Волки и Журавли

      Сокка был прав. Всеми сдержанными словами, что были сказаны, всеми колкими и острыми, которые он не произнёс, укоризненным молчанием, усталой едкостью брат был милосердно справедлив. До ужаса нечестно справедлив. Катара думала, что сможет удержать лицо, что извинится и постарается всё исправить, что будет взрослой. Но единственное, что она смогла — поогрызаться и сделать всё… Да даже не хуже, ничего не поменялось. Катара сделала всё никак. Снова.       Жгуче хлестнуло жалостью пополам с обидой по глазам, по лицу, по всему доверчиво-тёплому и заботливому, что сжалось внутри, и единственное, что Катара смогла — скрыться. Куда-то, где не будет чужих глаз и сочувствующих взглядов, где никто не будет ни говорить, ни молчать, где всего того, что она и так чувствует, будет достаточно. От людей, от дурной войны, от старой памяти, от всех страхов, горестей, надежд и оправданий. От отражений чужих эмоций, рябью расходящихся по воде внутри.       Беги!       Хотелось, чтобы обняли и прижали крепко, сказали, что всё будет хорошо, не сфальшивив. Хотелось, чтобы не прикасались и молчали просто никак, тишиной без отзвуков. Хотелось, чтобы всё не случилось. Хотелось, чтобы всё поменялось, пусть даже так, но к лучшему. До пустоты многого хотелось, до глухоты и отсутствия воздуха.       Тихим скулежом внутри всколыхнулось звериное беспокойство, коснулось опасливо тревожно-тоскливым бессилием, непониманием, чем помочь. Катара перемахнула солнечную границу одним длинным шагом-прыжком, проскользнула на приземлении, едва не упав.       Больно.       Свет ударил яркостью слепяще-резко, так что слёзы брызнули, заставил зажмуриться, остановиться. Катара рывком развернулась, отгораживаясь от всего, прячась в собственной тени. Позволила себя укрыть с головой глубоким синим отражением неба, укуталась, обернулась в прохладную, но греющую спину тёмность…       Бежим со мной!       Вытянулись в широком галопе мощные лапы.       Волчица уводила человека от человеческой боли и горестей долгими бесцельными петлями, не имеющими направления. Баюкала ритмом движения, отголосками мимолётных запахов, упругим сопротивлением встречного воздуха, шелестом снега. Искала покоя так сосредоточенно, что не всегда обращала внимание, где находилась.       Один раз случайно приблизилась к посёлку — с наветренной стороны не заметила, пока чуть не уткнулась в стену носом. Отпрянула на миг, прислушиваясь к резким голосам и запахам.       Дымная сталь и масло. Чужие. Огонь!       Катара встрепенулась, рванулась испуганным отчаянием: «Защитить!» — Волчица мягко удержала: «Подожди, послушай».       Не было драки, не было страха. Не было опасности, только глухой рокот недовольства и растерянная ярость. Так ездовые псы из разных стай по одиночке замирают друг против друга, порыкиваясь. Хороший каюр знает, в какой момент драку можно пресечь, но также знает, когда её нужно не спровоцировать.       Волчица потянула Катару, кругами, постепенно отходя всё дальше от стены, пока, наконец, не развернулась. Короткие слова-мысли плескались мелким приливом, успокаивая, убеждая:       Пойдём отсюда. Не твоё. Не наше. Не одной тебе. Не одной тобой. Пойдём.       В тот редкий раз Катара согласилась.

