Южного Полюса Зуко читает, как проклятый. Гонит команду вперёд, выслеживает зацепки и направления полёта бизона, и читает, читает, читает…       Он не ожидал, что дядя смог затащить на корабль целую библиотеку. Помимо того, что это было в принципе странно, практически невозможно и чудесно одновременно, это было крайне… неосмотрительно. Корабль мог попасть в стычку или пойти ко дну, и все эти свитки и книги – что с ними? Это уж точно не то, что будут спасать в первую очередь, а другой обычно не случается.       «Ничего страшного, Принц Зуко, это не самые важные документы – так, просто старые сказки…»       Сказки.       «…к тому же для большинства я позаботился о копиях. Вот те, что мы приобретаем в пути… Там попадаются интереснейшие экземпляры, иногда прямо-таки уникальные. Мне повезло пару раз найти печатника в городах для больших трудов, а свитки я переписываю сам, поэтому хотя бы некоторую часть мне удаётся отправить в архив… Конечно, это случается не часто, и, не буду скрывать, мне тревожно за рукописи. Но это ведь лучше, чем не иметь их вовсе! В конце концов, на земле они так же могут быть утеряны, всякое случается. Здесь они хотя бы будут прочитаны перед тем, как пропасть. Иногда всё, что мы можем, кажется малым, но это больше, чем ничто, Принц Зуко».       Сказки.       Зуко продирается сквозь витиеватые и тяжёлые, написанные старым языком заметки очередного напыщенного или слишком увлечённого путешественника, и не может винить никого из тех, кто предпочёл не забивать свою голову.       Как просто жить, если тебе просто показалось, померещилось.       «…особенно осторожным следует быть, будучи пришельцем, коли встретится одинокий волчий след. Не духи хранят Народ Воды, не звери, не люди, но грань меж ними. И остра та грань к тому, кто потревожит её недобро…»       …пока эту голову не оторвут.       Зуко замечал следы и клочки шерсти вокруг их стоянки несколько раз, когда они подходили достаточно близко к Аватару с компанией. Часовые не замечали ничего, но почему-то вздрагивали от тихих ночных звуков и боялись темноты – неожиданно для самих себя. Люди спали нервно, некрепко, муторно. Просыпались и вяло собачились между собой, пока мимо не проходил лейтенант Джи, Зуко или генерал Айро. При первом солдаты замолкали, Зуко провожали хмурыми недовольными взглядами, зато дядю… Генерала Айро, видимо, негласно признали оберегом от злых духов. Пытались обратить на себя его внимание, затянуть в разговор, спросить даже пустякового совета, внимательно слушали, что он рассказывал..., старались уважить.       Зуко отворачивается и позволяет себе короткую перекошенную усмешку, наблюдая за происходящим. Украдкой, так, чтобы никто не увидел. Каждый раз.       Дядя, безусловно, мог бы помочь с духами. Если бы это были духи.       Если бы от них не пахло дымной рыбой, сухими ягодами, мокрым мехом и потом – очень человеческим. Если бы Зуко не находил по утрам мелкие пакостные ловушки и пугалки вокруг лагеря, напоминавшие переделанные охотничьи силки, пусть и с оставленными вокруг звериными следами. Если бы огонь внутри не трещал искрами как раз перед тем, как накатывало смурное мутное ощущение, от которого у всего лагеря разом лезло наружу самое паршивое, что можно было достать из их характеров. Если бы повар не обнаруживал с удивлением какие-то незнакомые травы и цветы, в котелке для чая, пока выпившие его солдаты вместе с лейтенантом маялись головной болью до тошноты, из-за чего Аватар получил два дня форы.       …как просто жить, если свалить ответственность за свои беды и опасности на духов, как же просто и недолго можно жить…       Зуко застывает, перебирая пальцами «улику», пока идёт обсуждение очередного «волшебного» происшествия. Зуко перестал участвовать в этих спорах на третьем или пятом по счёту, когда лейтенант Джи фыркнул что-то уничижительно-обидное, защищая от резкой критики внимательных дозорных. Что-то вроде: «Принц начитался сказок, как ребёнок», – и это был редкий раз, когда Зуко на провокацию не повёлся. Просто молча ушёл за границы опушки и метнул пару маленьких огненных зарядов в подозрительно дёрнувшиеся кусты, а потом и вовсе окружил лагерь тонким кольцом взметнувшегося пламени. Никого не нашёл, но дышать, говорить, думать отчего-то стало легче.       