Волки и Журавли

      Последние ночи года уже не непроглядно-чёрные — синие и лунные, звеняще-ясные перед будущими весенними ветрами и метелями. Самое тихое время. Снег, плотный и жёсткий, задутый до состояния сухой утоптанной земли, на котором почти не остаётся следов — едва видные вмятинки и царапины от когтей разве что… и неглубокий раздвоенный отпечаток в том месте, где олень оступился первый раз. Отсюда запах вьётся уже не манящим зовом — почти что видимой чёткой ниткой. Лапы за ней бегут сами, и волчица внутри довольно скалится. Её ночь, её охота, пока ещё её.       После Духовых Огней приходит время тишины и последних песен. По негласному договору Длинный День — время человека, не зверя. Так издревле повелось: в синие ночи волчьи и охотничьи песни сменяют друг друга, уступая другому на полгода снежные пустоши. Так говорится в старых преданиях, что знают все люди племени. Так говорила ей и брату Пра-Пра в тот день, когда на их плечи легли старые шкуры.       Так Катара знает, а волчица чует.       Олень упал недалеко от края, где запахи мешаются с солью, и лёд, ветрами от снега чистый, из голубого, старого, становится бесцветным с белыми прожилками трещин. Чуткие уши зверя могут уже услышать плеск морской воды и скрипучие говоры черепахотюленей.       Волчица неспешно обошла добычу кругом, убеждаясь — больше не встанет, — и рванула шкуру на боку.

***

      Принц уходит с корабля, снова, один. Неслышно, затаив дыхание, проскользнуть мимо кают на палубу, к борту, с которого на ночь швартовали корабль к ледяному берегу. Дёрнуть цепь, проверяя, как плотно держится во льду кошка на другом конце, и одним плавным рывком бросить тело вперёд. Глухо вздрогнут звенья, тягуче-низко прокатится эхо по льду.       Зуко полюбил тишину. Живую, со скрипами и шорохами, но без людских голосов и шагов, без скрежета металла. Тогда, в тринадцать, она была нестерпимой, потому что раньше её не было вовсе. Сейчас тот страх кажется странным и неестественным, почти чужим.       Синее небо с бледными точками самых ярких звёзд и далёким кругом луны и холмы с голубыми тенями до горизонта. По сравнению с бурей несколькими днями ранее, когда всё просто было белым на расстоянии двух шагов, это — насыщенный цветной пейзаж.       От вечно добродушно-расслабленного дяди, который старался помочь и утешить — как будто ему это нужно… как будто ему можно хоть чем-то помочь! — от привычного, висящего в воздухе лёгкого раздражения команды и тяжёлого взгляда капитана, который молчит, но едва заметно поджимает губы и хмурится на каждый новый приказ идти дальше; от слишком горячего и яркого для этих мест огня, который жжёт кровь и норовит вспыхнуть искрами на пальцах даже глубокой ночью, Зуко устал.       Ноги после палубы по неподвижному снегу ступают осторожно и как-то… не шатко — ожидая, когда поверхность накренится от очередной волны. В столице на такую «морскую» походку смотрели бы свысока. Его сестра считала это некрасивым, а то, что не нравилось дочери Хозяина Огня, в Кальдере быстро становилось не в моде. «До столицы отсюда несколько месяцев пути, да и, возможно, Азула полюбила долгие морские прогулки» — Зуко усмехнулся зло и горько. Пар от дыхания зазмеился инеем по доспеху.       Зуко не знает, какой чёрт занёс его на Южный Полюс. Почему нет? Это было дальше всего от их последней долгой стоянки. Очередное место, в котором может не быть Аватара, которого нигде не видели уже сто лет. Ледяная пустыня, во всяком случае, на «нигде» была похожа больше всего.       Огонь внутри вдали от свечей и корабельного жара утих, поистратился на своё тепло. Зуко считает время. Просто так, знать, на сколько тебя хватит, если вдруг окажешься в таком месте один. Ты жив ровно до момента, когда тебе понадобится помощь. Войти в ритм, шагами мерить вдох, спокойный и ровный, на два такта разбитый. Чтобы под нижними рёбрами медленно тлело — не горело, — и по горлу на выдох шло не пламенем — тонким белым дымом. Тогда мороз со снегом и холодным ветром серебром белым, шершавым, ложатся на доспех и волосы, но не колют голые руки и лицо. Так огонь становится углями, а пламя его, кровью пульсирующее, шумом в ушах, — сам покоритель. Пока не прогорит. Дыши.       Зуко остановился резко, как в стену уткнувшись в красную россыпь. Слишком яркую, слишком свежую. Выдохнуть на два шага — высокий хвост хлестнул по воздуху, когда он рывком повернулся на движение. Полыхнуло золото в глазах, по пальцам вспыхнули и погасли мелкие искры, — дыши! — угли быстро не раздуешь. Вдох на два пульса.       У зверя глаза были такие же слишком яркие, но синие.