***

      Волк пришёл, когда садящееся солнце вызолотило бликами оплывший ледяной свод. Поднырнул в искрящуюся ледяными клыками арку, поднялся ко входу в пещеру, громко фыркнул-вздохнул. Медленно обошёл за спину, с ворчанием улёгся под боком и уложил тяжёлую голову Катаре на колени.       — Сокка? — Зверь прижал уши и незло огрызнулся на протянутую руку: «Сейчас — нет».       — Он не хочет со мной говорить?       — …       — Обиделся?       — …       Всколыхнулись внутри затихшие было обида со стыдом и горечью, просочились в голос, сбили дыхание:       — Ну и чего тогда? Ты хочешь, чтобы я признала, что мы были неправы? Что я виновата? Обязательно вслух надо произнести, да?! — Волк посмотрел укоризненно — мол, я ничего не хочу. Катара сникла так же быстро, как вспыхнула.       — Я… ошиблась. Опять. Я устала. Мне хотелось бы найти причину, понять, почему, чтобы было хоть что-то, чем можно было бы это объяснить, но ничего нет. Ничего. Ничего… нового, ничего другого, ничего, понимаешь? Всё как всегда — было, есть… будет, видимо. Я, как всегда. Мне показалось… Аанг, он… Он сказал, нужно увидеть свой страх, чтобы победить его. Но это ведь всё не про страх. Можно тысячу раз победить страх, и ничего не поменяется, понимаешь? А я устала, устала, устала! Я хочу учиться, я хочу уметь контролировать это. И все кругом хотят. Но я могу сотни раз показывать, как это красиво и полезно, и всё равно страх появится снова, как только у меня что-то не получится. Потому что они не понимают. А я не могу показать, объяснить, что такое покорение, потому что я сама не знаю. Я не могу научиться, не пробуя и не ошибаясь, без учителя, но здесь нет учителя. И никогда не будет. Понимаешь? Потому что они боятся, меня боятся, и я тоже боюсь. И всё! Я… Я… Я устала. Я так устала… Устала от… от нашего дома, — голос ломался и прыгал, сбиваясь всхлипом. Последнее сказала почти шёпотом, середину почти прокричала.        Слова лились друг за другом, неровные, нетвёрдые, отчаянные, и слезами капали в тёмную шерсть. Со словами уходило что-то, что давило грудь и рёбра, перехватывало горло спазмом, что скопилось внутри уже давно. И становилось легче.       Я устала быть уставшей.       Волк дёрнулся, приподнял морду, глядя на залив, фыркнул… нос ткнулся в локоть, лобастая голова подлезла под руку, и Катара начала машинально перебирать пальцами шерсть за большим ухом.       — …Знаешь, мне на миг показалось, что можно что-то изменить, действительно изменить. Помочь Аангу, найти Учителя. Может быть даже… Может быть что-то поменялось бы в мире. Может быть тогда люди вокруг поменялись бы… — Катара усмехнулась, глядя куда-то сквозь горизонт и далёкое море, — …или, по крайней мере, можно было бы поменять людей вокруг себя. Уйти. Не в тундру, а пока не найдём кого-то… кого-то. Или просто идти, чтобы люди всё время менялись. И иногда возвращаться к тем, с кем… выносимо. Мне вдруг подумалось, это было бы… может быть… возможно? Мы могли бы попросить Аанга иногда привозить нас назад на Аппе… Могли бы… быть не привязанными…       В тишине было слышно, как стихала капель там, откуда уходило дневное тепло. Неторопливо и контрастно. Тени медленно становились всё длиннее, наливались глубоким цветом, лилово-голубым, нежным, перед тем как цвет потерять в сизом сумраке. В конце фьорда протянулась черно-синяя полоса тучи, и море под ней становилось таким же. Катара смотрела в эту мглу — не непроглядную зимнюю метель, сливающую всё в единое белёсое полотно, а чёткую подвижную границу между, — и внутри нарастало ожидание.       