Зуко неосознанно поджимает губы в тонкую изогнутую линию, не видя, конечно же, но становясь неуловимо похожим на Озая в юности, когда тот казался ещё не безнадёжным. Генерал Айро щурится, отворачиваясь на миг, чтобы сделать глубокий вдох, дать себе секунду для грустной улыбки, тревоги и Агни знает, чего ещё спутанного, скомканного тянущим, перекатывающемся клубком в груди. Подходит, мягко касается плеча: мол, расскажешь, дашь себе помочь? Но Зуко только раздражённо дёргается, ядовито отмахиваясь: «Ничего важного, дядя, начитался сказок. Забудь». Айро чувствует боль и горечь, но никак не может понять…       У «сказки» были испуганные и злые ярко-синие глаза и волчья тень. Зуко видел, как эта тень рванула его солдата за ногу и швырнула за борт. У «сказки» был брат, которого Зуко не сразу опознал в спрыгнувшем на палубу звере – «…меховая накидка, показалось…?» – вспомнил-узнал жёлтые блики и насмешливый оскал, когда бумеранг прошелестел воздухом у виска.       «Сказка» оказалась покорительницей воды, и это затмило в воспоминаниях остальных иные детали.       Дяди Айро после Южного Полюса становится слишком много. Он возникает всё так же будто бы ненавязчиво, но в разы чаще. И… Зуко понимает, что это звучит очень по-детски, но дядя забирает у него всё. В тот момент, когда Зуко уже обдумал, что именно нужно сделать, и готов отдать приказ, дядя озвучивает, что стоит сделать именно это. И все слова Зуко звучат после его слов. После – значит «по указке». Значит, Зуко не сам подумал, не сам принял решение, не сам вспомнил – ни на секунду не забывал – про своих людей, корабль, всё их окружающее – про всё, кроме Аватара. Все разумные и взрослые слова и поступки Зуко перестают ему принадлежать.       Это нечестно! – Как будто было когда-либо честно, как будто честно вообще могло быть.       Ярое, разбуженное старой сигнальной ракетой, пламя внутри кормится этой обидой, кормится недоверием, жжётся колючим «я сделал это сам!». Вспыхивает и тут же расходится тянущей пустой болью в верху груди, перехватывает горло сухим беззвучным спазмом. Зуко выдыхает его наружу мелкими огоньками и искрами на тренировках. Иногда – во время споров и обсуждений. Зуко кажется, что очень редко, но матросы как будто начинают от него шарахаться.       Значит, не так редко, как хотелось бы.       Зуко не требует от команды больше, чем от себя. «Вани» чаще пристаёт к берегу, и, в конце концов, впервые за три года у них не только есть чёткая цель, но эта цель ещё и реальна.       Вахты сменяют друг друга строго по графику. Зуко уходит с вахты в кают-компанию, чтобы править курс, расчёты остановок и припасов, из кают-компании – на тренировку, с тренировки на пересменку и доклад вахт… И читает, читает, читает скрытно взятые рукописи в промежутках. Прикрывая читаемое локтем от любопытных глаз и вопросов. Прикрывая досаду кривой ядовитой усмешкой. Огрызается, обрывая все разговоры и попытки дать совет.       Зуко не хочет делиться хотя бы этим… кусочком своей самостоятельности. Зуко не готов делиться ничем больше – не из жадности или гордости, просто иначе ему ничего не останется совсем. Его не останется.       Отдых обязателен для эффективности, и Зуко следит за этим, ведя свой расчёт. Зуко следит за провиантом, точками маршрута, направлениями, ветрами, своим огнём, дыханием, ясностью разума, закономерностями окружающего пространства, ходом мыслей старых исследователей, частотой вылета почтовых птиц, приливами, течением рек, перепадами настроения, переглядываниями, сигнальными огнями, ходом дней… И ещё за сотней других вещей, которую обычно генералы перекладывают на многочисленных помощников, секретарей и оруженосцев.       Зуко не требует от команды больше, чем они могут дать.       Зуко позволяет себе упустить перешёптывания, косые взгляды и мелкие нарушения субординации, потому что на это у него физически не хватит минут. Матросам по распорядку положено не менее восьми часов сна. Зуко знает, что ему должно хватать шести.       …но и меньше, чем люди способны дать, Зуко тоже не требует. Потому что от себя Зуко требует всё.