***

      Волчица прижала уши и рванулась назад, Катара поначалу не поняла, что случилось. Просто вдруг выпала из привычного отстранения, а по мышцам уже волной прокатилось и затихло ломающее напряжение. По босым ногам жгучим снегом, на языке — солью с металлом кровь. Потом заметила — человек замер близко, — слишком близко! — в чужой броне, но без оружия. Любой местный, кто знает зверей, тихо бы отошёл, кто не знает — убежал бы, а этот стоит, смотрит, глазами хлопает, вишь-ты. Глаза странные, чем — не поймёшь, но… От них хочется зябко передёрнуть плечами, а внутри вой короткий срывается в скулёж. Да что он уставился?!­ Охотники так не ходят, не смотрят, не пахнут железом и гарью. Охотники не боятся. А если боятся, то не так — страхом боятся, а не отчаянным просчитанным осознанием. Так боялся её отец. Так иногда, не дурачась, боялся её брат. Так боится воин, не охотник, а воин приходит к людям.       Зверь успокоился, осмелел, и теперь его раздражение давило затылок. Моя ночь, моя охота, всё ещё моя! — Катара недовольно сощурилась, стирая остывающие разводы на губах и подбородке, и отвернулась. Звякнули клыки на ожерелье. Кто бы он ни был, закон для всех один — не трогай чужое, не дразни духов и не нарушай мира, когда сменяются Песни. Не голыми же руками его придушить…       Снег заскрипел под мощными лапами. Волчица с глухим рыком потащила оленя прочь, подальше от человека. И мало ли что ему там привиделось, замороженному!

***

      На снегу между красных капель протаявшие отпечатки ступней и лап. Не хватит до десяти — считай до сотни. Ветер принёс первые горсти колкой крупы, бьёт по глазам концами обледенелых волос. Под доспех по пальцам уходит холод, пока медленно, но уже ощутимо. Жара внутри осталось едва-едва на обратный путь.       Ветер сбросил оцепенение, принц потряс головой: нужно двигаться. Пока не вернулся зверь, пока не пришёл другой по его следу, пока снег не смешал ровным белым всё вокруг, пока ещё есть угли внутри, пока… Его научили с детства: страх приходит тогда, когда ты уже выжил. Нужно успеть дойти в безопасное место до того, как накатит дрожью в ноги и руки, закружит голову, запляшет цветными пятнами перед глазами. Дыши ровно, держи такт.       Зуко не может не верить в духов, потому что в его жизни они слишком настойчиво проявляют своё существование, но мог бы — не верил. Не знал бы их дурманяще-сладкого пряного запаха. Не видел бы мягких болотных огней и сияний. Но он видел, чуял и знал. Зуко верит в духов, и именно поэтому всегда старается держаться от них как можно дальше. Духи не помогают, не забирают себе людей ради великой цели, не дают справедливости… Духам, в большинстве своём, плевать — это Зуко знает очень точно. Но они любят мстить и шутить, и он бы ещё подумал, что из этого хуже.       Зуко считает шаги и вдохи, трижды сбившись и начав сначала, уже просто так, чтобы на что-то отвлечься. Угли внутри тлеют, всё ещё тлеют, хотя грудь давит сизый их горький дым — мёртвый огонь. Принц знает — когда останется только сизое марево без последних искр, огонь больше не вспыхнет. И тогда лучше ему из этого снежного нигде не вернуться.       От корабля дым серый, ориентиром по небу стелется, маяком зовёт, и с каждым шагом дышать становится легче. Зуко всё же срывается на бег.       Уже в каюте, кутаясь в горячую воду, он вдруг поймет: того самого запаха не было. Там пахло солью, кровью, водой и… домашним огнём, что въедается в одежду и волосы, когда их сушат перед очагом. А ещё почему-то мокрым мхом и брусникой. Так пахнут не духи, люди.       Где-то у края деревни волчица резко встряхнётся, бросит оленя, и метнётся с места в сторону берега. Глаза были не странные. Глаза были золотые.

