Волки и Журавли

– …Когда-то по Тундре ходили люди и волки, и Великие Духи хранили Полюса. Тундра бережлива, потому как немногие отваживаются жить среди льдов и камней, а из тех, кто отваживается, немногие способны это сделать, будь то зверь, человек или дух. Потому Тундра не любит терять, и бережна она к тем, кто ей принадлежит. Холодом хранит она свои границы, и редко когда у тумана потерянных душ хватает силы пробраться туда за своей жатвой. Потому истинно её души, обережённые, любили её, и после смерти тел часто оставались бродить меж двух миров, не желая расставаться с Тундрой и теми, кто в ней был живым. И пути их Огнями разливались, и по сей день разливаются в ночном небе. Но как молодым зверем движет любопытство, так и людей гнала жажда познания, и пошли они следом за редкими кораблями торговцев и путников туда, где таяли, заглушённые светом, Духовы Огни. Труден был путь, опасен, но синие паруса вели их сквозь волны, и сила, воспитанная Тундрой, не давала отступить с пути. И по нраву пришлись упрямые храбрецы двум Великим Духам, что наблюдали за ними, привлечённые людской дерзостью, страстью и тоской. И смотрели Духи их сны и воспоминания о снежных пустошах и небесных Огнях, и разглядывали цветные всполохи на Северном горизонте, ещё невидимые, но такие манящие. И повели Духи людей к тем всполохам, вместе с ними посмотреть на часть мира, которую не замечали раньше. Так любопытство породило сперва привязанность, а потом и любовь. И когда пришли они вместе к ледовому полотну, люди решили попробовать создать себе новый дом, ибо устали они в пути и были слабы, для нового. А Великие Духи уже не захотели их оставлять…

***

«…Туи и Ла - Луна и Океан - всегда кружатся в вечной пляске. Они уравновешивают друг друга: тяни и толкай, добро и зло, жизнь и смерть… Тысячи лет назад духи Ла и Туи поселились в мире людей в виде рыбок, чтобы принести помощь человечеству и обучить их магии воды. Океан и Луна отдали бессмертие, чтобы стать частью мира людей. Они поселились в оазисе Духов, вокруг которого вскоре построили деревню Северного Племени Воды и который стал как физическим, так и духовным центром Северного Полюса. Так получилось, что Север расцвёл, и под защитой и мудростью Туи и Ла стали появляться мастера-покорители Воды, укреплявшие огромный город, тем самым развивая своё племя. Юг же…» – красные подтёки чернил поперёк листа…

***

…На Севере поселились в городе ремесленники, творцы, учёные. На Юг уходили – возвращались, – охотники, чьи сердца остались в Тундре. Смелы, горды и легки они были, не привычные к лишнему, будь то вещи, слова или попутчики. И знали, и чувствовали они зверя лучше и ближе, чем иных людей. И добыча легко приходила к умелым ловцам, чем бы ни была она. Потому так долго боялись вдоль берегов лёгких быстрых кораблей с синими парусами. Ибо приходили с ними отчаянные храбрецы, и не было у них иного дома, кроме своей ладьи, да памяти о Тундре. И были они друг другу не друзья, не семья и не товарищи – они были стаями, морскими волками, что следуют за вожаком, покуда вожак ведёт их верно, по Праву, что ему было признано, и что стоит над ним маяком. Беда была лишь в том, что многие корабли однажды не возвращались, и ушедшие, когда позвало их море, не успевали ни пожить тем, что пережили, ни рассказать об этом подрастающим детям Тундры. И грустила Тундра, теряя свои души, и приходили духи на её грусть. А люди сухопутья, остававшиеся ждать свои стаи на суровом берегу слабели, и не могли защищать себя от недоброго, приходящего от обоих миров. Пока волчьи стаи гнали свою добычу, к оставшимся в логове приходили другие охотники, и забирали всё, до чего могли дотянуться – богатые тёплые шкуры, талантливых покорителей, всё, что находили в этих скудных местах, не следуя Праву, не чтя баланс. И уходили живые, и умирали они в дали, и горевала Тундра по каждому новому огню в переплетении цветных нитей в небе…