***

      Сокка утыкается в вопрос: «Когда ты собираешься ему сказать?» – всё чаще, и упрямое Катарино: «Позже» – песком хрустит на зубах. У Сокки хватает такта и уважения не напоминать ей, чем окончилось такое же «позже» в Храме Воздуха. Пока хватает. У Сокки хватает милосердия и любви, чтобы всё ещё беречь сестру от её страха – их общего страха, на самом деле. Но Сокка готов с ним смириться в обмен на возможность жить в полную силу, потому что без звериного он чувствует себя в половину беспомощнее и слабее. Каждый новый набитый синяк или ссадина – привычное дело, не стоит внимания, никогда раньше не стоило, – раздражают немым укоризненным напоминанием: ты мог бы быть быстрее, ловчее, резче. Ты можешь быть.       Что тебе мешает?       Волк наблюдает, готовый помочь, как всегда готовый, но без зова не приходит, уважая и доверяя чужому-своему выбору. Хоть и не понимая его. Охотнику привычно быть скрытным и осторожным – для добычи или врага, для того, кто опасен, или для кого опасен сам. Но ни зверь, ни человек не понимают, почему нужно таиться от своих.       Волк укоризненно дёргает ушами и протяжно вздыхает, пока под тяжелеющей шкурой затягиваются порезы и сходятся трещины человеческой кости. Сокка виновато опускает глаза, отходит вместе с тенью, уступая контроль и тихо следуя, стараясь не мешать самому себе. Хотя бы в эти несколько часов, когда он сам у себя есть.       Волк зовёт его с собой, и Сокка ему благодарен. Сокка дышит встречным ветром, упивается шелестом и шорохами, обрывками доносящихся слов, таких неважных, незначительных, пока под лапами мелькают травы, камни и мох, сменяя ощущения. Наслаждается стремительной и плавной механикой работающих мышц, разгоняющих кровью ровное тепло.       Катара любит говорить, мол: зверю – зверево, человеку – людское. Сокка никогда не мог понять, как это.       Как делить, если всё – своё?

***

      Немой вопрос висит в воздухе тонкой паутинкой, и Катара утыкается в него, раздражённо и смущённо уклоняется, растерянно отмахивается, избегает, аккуратно обходит, стараясь не повредить, обессиленно и зло стирает с глаз.       Когда ты скажешь?       Чуть позже.       Не сегодня.       Не сейчас.       Волчица отворачивается, дёргая губой. Сокка буравит взглядом, криво усмехаясь.       Ты скажешь?       Катара делает вид, что всё нормально. Катара собирается рассказать, смотрит в серые мальчишеские глаза, и слова перекатываются на языке, складываясь, почти звуча, но…       …но что-то случается, и им вновь приходится бежать или драться, и времени на рассказ не остаётся.       …но что-то идёт не так, и в тягостной грустной или горестной тишине у костра на серьёзный разговор не остаётся сил.       …но Аанг смотрит на неё с таким восхищением и трепетом, с таким обожанием, и говорить ни о чём просто не хочется.       Катара знает – нужен лишь подходящий момент. Чтобы правильно рассказать, чтобы донести, чтобы показать, чтобы быть понятой. Чтобы их приняли, всех их. Катара говорит: пусть Аанг привыкнет, пусть узнает, какие они, пусть привяжется, и тогда в нужный момент ему будет проще. Говорит быстрым текучим шёпотом, обнимая брата, зарываясь лицом в мохнатую шкуру на его плечах, заглядывая в глаза. Вьётся, крутится около него, ласково и заискивающе, успокаивает, обращает его едкие подколы в шутки, старается рассмешить и отвлечь. Старается осторожно разделять, ненавязчиво вклиниваясь между Аангом и Соккой, мягко проводя черту между Соккой и Волком и подновляя её каждый раз заново, когда та привычно начинает стираться.       Катара благодарна за то, что её слушают, пусть ценой этому и приходится горьковатое разочарованное понимание, от которого почему-то хочется плакать, да волчья ноющая где-то под сердцем тоска. И разбитые от падений пальцы.       Я справлюсь сама.