***

      — Сокка! — хлопнула выстрелом входная шкура, очаг бросил отсветы на распущенные волосы, стирая инистую седину. Второпях накинутая рубаха едва застёгнута, так что видно мурашки на коже, ступни от холода белые и такое же белое-белое лицо, только глаза полыхают.       Сокка, до прихода сестры игравшийся с Аангом, не меняя расслабленной позы неуловимо подобрался — так довольная леность вдруг обратилась расчётливой экономией энергии. На миг показалось — волчья тень за братом вздыбила холку и повернула уши. Катара вздрогнула, одновременно чувствуя облегчение. Это звериное пугало до дрожи, всегда и всех, но ещё оно давало ощущение безопасности, по крайней мере безопасности для неё лично.       — Что случилось? — Сокка приподнял бровь, продолжая улыбаться: «Всё хорошо, спокойно», — чуть насмешливо, но серьёзно. Аанг рядом с ним готов был вскочить и засыпать вопросами, но притих под тяжёлой дружеской ладонью на плече — Сокка не любит мельтешение — просто молчаливо смотрел, встревоженно и при этом немного… будто бы… Катара под этим взглядом вдруг засмущалось — как девчонка, какая-то!       Аанг нравится волчице, забавляет её, вызывает любопытство. Катаре мальчишка тоже нравится. С ним легко хохочется — как давно она так не смеялась! — с ним внутри просыпается что-то, успевшее потухнуть и забыться за последние несколько лет, как будто она становится… младше? Как будто она может позволить себе быть не взрослой. И одновременно с этим –возможно, именно этим — Аанг вызывает умиление и желание оберегать.       На миг проступил на щеках румянец, что-то внутри заставило чуть расслабиться, оттаять, улыбнуться — осторожнее, не напугай.       — Сокка… Нужно поговорить, — развернулась резко на пятках, пряча лицо. В такие моменты Катаре сложно отличить, чья это мягкость — человечья ли, звериная? Катара не доверяет себе, когда не понимает, кто она сейчас. Но ни Катара, ни волчица точно не хотели, чтобы Аангу пришлось перестать быть смешливым ребёнком, и стать тем, кто иногда проступал в серой глубине задумчивых глаз.       — А может быть здесь? В тепле, уюте… — брат показательно заканючил, дурачась, отвлекая, как обычно, — …внимании?       — Сокка! — Катара почти рявкнула, вылетая на улицу. Сокка перетёк на ноги быстрым, но тягуче-плавным движением, закатил глаза: «Девчонки!», — и пошёл следом, подмигнув недавнему знакомому. Когда он выскользнул за дверь, Аанг всё ещё смеялся — этого-то Сокка и добивался.       Выходя, Сокка успел прихватить длинную тёплую куртку, которую теперь накинул сестре на плечи — она так и осталась в одной рубашке, только впрыгнула в унты на босу ногу. Знал — сейчас Катара не чувствует холода, ничего не чувствует, кроме возбуждения вперемешку со страхом и остатками хищного азарта после погони по следу — это бьётся пульсом в голову и живот, и кажется, что под кожей у неё только этот волнами накатывающий жар, и вокруг неё воздух чуть дрожит маревом. Обманчивое и опасное состояние, выпивающее силы каждой секундой, оставляющее после себя перегруженные мышцы и неспособность сопротивляться морозу. Так замерзают молодые неопытные охотники в свои первые выходы — поэтому с ними всегда идёт кто-то из старших, где-то позади, незаметно. У Сокки и Катары за старших были они сами.       — Что случилось? — брат укутал её в мех, обнимая со спины, прижимая к себе. Осторожно, но цепко перехватил ладони, начал разминать пальцы, грея.       — Я видела человека. На охоте. Он меня тоже видел… — Сокка уже готов был бы привычно перебить, но Катара не выглядела готовой к глупым шуткам. Какой бы… щепетильной в вопросе оборотничества ни была его сестра, она не стала бы так бояться просто человека. И уж волчица бы точно не стала, но Сокка чуял её дрожь в человеческих руках. Сокка мягко ждал.       — Он из народа Огня. Сокка, там целый корабль! Недалеко. Большой корабль. Они вернулись! — нахмурился, сжав зубы, и зло сощурился:       — Только один?       — Да. За тюленьим мысом, встали у ледника.       — Следы остались?       — Нет, замело. И я уходила к медвежьему логову, чтобы запутать если что. Но, Сокка… он меня видел. В смысле меня, не только волчицу.       — О ужас, привиделось что-то в метели замороженному… — Сокка знает, что этого недостаточно. Знает, чего боится Катара, и этот же страх внутри него заостряется и впивается, как гарпун с каждым вдохом — это нужно остановить. Потревоженный волк тихо заворчал, потемнела и размылась, смягчая контуры тень. Сокка повернул сестру лицом к себе, наклонился, чтобы посмотреть прямо в глаза:       — Им ещё нужно сюда дойти. Через лёд в двух заливах. Им придётся ждать, пока стихнет пурга. И им незачем к нам идти. Нечего у нас забирать. Они это знают. Мы это знаем. Они не будут торопиться.       — Но они дойдут. И что мы тогда будем делать?       — Катара, им незачем к нам идти, — повторил твёрдо, со всей уверенностью, что у него есть. «Им незакем идти, мы никого больше не отдадим», — Но если они дойдут…       — Сокка, они дойдут, — он чуял, как страх сменяется раздражением, и это радовало. Потому что это означало, что человека, разумного взрослого человека, в Катаре снова стало больше. Это хорошо, это правильно, это то, какой должна быть его Катара. Сокка снова поймал её взгляд, и Катара увидела, как синева мешается с звериным — не огненным, — нестрашным для неё золотом:       — Тогда мы их встретим. И поговорим.

***

      Каждый раз, когда зубья стальных «кошек» будут впиваться в ледяной край берега, чтобы притянуть корабль на ночь, их встретят чуть заметённые цепочки следов беззвучных невидимых зверей. Лейтенант Джи откажется отправлять по ним солдат после второй встречи с медведицей, даже без размышлений Айро о духах.       Принц Зуко, к удивлению обоих, не станет настаивать.       — Дядя, раньше ты рассказывал мне сказки…       — Да, Принц Зуко. Ты не всегда слушал, но какие-то тебе нравились. Хочешь послушать снова?       — Ты знаешь какие-то про Южное Племя Воды?