***

«…Места эти одинаково суровы ко всем – путникам ли, пришедшим издалека, тем, кто был здесь рождён, зверям, кораблям и жилищам. Холод, пурга и ветра внезапны и не знают пощады к тем, кто не нашёл от них укрытия. Чарующе красивы ночи, но, когда свет угасает на месяцы, чернильная синь их начинает путать умы. Вечный день же утомляет чуть не сильнее, одним не давая спать, даже когда они готовы упасть от усталости, другим – не принося чувства отдыха в теле после пробуждения. Солнечный свет же настолько ярок и бел, что, подкреплённый сиянием снега и льдов, способен обжигать глаза, оставляя лишь красноватую слепоту, потому как даже закрытые веки не могут от него укрыть. Красота здесь безжалостна и опасна. Живущие в этих краях имеют стойкий, но временами такой же непредсказуемый нрав, как окружающее их пространство. Разные люди встречаются среди них, но одно общее можно заметить при должном долгом наблюдении: у кого почти незаметно, у кого больше, но есть в них что-то звериное – в хорошем, если так можно сказать, проявлении. Не жестокость или злость, но честная хищная прямота, несмотря на то что умы их часто хитры и изворотливы. И тем, казалось бы, люди такой далёкой Воды оказываются похожи на пламя Агни…» – «НЕДОПУСТИМО» – две черты, пламя и рубящий его меч.

***

…В отчаянии укрывала Тундра племена темнотой и вьюгами, и не могли люди добраться до них. Но бураны выпивали силы и защитницы, и тех, кого она защищала, давая раздолье болезням тела и души. И приходили в деревни злые духи, приносящие безумие и боль. И вот, не в силах держать защиту на два мира, заплакала безысходно и обессиленно Тундра. И пошёл мокрый плотный снег, и пленил Тундру своей красотой. Был он мягок и светел, и не жалил, как мелкая ледяная крошка снежных штормов, но грел, как волчья шерсть. И впервые увидела Тундра, как игрались дети – сминая, прессуя снег, лепили из него где крепость, где пещеру, где забавные фигурки. Смотрела на игры Тундра, и не хотелось ей лишать всех такой радости вновь, погружая всё во тьму и власть лютых ветров. Задумалась она, и так ладно сминался снег под эти думы, что вскоре слепила Тундра снежных волков. Застыли они, неподвижные, но так искусно сделанные, будто настоящие, только холодные, да со слишком живыми и разумными взглядами. А по чистому небу гуляли свободные души, и желали души помочь тем, кого любили, но слишком легки они были, слишком зыбкие, непрочные, чтобы не дать принести вред, хоть и способны были увидеть два мира. И пришли некоторые, гонимые самым сильным желанием, к слепленным Тундрой фигурам, и снег, вбирая их свет, наливался теплом и тягой к существованию, и смягчилась шерсть на загривках… Посмотрела на это Тундра, и стала лепить новые фигуры, влекомая смутной надеждой. И выходили у неё волки да люди, что всегда были рядом. Потому как были среди душ и люди, и звери, ставшие друг другу одновременно и верными противниками, и вечными союзниками, и не знали они обид друг на друга, и знали другу друга, порой, лучше, чем себя. И так велико было их намерение, что не все дожидались подходящего снежного тела, а некоторые и вовсе, будучи слишком малы и слабы, собирались по двое, решая вернуться на прежнюю охоту вместе, и сила, что ковала из снега живые кости и плоть, своим холодным жаром сплавляла их воедино. Так тот, кто был зверем становился человеком, и наоборот. Выморозился, став сыпучим, как прежде, снег, иссякли силы у Тундры, закончились яркие души-храбрецы, рискнувшие встать на грань миров. Посмотрела Тундра на результат трудов своих, и отпустила на волю, наказав хранить то, что не могли оставить они после первой жизни. Чтобы не пришлось вновь лютовать ветрам и морю, без разбора сокрушавшим и врагов, и своих. И пошли души к селениям и логовам, и были они встречены с радостью и добром. И ликовали они, принятые с благодарностью, но помнили они себя прежних, и тосковали они по иным, прошлым жизням, да были слишком рады новой, чтобы от неё отказаться. И ликовала Тундра, гордясь защитниками, что у неё получились, и верной их, самоотверженной службой. Множился и возрождался её народ, возвращались назад лёгкие ладьи, и не уходили больше в иные берега так надолго, ибо дома ждала их жизнь, а не вечный бой за выживание. Шло время, случались новые битвы и беды, и хоть были снежные тела крепче обычных, но и жалости к самим себе да живительного, призванного сохранить, страха было в них, уже познавших смерть, меньше. Гибли её охотники, оставляя память прежних жизней в глазах своих потомков – волчьим золотом детям, яркой синевой щенкам, – нарекая их идти тем же путём. Горевала по каждому Тундра, успевая привязаться втрое сильнее. И глядела в перемешанные их глаза, и видела радость, тоску и досаду от бессилия, когда тот, второй, внутри оставшийся отражением, справился бы лучше. Приходили волки к воротам, ложились у очагов, набирались теплом, и слова вечерних песен, сказок, разговоров оседали в их уши, бередили старую память, заполняли гулкий провал внутри… И вспоминали они свои прежние тела, и хотелось им вновь обернуться тем, кем привыкли они быть. И кто-то, кому хватило тоски и силы, кого позвали с другой стороны костра, смог. А потом другой, третий… И научились люди-волки отбрасывать свои посеревшие шкуры, как тень. Но человеческий ум гибок и легче принимает перемены, проще ему представить и поверить в то, что сам себе выдумал, – зверь же так не может. И когда пытались звери вернуться обратно, не понимали они, как изменить потяжелевшую, овеществлённую мысль, что могла менять форму, как снег в горячих ладонях. И вырывались звери в привычные очертания во вне, и бежали воплощёнными духами, покуда хватало силы у оставленных тел… А потом умирали уже насовсем, не успев вернуться.