***

      – Катара, посмотри! – Катара с трудом отрывается от свитка магии Воды и поворачивается навстречу Аангу, готовому показать ей очередное сокровище пиратского хламовника, и зацепляется взглядом за стену позади мальчишки. За то, что на ней висит.       – Катара? – она даже не отмахивается, только заворожённо протягивает руку, почти касаясь серебристой шкуры.       – Эй, не трогать! – Катара замирает, как стояла, и чувствует, что внутри заканчивается воздух, а новый ей как будто и не нужен. За спиной каменеет хмурым истуканом Сокка.       Их не вышвыривают с корабля, хотя всё к этому идёт. Отчасти, потому что подходить к разъярённой Катаре почему-то боязно, отчасти, потому что между ней и капитаном, самым бесстрашным из команды, стеной встаёт Сокка, и эти двое бьются об его угрюмое спокойствие, волнами в волнорез.       – Это вам в любом случае не по карману! Шкура настоящего водяного оборотня, с самого Полюса, что вы можете понимать?! И не ваше дело, как мы достаём свой товар!       Сокка молча делает два широких шага, под горестно-возмущённые вопли со стороны пиратов переворачивает шкуру, с минуту всматриваясь в аккуратные зашитые отметины на выделанной коже. Показывает Катаре клеймо охотника. Потом так же молча отпускает край – вытянутая лапа с сохранёнными когтями глухо ударяет о доски.       – Идём отсюда, – говорит негромко и веско, мягко сжав пальцы у сестры на плече, – Аанг, пойдём. Нам здесь ничего не нужно.       – Но, Сокка, но как же…!       – Пойдём. Отсюда. Аанг, – он пропускает вперёд мальчишку и отрешённо-поникшую Катару, вновь вставая между ними и пиратами, которые уже начинают расплываться в мерзеньких насмешливых улыбках.       Сокка стирает их, скользнув потемневшим, цепким взглядом по лицам, запоминая каждое. В дверном проёме против света его худощавая вытянутая фигура сейчас выглядит больше и мощнее, а сам он – старше, чем дурашливый парень, которого приметил зазывала с трапа. Голос его спокоен, глух и глубок, и слова бесстрастны и холодны, неотвратимы. Не угроза, не предупреждение, даже не уверенность – просто знание.       – Это не оборотень. Но это не так важно, – Сокка продолжает, прежде чем показательно задохнувшийся от возмущения помощник капитана разорвётся оскорблённой тирадой, – Законом Тундры охота на снежных волков является преступлением против духов и людей. Законом Южного Племени Воды продажа любых волчьих шкур карается отчуждением и изгнанием всех, кто к ней причастен. Если когда-либо дурной ветер и головы занесут вас в воды Полюсов, всякий встречный, решивший убить вас, будет в своём Праве… Не возвращайтесь.       Он уже делает шаг на песок, когда в спину долетает угрюмое:       – Взаимно.

***

      «…Южные Племена живут не единым народом, но общим Советом. Чаще же, решают всё малым собранием семьи или всего становища. Их общие законы кратки, просты и примитивны, потому как касаются лишь жизни, смерти и равновесия, а всё приземлённое и мелочное отдаётся на откуп каждой деревне. Однако не могу отметить, чтобы люди там были склонны задумываться о подобных вещах. Тем любопытнее, что общие законы распространяются на всех, ступающих на тундру или большие льды, местных ли, или приезжих, что может звучать странно и тревожно для каждого путешественника. Однако, как я уже отметил, законы эти весьма очевидны и, к моему удивлению, в архиве Мудрецов Огня хранится послание с печатями многих Лордов и Мудрецов давних дней, в котором оные законы озвучены, заверены и признаны. Подобный же свиток упоминался и в работах исследователей Царства Земли…» – оборванный край и оттиск красными чернилами поперёк текста: «НЕДОПУСТИМО» – две черты и пламя.       Зуко осторожно откладывает свиток в стопку отобранных, копии которых он должен сделать уже для себя. Трёт глаза медленным долгим движением, да так и застывает, прикрыв лицо ладонью, большим и указательным пальцами надавливая во внешние края бровей – в кость под бровью и тем, что осталось от другой.       Зуко воспитывали и учили в глубоком уважении и верности к предкам, истории и Хозяевам Огня. В безоговорочной преданности и потребности хранить эту преданность и оправданную ей честь. Зуко смотрит на оборванные края и печати, перекрывающие слова, и чувствует, себя еретиком и предателем.       Не может же целый род Хозяев Огня быть идиотами по мнению истинно верноподданного?