Буря придёт.       Шторм был силой. Шторм мог быть смертью. Шторм был тем, после чего жизнь всё равно продолжается. Шторм был гранью.              Волк завозился, вставая. Встряхнулся, распушив шерсть, припал на передние лапы, потягиваясь, отступил назад, пропав из поля зрения, но Катара не обратила внимания. Рука с тихим хлопком упала на нагретое колено, Катара скользнула другой ладонью по предплечью, сжала пальцы, неосознанно принялась разминать и крутить запястье плавным постоянным движением. Спокойным и нервным одновременно.       — …Знаешь, тогда, перед деревней… ещё до того, как… как я… — Катара умолкла. Нахмурилась, поджав губы, не давая словам вырваться необдуманно, проверяя точность, оценивая. И медленно выдохнула, всё же решившись:       — Мне подумалось, что… мы ведь могли бы уйти с ним.       Тень вытянулась, коснувшись той части пещеры, куда не добивал свет, чуть размылась, затуманилась, потеряв очертания… Солнце забрало золото из глаз.       Руки замерли — левая сжала большой палец правой, правая укрыла пальцами кисть поверх, — касаясь фалангами дыхания у губ и кончика носа, когда донёсся из-за спины чуть охрипший голос:       — Ну, если ты не передумала, сумки я собрал.       — Сокка! Ты… Мы… Но как же…? — Горячие руки перекрестились на груди, обнимая, прижимая крепко, так что можно почти уловить удары другого пульса. Брат выдохнул усмешку в волосы на её макушке. Промурчал, передразнивая самого себя в начале:       — Ну, если ты забыла, нас изгнали сегодня утром. Мы свободны, как ветер. За собаками Пра-Пра и Арнук, думаю, присмотрят — не впервой. Охотников в этом году должно прибавиться…       Катара выпуталась из объятий, повернулась, заглянула недоверчиво в глаза:       — Сокка, это же неправда. Ты ведь понимаешь, что они не серьёзно? Они не могли…       — Они сделали выбор, Катара. И довольно ясно его озвучили. Они в своём праве.       — Даже если так. Изгнали только меня, а ты., — Сокка не дал договорить:       — А я — в своём. Они сказали, что справятся без нас. И они смогли справиться. Корабль…       — Корабль! Корабль, Сокка!.. — тревожный взгляд Катары метнулся туда, где череда холмов скрывала за собой маленькое поселение.       — …Корабль ушёл, — произнёс невозмутимо и веско, осторожно коснулся пальцами подбородка, заставляя повернуть голову и посмотреть в глаза — синее к синему, — Всё хорошо, они справились сами, как говорили, как пообещали.       — Сокка, ты же понимаешь, что старый дурак молол чушь, и остальные ему вторили, потому что… потому что они всегда так делают, и я их… я их подтолкнула. Случайно. Но это всё я!       — Чишшш-ш-ш. Я знаю, я почувствовал и понял. Катара, они взрослые люди. Взрослые люди способны отвечать за свои слова и мысли. Ты их подтолкнула высказать свои пожелания. Наконец-то. Ты не говорила им, что они должны сказать, они выбрали сами. Ты, — Сокка снова усмехнулся, — помогла им победить страх. Прямо по заветам Аанга. Забавно получилось. Забавно…       Умолк ненадолго, с теплотой вглядываясь в лицо напротив, потом снова посерьёзнел и сказал тихо и, как будто, немного жалобно, просяще:       — Катара, мы можем уйти. Помочь Аангу. Увидеть что-то иное. Узнать кого-то другого. Может быть даже встретить папу… Катара, пойдём. Я тоже… устал… Пойдём? Катара?