***

«…Рапорт, поданный с одного из передовых кораблей, не представляется объективным. Бойцов в деревне было не много, отряд должен был пройти быстро. Согласно донесению, из ворот выскочил мальчишка тринадцати лет и девушка чуть старше. Они попытались оказать сопротивление, но для того, чтобы обойти их не понадобились даже покорители, хватило рядовых солдат. Однако дальше, по словам очевидца, пока детишек удерживали, в какой-то момент воины развернулись спиной к солнцу и увидели, что тени пленников резко вытянулись, меняя форму и одновременно набирая объём. На отряд набросились два зверя волчьего вида, которых не удалось ни отпугнуть огнём, ни остановить даже прямыми ударами мечей и выстрелами из луков в упор – стрелы проходили насквозь (по утверждениям выживших, именно так был убит лейтенант, командовавший отрядом). Тёмные мутные шкуры, слишком быстрое, не характерное для животных движение и поведение, горящие зелёным глаза. В результате бойни выжить удалось солдату, который держал мальчишку – он почувствовал, что парень начал дрожать, увидел кровь на своих руках и сбежал. Ещё двое из авангарда успели пройти достаточно далеко в деревню, никого не обнаружили, и вернулись к воротам. Где в тот момент остался только один зверь – по их описанию это был «полупрозрачный, похожий на клок тумана крупный волк», никаких особенных глаз у него не заметили. Зверь двинулся к ним, достаточно медленно и странно, «как будто неуверенно», но никаких ран они не увидели. Покоритель заметил шевеление – девчонка дёргалась, скребла руками грудь, возможно шептала что-то, – и быстро его прекратил, во избежание. Зверь «упал и истаял», почти одновременно с тем, как, предположительно, покорительница Воды была нейтрализована. Отряд, пришедший на следующий день, не обнаружил никаких следов животных или применения магии Воды. Девушка из местных убита, у мальчишки кровотечение и остановка сердца. Пять солдат, согласно расследованию, погибли в драке между собой, раны характерные для оружия этого же отряда. Ещё трое застрелены с близкого расстояния, оперение войск Огня. По официальному выводу, имел место быть внутренний конфликт, возможно дезертирство или предательство. Трое выживших признаны неблагонадёжными. Приговор…» – «ИЗМЕНА», перекрещенные мечи над огнём, три печати над зачёркнутыми именами.