***

      Конечно же Аанг спрашивает, что им с той шкуры. Ему, с трудом привыкшему к тому, что ребята регулярно употребляют мясо и рыбу, не чураются силков и таскают одежды, сделанные из кожи и меха, не чувствуя никаких угрызений совести, такая реакция кажется странной.       – У вас такие же накидки…       – Накидки даны нам Тундрой – это другое. Шкуру снял с убитого волка охотник. Охотник, посмевший отдать её чужакам и взять за это плату. Посмевший поставить на неё свой знак.       – Это… недопустимо?       – Это не в его Праве, – Сокка молчит, мерно стругая конец у стрелки для будущей рыбалки, нож срывается, вгрызаясь в деревяшку глубокой зарубкой, почти что поранив палец. Голос у Сокки задумчивый и веский, – В прошлые дни его бы столкнули со льдины в ночь, когда узнали.       – Сокка! Это… это ужасно! Так… так нельзя! – Сокка усмехается, не отводя глаз от зарубки, и говорит вроде бы всё так же, спокойно… как будто мелькнувшая тоскливая злость во взгляде и изгибе губ просто померещилась:       – Это по Праву. И делу. Так жили прежде.       Подошедшая Катара зябко передёргивает плечами, прячась и прикрывая уши от слишком звонкого голоса Аанга. На миг ей кажется, в уголках серых глаз застыли слёзы, и внутри на это отзывается порыв: обнять, успокоить, оградить, но ещё… Слова эхом отдаются в голове, сказанные с таким резким напором, дрожащие таким искренним возмущением и надеждой, почти фанатичные. Катара чуть заметно вздрагивает, Волчица внутри прижимает уши и неуверенно щерится: кто защитит меня от...?       – Но теперь-то вы живёте иначе?!       – О да… Во многом – иначе, – Сокка задумчиво вертит стрелку пальцами, так быстро, что шуршание воздуха примешивается к треску раздуваемых искр, и опять усмехается, теперь уже просто глухо и горько, – Но мне всё чаще кажется, что Тундра начала об этом жалеть.       Испорченная стрелка летит в огонь. Сокка хлопает ладонями по бёдрам, проверяя крепление ножа, и уходит за новой партией веток. Оставшиеся сидят в тишине, даже Момо, обычно к вечеру становящийся суматошно-активным, что-то чует, и с тихим стрёкотом прячется в шерсть под боком у Аппы, не подходя к костру.       Катара обнимает поджатые ноги руками, упирается в колени подбородком, повторяя позу сидящего напротив Аанга. Распущенные волосы прикрывают и греют спину. Катара слышит, медленный долгий выдох, короткое фырканье, шорох накидки. Аанг задумчив и загружен, и глаза его вновь набираются дымного тёмного цвета. Мальчишка тихонько перекатывается с пятки на носок и обратно. Мелкое механическое движение, немного гипнотическое, как ход маятника или прибоя… колыбельная. Катара не замечает, как сама начинает повторять, подстраиваясь в такт. Так и сидят.       Аанг замирает, балансируя на кончиках пальцев. Катара, сбившись с ритма, амплитудно накреняется слишком сильно вперёд, едва не падая в огонь носом, отшатывается и плюхается на землю. В ногу тыкается что-то вытянутое и твёрдое из заломившегося кармана. Катара тянется проверить, и мягко улыбается слегка шальному взгляду очнувшегося Аанга. Пальцы нащупывают бумагу и круглую металлическую… монету? Слишком шершавая, узорчатая и выгнутая, с маленьким навершием в центре – крышечка. «Что за…?» – мысль перебивает чуть охрипший голос:       – Катара, расскажи мне про волков… Пожалуйста?       Пальцы гладят металл и изломы плотной бумаги по краю. Момо подкрадывается и забирается мальчишке на колени, Аанг машинально чешет его за ушами, и лемур тихонько тарахтит-мурлычет, прикрывая круглые глазищи.       – И про охотника. Вы ведь узнали его метку, да?       Сокка появляется из темноты, нарочно потопав и хрустнув веткой, чтобы не напугать. Кидает им обоим свёрнутые одеяла и вешает на огонь котелок с водой. Сам устраивается между ними, ближе к свету, чтобы удобнее было работать. Нож чиркает по свежей плотной древесине.       Катара начинает издалека…