***

      Чем дальше Аппа уносит их от Южного Полюса, тем легче Катаре дышится. Потому что воздух здесь — где угодно — не такой сухой, не такой колюче-холодный, не такой пустой. Потому что здесь — где угодно — нет ветров, которые не дают вдохнуть или выдохнуть, давя грудь своей силой или заставляя захлёбываться потоком. Потому что здесь — где угодно — волчий мех в их поклаже ничего не значит, ведь они просто путешественники и охотники.       Потому что никто не знает, что он может что-то означать.       Потому что никто не знает, что он должен означать.       Здесь — где угодно — Катаре свободно.       Катара пьяная этой свободой, воздухом и ежедневными рассветами, как Волчица — когда-то раньше была — небом Долгой Ночи с танцующими Огнями. Катара покоряет воду, — всё ещё не так легко, как Аанг, к её досаде, но с каждым днём всё чаще, лучше, точнее. Вода отвечает, вода приходит волнами и каждый раз остаётся внутри, всё больше, больше… так осушённое озеро наполняется дождями — казалось бы, медленно, но раньше Катара, видимо, наполняла его росой с камней. Катара чует — когда-то должна прийти по-настоящему большая волна, и вот тогда…       Волчица боится воды, не Катара.       Волчица не принимает нового, это её страх, её тоска по снежной тундре, её — не Катары, нет.       Волчица нервно мечется, когда Катара пытается сделать что-то незнакомое с покорением. Прижимает уши и скалится, когда разыгравшаяся от тренировок волна набирает силу. Катаре приходится осаживать её, когда они с Аангом отрабатывают боевые приёмы — Волчица рвётся наружу, стоит мальчишке чуть задеть Катару.       Волчица пытается защищать.       Катара не сразу это понимает, потому что сама мысль о том, что её нужно защищать от Воды, тем более на тренировках с Аангом, для Катары звучит дико. Да они даже в стычках отбиваются так, чтобы от них просто отстали! Они не любят драться, они мирные, они добрые, они стараются не причинять вреда. И вообще, это же Вода.       Вода, даже вырвавшись из-под контроля, не плавит металл под пылающими воронками, обжигая всех без разбору — Катара до сих пор помнит огненные смерчи, закрутившиеся на палубе корабля Зуко, когда они прилетели забирать Аанга. Вряд ли Зуко или его Дядя нарочно создали это, — хотелось бы верить, — не может даже балованный мальчишка быть настолько отбитым, чтобы выпускать такое на своих же людей. Они ведь даже убежать не могли, вмороженные в палубу водой Катары. Нет, как-то покорители в итоге справились, опомнились, отозвали огонь, а лёд, скорее всего, спас солдатам жизни, но… Когда они улетали, Катара успела заметить ожоги. Не такие страшные, как у самого Зуко, но всё равно.       Вода так не делает. Вода добра. Вода нетороплива, она даёт своему покорителю время что-то заметить и исправить. Сколько бы ни ворчал, сколько бы ни бесился временами на покорение её брат, вода всегда была добра, вода прощала ошибки и не ранила (хотя бы непреднамеренно). Даже когда они заигрывались с Аангом, Сокку максимум окатывало волной. Ну, может, могло толкнуть не очень удачно. В любом случае, вода никогда не была столь же разрушительна, страшна и жестока, как огонь.       Глупы те, кто этого не понимают!       В какой-то момент Катаре начинает казаться, что Волчица борзеет. Всё чаще лезет под руку так настырно, что её приходится загонять вглубь, и обычного мысленного окрика или брызг для этого недостаточно. Это раздражает.       Сокка как-то заикнулся, мол, Катара про неё совсем забыла со своей водой — забудешь тут, как же! — Катара только отмахнулась. Она даёт ей время выгуляться, как и раньше в тундре, даже свободнее — тут Катара может позволить себе её отпустить. А не «подсматривать из-за плеча».       Катара наконец-то не помнит мир волчьими глазами — почти как нормальный человек. Катару такой расклад более чем устраивает. Осталось лишь донести эту мысль до…       «…до кого? Самой себя?» — вода внутри плеском.       …в конце концов, если Волчице так хочется охранять Катару — Катара даёт ей шанс охранять их всех от настоящей угрозы. Каждую ночь, когда люди вездесущего Зуко каким-то образом вновь выходят на их след.       Делай, что хочешь.       Что посчитаешь нужным.       Что угодно, только без меня.              Катара просыпается, не открывая глаз, плещет на лицо и руки из фляги. Трёт запястья, губы, щёки. Тщательно вытирается куском тёмной мягкой ткани, чтобы собрать всю воду с кожи. Выливает остатки фляги на мокрую землю, отворачивается, и только тогда перестаёт жмуриться.       Катара не боится. Катара просто не хочет смотреть.       …что бы там ни было, Катара не имеет к этому отношения.