***

– …Охотники попросили у Тундры снежных шкур, которые стали носить на одеждах. Чтобы в первый миг, когда зверь выходит наружу, удержать его от испуга и дать время вспомнить себя, каким он должен быть, когда по-настоящему живой. Чтобы зверь узнал свой запах и тепло, чтобы смог понять, что вот это – он и есть. С тех пор на девятую зиму детей Южного Племени Воды одевают в меховые накидки, на случай если проснётся волчий дух. И всю Долгую Ночь следят за спящими, чтобы позвать назад, если вдруг тень обернётся гранью.       Завершённая сказка начала медленно рассеиваться, таять в воздухе смесью кострового дыма с тонким ночным туманом. Оставляя слушателям отзвуки мерного, иногда напевного звучания и непонятное послевкусие роящихся, но пока что не сформулированных мыслей. Оставляя сказочнице чуть саднящую хрипоту уставшего голоса и тишину. Прошелестела воздухом быстрая птица, коротко недовольно пискнула, облетая одной ей видимую преграду по-над выбритой головой с татуировкой, крутым виражем поднимаясь выше. Аанг поёжился: – А потом? – Что потом? – Ну, дети меняются… можно, конечно, на вырост сделать, но всё равно… – мальчишка задумчиво пошкрябал кончик носа. Сокка фыркнул, Катара легонько провела пальцами по тонкой полоске меховой оторочки на рукаве. – Звери учатся, как и дети. Поначалу нужен какой-то якорь, и лучше, чтобы он был большой и заметный. Со временем дух привыкает к своей двойственности, и тогда якорь становится не... необходим. Кому-то хватит и просто знакомого ощущения под пальцами, кому-то – мелкой вещицы, с которой у него будет что-то связано. А кому-то просто привычнее с накидкой или плащом. – С целым плащом?! – О да, очень эффектно выглядит… – Сокка цокнул языком, но долго возвышенно-мечтательное выражение не выдержал, закончил дурашливой смесью лёгкой зависти и сожаления, – Тяжёлый, правда, собака. И ходить в нём не удобно. Разве что шаману или старейшине подойдёт. – Но вам же надо откуда-то брать сами шкуры. Значит вы охотитесь. – Нет, старых запасов хватает. Южного Племени Воды осталось не так уж и много, Аанг, – Катара мягко улыбнулась, грустно и успокаивающе. Сокка же помрачнев, поворошил костёр – вверх взметнулись искры, вниз к крупным углям горькой досадой глухо упали слова: – Племён… Раньше мы должны были бы сказать: «Племён»

***

«Донесение…» «Путевые заметки…» «Рапорт…» «Приказ об уничтожении…» «Сказки четырёх Народов…» «Приказ…» «Рапорт…» «Докладная записка…» «Дневники экспедиции…» «Имя: не названо, Происхождение…, Уровень угрозы…, Место задержания…, Статус…, Сопротивление…, Сотрудничество… Обвинение: контрабанда, распространение ложных сведений, распространение сведений, подрывающих моральное состояние…, Приговор…» В глазах рябит от тёмных чёрточек иероглифов и красных чернил.

***

– Почему вы не охотитесь на волков? – Это… как охотиться на самих себя. Так неправильно. Потому что даже духи устают от жизни на грани. И тогда они могут решить стать кем-то одним. Не нам судить их за такой выбор, не нам платить им охотой за защиту, что они давали. А иногда может так статься, что рядом не окажется того, кто научил бы быть вторым – человеком, зверем, не важно. Нам нужна стая, нужны наставники. Тогда дух остаётся заперт в привычном облике, не умея его поменять. Но не теряет от этого свою суть, – Аанг задумчиво кивнул: «Я понял». И вдруг, после молчания, спросил, не поднимая взгляд от старательно вычерченных спиралей на земле: – То есть вы в это прямо верите? – В каком… смысле? – Ну, это же просто… сказка… – «…о духи, этот застенчиво-непосредственный вид, улыбка и выражение котёнка…»

***

Зуко закрывает глаза и лежит на спине, вытянутый, ровный и застывший – не струна, потому что в струне есть натяжение, – вымоченная солью, распрямлённая древесина, мачта. Мышцы гудящие и застывшие в той точке, где у тела не достаточно энергии, чтобы расслабиться. Зуко выдыхает медленно и сознательно заставляет каждую точку стать мягче. Представляет себя глиной, разбавленной водой, горячим воском, медленно тающим, обнажающим кости, позволяя им просто упасть. Боль расходится от поясницы, поднимается выше, расходится под лопатками, добирается в шею, и хочется сжаться в комок, в камень, океанскую большую окатанную гальку. Зуко знает, что это нужно переждать. Медленным счётом выпустить воздух из лёгких и мысли из головы, опустеть, истаять. Дожить до точки невыносимости, дать телу в это поверить и осознать, что всё… сносно. Терпимо. Привычно. Нормально. Боль отпускает одним моментом, почти без эха, принося облегчение, принося потрескивание огня за стеной в коридоре вместо сыпуче-песочного шума в ушах, мерно затихающий ритм, медленно спускающийся к рёбрам, вместо бешеного пульса, до тошноты бьющегося в горле. Обездвиживающий и неподъёмно-тяжёлый, когда невозможно открыть глаза, невозможно пошевелить даже пальцами, покой отсекает всё – не лишнее, а вообще всё, – накрывает тело отсутствием ощущения собственного существования. И оставляет очень ясную голову. Перед закрытыми глазами цветную чёрно-красную рябь сменяют тусклые белые точки. Мелькающие, но ничего не значащие. Как снег. Зуко не спит, просто лежит в темноте и видит, как из-за белого мельтешения проступают ярко-синие глаза, белые клыки, розовые разводы по серебру… Зверь прижимает уши, скалится, отскакивая назад… и улыбается очень по-человечески.

***

– Однажды… Как-то раз в Племени Воды родились брат и сестра, и плясало в те два года ночное небо. Говорят, таких сияний не видели очень долгое время, между прочим. Радовалась деревня, ибо… потому что это считалось хорошим знаком. И зимы удались добрыми, без лютых… совсем уж лютых бурь. Дети росли, и чем старше становились, тем чаще начинали на них коситься, потому что глаза у них были слишком синие, как осеннее небо или морская вода под ним – что бывает у рождённых на Южном Полюсе. Но Солнце да Духовы Огни оставляли свои отражения в той синеве… И с каждым годом всё ближе раздавались волчьи песни, впервые за долгое время. Ну-ка цыц! – Сказка Сокки звучит не напевом, как бы он ни старался подстроиться под манеру бабушки и Катары, и «сказочные» слова в его рассказе звучат скорее нелепо, вызывая по первости сдавленные смешки и фырканье. Сказка Сокки не течёт, мягко увлекая с собой, окутывая всю поляну. Сказка Сокки колючая и резкая, угловатая, дёрганная, меняющая ритм и темп. Сказка Сокки – не сказка. Но Сокка упрямо старается: – …Шептались деревенские, кто с надеждой, кто со страхом, ждали. Терзали деревню жестокие бураны, ветра и захватчики, всё труднее становилось житьё. Погибали охотники, становясь воинами, не возвращались те, кто вынужден был уходить за добычей, не зная зверя и льдов. И пришла девятая зима, но столь тяжкое время было до неё, что повзрослели дети быстрее, чем им было положено. И старейшины принесли им волчьи шкуры, сразу всем, чьё время пришло и чьё близилось, потому что большой разрыв был до самых младших. И из пятерых той ночью трое встали на грань. И тем же днём первый раз обернулись, чтобы прогнать корабль Народа Огня. И это было удачно, потому что победа помогла людям пережить оторопь и страх неожиданного, потому как давно уже люди с волками жили… порознь. Дети стали охотниками и защитниками для деревни, и матёрые ловцы ходили их следом ведомые, потому что не знает зверя никто лучше, чем зверь. На следующий год пришла в окрестности волчья стая, но не задержалась надолго, потому что люди отвыкли от такого соседства. Один из трёх, самый старший, ушёл с ней… – В каком смысле? – весь заготовленный для длинной фразы воздух уходит на шкворчащее ворчание: – В прямом. Обернулся, хвостом махнул и ушёл. Лапами по снегу. – А как же…? Его отпустили?! – Кто б его остановил, – Сокка усмехается, и Аанг, наверняка, упускает всё, что за этой усмешкой прячется. Его возмущённое: «А так можно было?!» – пылает во всём Аанге целиком – в интонации, в ошарашенном выражении лица, в том, как весь мальчишка почти вибрирует искренним негодованием. На таком фоне обида самого Сокки, проскользнувшая в ответе, остаётся совсем прозрачной. Но Катара её замечает. Неужели всё ещё…? Сокка прикрывает глаза, настраиваясь продолжать, а Катара смотрит на него и, кажется, не может разглядеть до конца. Сокка-брат-и-друг обычно был лёгок, забавен и добр, как подрощенный щенок – умилительный, утомительный, и очень читаемый. Так Катаре всегда казалось. Катаре, ощущавшей себя рядом с ним старшей. Сокка-сын-Вождя вызывал ощущение посильности всего, трепет и желание подражать, приправленное каплей зависти – на неё никогда не будут смотреть так же, – и больше всего – сладкую смесь тревоги и гордости. Как отец. Ещё был Соккин Волк, проступавший зыбким отражением в каждом из двух. Вселявший страх в своих и чужих, независимо от собственного желания, но никогда не обращавший на это внимания. Не таящийся, не лезущий красоваться, просто пребывающий – всегда где-то рядом, но позади – именно поэтому Катару он никогда не пугал. Волк понятный. Сокка-сказочник похож на шакала из пустынных сказок. Наигранная, дурашливая мимика, не соответствующая выражению глаз, танцующие слова и обманчивые жесты, спокойная поза и сжатые в пружину мышцы внутри. Грустный, усталый, честный плут, невыносимо-лёгкий и скованный, не замолкающий на минуту, не говорящий ничего. Сокку-сказочника Катара видит впервые, и это сплетает внутри тугой комок… разного. Кто ты? Кто ты такой? Катаре почти страшно, от осознания, как, оказывается, можно настолько не знать кого-то настолько близкого. Закопавшись в свои мысли, Катара теряет нить повествования, не замечая навострённых волчьих ушей. Спохватывается только когда в горле зарождается глухое рычание вздыбившей холку Волчицы – и падает в мираж собственной-чужой памяти.