***

      Вода Катары тёмная, холодная до вязкости, тяжёлая. Вода Катары — прорубь. Создающая иллюзию, что ты можешь выбраться, если в неё вступил. Сокка знает это ощущение по родной деревне, помнит, как вроде бы неспешно, но стремительно нарастает её сила, увлекающая собой в поток ставшей общей эмоции. Сокка научился это распознавать до того, как воды станет слишком много, чтобы суметь… отступить? …увернуться?       Сохранить себя.       Сокке жаль Волчицу, которую Катара в эту воду загоняет, — ей кажется, что силой, — не замечая, как покорно та следует. Всегда следует, невзирая ни на страх, ни на несправедливость.       Волчица позволяет Катаре всё.       Волчица, как и Сокка, позволяет Катаре ошибаться безопасно. Насколько это возможно.       Всегда ли это верно?       Сокке жаль, что Катара этого не видит. Сокке жаль, что его прекрасная и умная сестра умеет слушать и прислушивается ко всем окружающим, кроме самых своих.       Сокка сидит у костра всю ночь до рассвета, и эти дежурства Сокка любит за тишину и знание.       Так Сокка знает, что они в безопасности.       Так Сокка знает, что лемур Аанга хранит его от кошмаров.       Так Сокка знает, что Волчица возвращается с одинокой прогулки, и никогда, никогда, не пахнет кровью. Сокка знает это за Катару, которая не хочет знать.       Ночь дышит размеренно и неторопливо, Сокка подстраивается под неё, растворяется в её звучании, зная: ночь честна, ночь предупредит его молчанием и не будет отвлекать без повода. Огонь греет спину и бок, легонько тормошит тени, играется, вплетается в ночной шум своим разговорчивым треском. Сокке нравится за ним наблюдать.       Огонь любопытен.       Сокка уже успел познакомиться с ревущим пламенем пожара — остров Киоши вообще очень со многим его — хотелось бы надеяться, что их всех, — познакомил. Но если Катара и Аанг после этого как будто укрепились в своей мысли о безусловной опасности Огня, то Сокка скорее… увидел разницу. Большой Огонь был другим, особенно здесь, вне ледяной тундры — жители Южного Полюса никогда не имели шанса узнать действительно большого Огня. Большой огонь был жгуч, стремителен и страшен. И да, этот большой Огонь на самом деле спал в каждом меленьком огоньке, в каждой искре. Но Огонь почти никогда не был сам по себе. С ним нужно уметь обращаться, понимать его потенциальную очевидную силу, и при этом хранить. Осторожно и ненавязчиво, давая достаточно свободы, чтобы он не потух, и при этом помогая не стать пожаром. Огонь был благодарен с тем, кто его уважал.       Это наблюдение было интересным. Достаточно очевидным, и при этом почему-то потребовавшим время. Мысль долго томилась, постепенно раскрываясь и становясь мягче, набиралась смыслом, вкусом, соком…       «…как оленина в тяжёлом чугунном котелке на медленном огне», — Сокка усмехается всякий раз, вспоминая придуманное сравнение.       Второе наблюдение оказалось таким же очевидным и, как будто, давно знакомым, но не стало от этого менее пугающим.       Огонь всегда был прям и честен. Огонь сразу заявлял, что может обжечь, сразу призывал быть осторожным, сразу показывал себя, даже в самом маленьком пламени.       Огонь никогда не казался полностью безопасным… в отличие от воды.       