***

«Ты такая красивая!» «Катара, о Катара!» «Ой, какая же ты застенчивая, Катара!» Руками себя обнимать, кутаться в волосы, стараясь закрыться, сжиматься в комок, чтобы не смотрел так жадно, оценивающе, так охотно и бесстыдно, довольно. Абсолютно не подобающе тому, кто потерялся в пурге. Абсолютно не как тот, кого нужно спасать. Тонкие губы, улыбающиеся только самыми уголками. Светлые глаза – ледниковые, а не небесные или морские, почти бесцветные – на очень правильном, гармоничном лице. Никогда их не любила, никогда не находила в себе смелости об этом сказать, никогда не заставляла себя в них посмотреть. Зря. Мысль бьётся шумным тяжёлым пульсом: если она встанет и не обернётся, тот, от чьих взглядов ей мерзко и тошно, получит, чего хотел; если обернётся – то, чего хотел получит сумасшедший, уверовавший сумасшедший, и она не знает, что из этого хуже. «…пойми, милая, это для гармонии мира. И блага – твоего и племени. Скоро я тебя отпущу» – снежинки перестают таять на пальцах, бегут секунды крупной дрожью… Катара слышит издевательские, насмешливые, злые, жгуче-ядовитые слова, жмурится... и не успевает ещё отвернуться, когда тень накрывает всё одним махом. Волчице нет дела до слов, ей хватает интонации и щелчка арбалета. Потом придёт Сокка и разобьёт намертво сцепившийся клубок. Потом кто-то будет греть её ладонь дыханием, чтобы забрать приморозившийся нож, и Сокка, тяжело дыша, будет хрипеть что-то оторопевшим охотникам, зажимая снегом рану на боку. И убедит всех, что волк на поляне в момент схватки был только один. Потом на Катару будут смотреть с жалостью, а на Сокку… Потом будет большой Совет и громкий суд, и много-много споров и криков, что затихнут только когда ловцы найдут в лощине сани, нагруженные шкурами, и контракт, подписанный охотничьим знаком. И только тогда к бурлящему опасливому недоверию пробьётся сквозь оторопь сочувствие. Потом Сокка уведёт Катару от шепотков на долгую охоту, и забитые после этого закрома примирят с их существованием даже самых враждебно настроенных. Потом… На самом деле Катара не помнит этого всего сама – только со слов. Последнее, что Катара помнит – глаза контрабандиста. Не испуганные. Фанатично горящие верой в доброе дело. Торжествующие, потому что он оказался прав – пусть и только для себя самого. Больше всего Катара боится, что у Аанга, – Аватара Аанга, – когда-нибудь будут такие же.

***

– …и жила деревня дальше, и хранили Тундра и Звери её от бед. Но людская память ядовита и изворотлива, и долго живёт в ней, таясь, однажды родившийся страх. И когда пришла новая беда, люди испугались и позвали они брата, потому что помнили его надуманную мощь, и просили: «Защити нас!», – и стаей за ним пошли, как за вожаком, и остановили беду. Да после малой победы взыграла в них пьяная радость, и люди почуяли силу, и гордость с тщеславием проснулись в них. И пробудили они неприязнь давнюю, порождённую тем страхом. И сказали люди: «Вы, конечно, защитники, да нам и без того своей удали хватит. Вы беды отводите, но и приводите тоже, и никто не угадает, когда что случится. Пошли бы вы с миром», – и изгнали сестру с братом, прикрыв глаза на все прошлые заслуги и добро ими принесённое, когда тень новой беды, неосторожно потревоженной, нависла над деревней. Согласились брат с сестрой, посмотрели, что с новой бедой люди смогли справиться сами, и ушли из места и племени, что привыкли знать своим домом. Ибо люди не приняли их в свою стаю, да за нечестную наживу и дурной страх, перебили и прогнали все волчьи. И горевала Тундра, провожая и напутствуя небесными огнями, волной и ветром попутным свою отколотую Грань. Сокка замолкает, и ненадолго повисает очень плотная, сосредоточенная тишина. Сокка думает: «Увлёкся», – проскальзывая быстрым взглядом по лицам и мордам. Они сидят почти что одинаково, Катара и Аанг, – поджатые к себе ноги, опущенные плечи, руки вперёд между согнутых коленей улёгшиеся и сложенные пустой горстью ладони. Разница только, что у Аанга слишком старое и задумчиво лицо – …не испугался или не понял?.. – а лицо Катары закрывает тяжёлый полог волос. Аанг не поднимает взгляд, но Сокка знает, что глаза у него сейчас дымные. Сокка чует тех, кто клубятся за его плечом. Сложнее всего Сокке понять, каково это, и как вообще можно жить и не чуять подобного. – О чём эта история, Сокка? – Не знаю… О людях. О человеческой ограниченности и глупости, рушащей жизни им самим и окружающим. Необъяснимой. Аанг механически кивает, и над его пальцами крутятся два маленьких шарика из воды. – Почему необъяснимой? Ты сам говорил, даже самые сильные звери боятся того, кто отличается. Почему людям быть другими? – Сокка пожимает плечами и, подкинув в руке шишку, швыряет её в огонь, вздыхая: – Потому что у людей есть всё, что они сами создают и передают потомкам? Память и знание, способность понимать не только ощущения, но и абстрактные… размышления? Рациональность и логика, мозги в конце концов… Но они предпочитают этим не пользоваться.       Сокка ждёт, что Аанг спросит, про кого эта история. Но вместо этого Аанг говорит, что Племя сделало правильный выбор. Ведь оборотни выживут сами, они это знают, а люди… Аанга учили Старейшины, и они не знали никого, кто мог бы ходить между миров, кроме Аватара и творений Ко, подобных ему в своём коварстве, потому могущих делать благо, чтобы потом обратить его в большее зло. – Сокка, а те, про кого эта история, они точно… настоящие? Аанг верит Старейшинам, ведь Старейшины мудры. И ему так сказали. Сокка выдыхает сквозь зубы с такой злостью, что Момо шарахается от костра, а Аанг, наконец, вздрагивает и вскидывает испуганно-озабоченное заранее виноватое лицо навстречу готовому сорваться ответу... Катара, улыбаясь Аангу, поворачивает голову к вспыхнувшему брату и произносит неразличимо, только губами, без голоса: "Не смей!" Так, что Сокка не смеет.