Сокка помнил, как поджался и заметался Волк внутри от всполохов пожара, и как закричали люди, выбегая из домов. Как проваливались внутрь и вспыхивали с новой силой тростниковые крыши. Как легко разыгравшееся пламя перепрыгивало на соседние дома и деревья и как охотно подхватывало ветер, поднимавшийся от Аанга. Это было разрушительно. Но потом Аанг оседлал водного змея, и они с Катарой потушили огонь за несколько минут. И все возрадовались…       …ещё Сокка помнил: Суюки дёрнула его в сторону, перед тем как мощная струя обрушилась на землю. Сокке попало по плечу и руке — тряпичную часть доспеха порвало в клочья, кожаную как будто с силой протащило по шершавым камням. Кисть расчертило тонкими глубокими порезами и синяком — рассматривая всё это позднее, Сокка понял, что, кажется, очень удачно в тот момент сжал кулак, и только поэтому все его пальцы остались при нём. Помнил, как они вытаскивали людей из-под завалов дома, до которого не дошёл огонь, но водный поток выломал и расщепил доски, прочертив собой широкую полосу в крыше и стене. Как отчаянно Суюки и другая женщина пытались помочь мальчику из того дома, и как тот откашливался розовой пеной…       Это всё Унаги и Зуко… Или просто не повезло. Так бывает. Бывает…       Вода могла быть так же жестока, разрушительна и смертоносна. Но Вода не показывала это сразу. Вода была коварна. Вода обманывала. Не так, Вода могла обманывать, и оставалось только гадать, выискивать незаметные знаки, в какой момент.       Огню нельзя доверять, он предупреждает об этом сам, сразу. Воде доверять слишком сложно. И поэтому Звери сторонятся Воды.       Мысль перекатывается окатанным мелким камушком, никак не желая уходить из головы. Недостаточно мешающим, чтобы действительно раздражать, но периодически напоминающим о себе то неудобным перекатом, то тихим стуком. Сокка «достаёт» её почти каждый вечер, перебирает, разглядывает, бесцельно вертит, иногда подкидывает куда-то вглубь воспоминаний. И слушает: от чего на этот раз, и с каким звуком, она отскочит. Те, что отзываются похоже, Сокка собирает сначала просто в горсть, потом, постепенно, начинает нанизывать, как бусы. Перебирает, меняет местами… Видимо, такие у него воображаемые чётки.       Сокке радостно, от того, что у Катары и Аанга получается. Без постоянной насторожённости и плохо скрытого осуждения вокруг Катара за последние недели стала как будто более живой и лёгкой, несмотря на всё, с чем им приходится сталкиваться. У неё уходят дни, чтобы сносно освоить что-то новое — в деревне ей требовались иногда месяцы, что просто решиться попробовать. Катара улыбается и смеётся, и Сокка смеётся вместе с ней.       Но где-то внутри мысль, что необученная Катара учит Аватара Аанга, отзывается тревогой. Не потому, что Сокка сомневается в Катаре, но потому, что может быть что-то очень важное, чего она просто не знает. Сокке — Зверю внутри Сокки — не нравится сила, которая не осознаёт своих границ и мощи.       К тревоге примешивается муторное ощущение от последних слов Пра-Пра перед тем, как они взобрались на спину бесновавшемуся Аппе и отправились вызволять Аанга с железного корабля. Катара, кажется, больше запомнила само прощание и неожиданную поддержку. Сокка — несвойственную бабушке суетливость и беспокойство. Как будто она пыталась рассказать что-то очень большое и важное, но сама же себя обрывала, понимая, что не успеет, не сможет… что им с Катарой не хватит времени её понять. Но и просто отпустить тоже не могла.       Обрывки бабушкиной мудрости у Сокки в памяти смотались в клубок, где нитка мыслей путается, цепляется за вопросы, и Сокка каждый раз вытягивает новые, пытаясь расплести случайные узлы и петли. Особенно упорные и долгие попытки остаются тяжестью и гудящей пустотой в голове. Благо (в какой-то мере), Сокке не часто хватает на них сил и терпения. Но он не перестаёт всё осторожно ворошить.       «…У Южного стиля никогда не было культуры, школы, как таковой. Здесь было мало покорителей, но те, что были, были сильны и изобретательны. Часто сильнее, чем на Северном Полюсе. Северное Племя должно было обучать сразу многих, поэтому они веками выстраивали свою систему, внутри которой были выращены Мастера, общепринятые и уважаемые в своей мудрости. Но на одного Мастера придётся десяток тех, кого система разучила думать иначе, кто потерялся и не смог увидеть больше, чем написано в свитках, кто не сумеет принять новое, когда оно прийдёт. Южное племя всегда было сильно импровизацией и альтернативным взглядом. Южные покорители — скорее талантливые одиночки. Это дало Юному Племени много побед. Но это, отчасти, так же привело к самому большому поражению…»       «…Когда говорят, что Аватар — Мост между Мирами, обычно имеют в виду мир настоящий и мир Духов. И очень часто забывают, что наших миров намного больше, даже внутри одного народа, внутри одного племени. Воздушный мальчик похож на того, кто может об этом забыть. Если ему вообще успели про это рассказать…»       «…Стая держится поодаль от инаких, какими бы полезными они ни были. Люди остаются людьми, и сочиняют легенды про тех, кого готовы боготворить, но не принять. Люди стаей тяжело принимают новое и не любят тех, кто, как они думают, это новое приносит. Мир же всегда изменяется и превращает в сказки не успевших измениться с ним. Слишком быстрые и порывистые потухнут, ничего не сумев. Слишком неторопливые не выживут. Научитесь быть между. Помогите научиться воздушному мальчику. И будьте осторожны…»       Сказки.       У бабушки всегда где-то рядом сказки, для каждого случая, каждой ситуации, буквально для всего. Она знала какое-то бесконечное их количество, не только с Южного Полюса, но и, похоже, отовсюду — интересно, откуда? Когда-то давно, когда они были ещё маленькими, Пра-Пра пыталась завлечь их с Катарой в эту… традицию? Теперь Сокке было досадно, что между разбором историй и тренировками простых, механических военных навыков, он – конечно же — выбирал последние. Тогда у него ещё был выбор. К моменту, когда Сокка полюбил больше нагружать мозги, чем мышцы, они с Катарой и бабушкой остались сами по себе, и стало не до того.       Сокка периодически так или иначе натыкается на следы сказок в логических цепочках, иногда напрочь их ломающие, иногда выглядящие невероятным, но чуть ли не единственным объяснением, иногда просто… удачно иллюстрирующие. Чем дальше они двигаются, чем больше видят, тем занятнее переплетаются сказки с вещественной реальностью (а уж Миру Духов, как будто, изначально и положено сказками жить). Чем больше Сокка про это задумывается, тем яснее осознаёт, что сказки, похоже, несут в себе намного больше, чем даже он, — с бабушкиным воспитанием! — привык в них распознавать.       В памяти всплывает лицо Генерала Айро, его наивные, выбивающие своей простотой и отвлечённостью, безобидные — вроде как — вопросы. Обрывки их незатейливой беседы с Пра-Пра — восторг стариков, нашедших достойного слушателя и рассказчика. Всё такое до неуместности беспечное на фоне бродящих по деревне солдат и металла в разломе стены.       Жаль, Сокка не много успел уловить.       — Забавная разница культур: сказания Северного Племени в основном про природу, Большие Силы и Великих Духов: «Море, которое почти съело Берег», «Дракон, что попытался съесть Луну», Туи и Ла… Те легенды всегда про что-то масштабное. Если ветер, полюбивший корабль, — то самый свирепый, летящий вокруг всего мира. Если Волна — то только та, что сокрушит твердь. Это очень знакомо мне, Народ Огня почитает и одаривает именами и преданиями островные Вулканы и Ветры в степной части. Сказка про Дракона и Луну у нас вообще общая, хоть и с разными акцентами. Южное Племя Воды выглядит иным. У вас тоже есть несколько сказок про те же Силы, но только самых основных, вариации которых общие для всех четырёх Народов. Поправьте меня, но у меня создалось ощущение, что ваши, именно ваши, свойственные Южному Полюсу, сказки в основном про что-то очень… сокровенное и внутреннее. Духи, хранящие одно поселение, или вообще одного охотника. Своя семья, свой дом, малые истории. Волки и Олени вместо Океана и Луны. И очень мало историй про что-либо за пределами ледяной тундры. Даже Северное Племя встречается изредка и скорее вскользь, как сказка-в-сказке. Как будто нет всего мира на Севере.       — Что же Вас удивляет, генерал?       — Почему так?       — Южный Полюс далёк от большой земли, далёк от других Народов, а в последнее столетие стал, будто бы, ещё дальше. Редкие торговцы добирались сюда раньше. С началом войны — добираются ещё реже. Некому рассказать, что есть что-то кроме тундры и ледников. Люди потеряли слишком многих после Вторжения — кого с Народом Огня, кого с ушедшими следом кораблями. Когда рядом осталось так мало своих, становишься слишком сосредоточен на их ценности, чтобы иметь дело до остального мира. Каждый рассказывает о том, что ему ближе, что ему важнее… что ему живее. Когда чего-то становится невозможно мало, люди стремятся сочинить сказки, чтобы хотя бы в словах дать этому защиту от забвения. Вам ли не знать, генерал. Вам ли не знать…       Сокка сонно смотрит игру тихих огоньков между углей, накопившихся к утру. Вопросы, старые, новые, забытые, перепридуманные медленно вспыхивают и угасают, перестраиваются, танцуют…       Самые старые сказки чаще говорили об обоих Водных Племенах, но с какого-то момента остались сказки только о Южном, и это было задолго до войны, развязанной Народом Огня. Почему так?       Объяснения бабушки убедили Генерала Айро, и для Сокки всё тоже звучали складно и понятно — за свою жизнь до этого пути он видел льды, охоту, краски закатов, рассветов и сумеречных месяцев смены сезонов, пляски Духовых Огней, видимые в мёрзлом искристом воздухе песни птиц и дыхание китов — всё то, про что действительно были их сказки. Был только один персонаж, которого никогда не встретить среди окружения Южного Полюса. Сокка знал его лишь по описаниям да изображениям на паре вещей, привезённых извне торговцами.       Генерал Айро спрашивал о том же.       — Канна, скажите, откуда у вас легенда про Журавлей, что полетели к Солнцу?       — Не думаю, что смогу помочь Вам удовлетворить любопытство на этот раз. Простите… Вам пора собираться, генерал. Мой внук скоро приведёт вашего племянника к кораблю. Люди будут благодарны, если вы не захотите дожидаться рассвета.       — Я… Благодарю за беседу.       — Взаимно. Не часто можно встретить такого собеседника.       — Это было настоящее наслаждение! И большая честь, разделить с Вами прекрасный жасминовый чай.       — Чай был великолепен.       Когда Катара просыпается и начинает шуршать сумками и флягами, Сокка уже почти спит. Сестра гонит его к спальному мешку, отдохнуть пару часов, пока они с Аангом потренируются, соберут лагерь и сделают завтрак перед тем, как отправиться в путь. Сокка, замороченный, не слышит, что на бурчит, подкладывая свёрнутую накидку ему под голову.       Сокке снится ничего. Ни вопросов, ни образов, ни бусин, узлов и ниток, ни дурманящих, вьющихся вокруг волчьего носа незнакомых запахов, ни твёрдых шершавых камней, других чем сыпучие породы тундры, ни мягких высоких трав… Сокка спит, спит Волк, Спят Духи, что смотрят на другой мир их глазами. Оборачивается клубком под покровом спальника тёплая, уютная темнота. Только едва слышится где-то далеко хрипло-надрывная бабушкина песня.

***

      — …Канна… Простите, всего один вопрос.       — Только для вас, генерал. Пусть он будет последним.       — Про Журавлей… какой конец у вашей сказки?

…сквозь Широты и лютые Полюса,      

Через стены и закрытые двери            

Долетят Журавлиные голоса,             

Упадут опалённые перья                   

Нам                                                      

В пустые ладо-о-ни, хей-ла-ла-ла…

Нам                                                      

В пустые ла-до-ни-и-и-ии!..