Волки и Журавли

      Сокка удивляется, как всё идёт гладко, до следующего утра — корабль даже не швартуется на ночь, его тёмная чёрточка на горизонте с тянущейся следом ниткой дыма стремится стать точкой, слиться, пропасть из поля зрения. Женщины, неплохо сторговавшие старую рыбу, хвастаются своими обновками (последнее, что Сокка ожидал встретить на явно военном корабле — девчачьи побрякушки. Но они нашлись, вместе со своими обладательницами, скрытыми под шипастыми доспехами, и это казалось диким – Сокке. Барышень, их соратников и командиров такой расклад не смущал ничем, впрочем, как и волка). Даже кучка вечно неодобряющих всё старых ворчунов удивительно благодушна — «Спасибо, Пра-Пра, что бы ты ни сделала». Сокка ходит по деревне, проверяя дома, и наслаждается редким моментом, когда люди ему открыто улыбаются, без заискивания, без скрытого мотива, как обычно. Ему улыбаются, потому что он сегодня победил, потому что он был хорош, и все это признают, а не потому, что Сокка — сын Хакоды. Не потому, что от него что-то нужно.       Люди смотрят в волчьи глаза, проступающие сквозь яркую синь, и не вздрагивают. Люди радуются. Люди позволяют быть. Рядом быть. Собой быть. С собой быть.       Этот вечер чувствуется как праздник, как что-то очень-очень хорошее, и Сокка позволяет себе дурачиться и шутить по-настоящему, не для отвода глаз, не для того, чтобы приучить и приручить окружающих, а потому что это весело — играть с детьми, затягивая с собой случайных прохожих. И у большого костра впервые за долгое время разносятся старые песни. И женщины смеются и хлопают, когда в конце куплета малышня уговаривает Сокку «показать, как надо выть», и их нестройный сбивающийся хор сплетается вокруг сильной гудящей струны его голоса. И старики добро ухмыляются, соревнуясь, кто ловчее сложит фигуру пальцами, чтобы тень от неё стала живой картинкой к сказкам, что неспешно рассказывает Пра-Пра.       И ночь светла.       «…и грянет утро…» — Сокка не был готов, к тому, что утро грянет в прямом смысле. Уши дёргаются под капюшоном, уловив тонкий далёкий свист, ещё до того, как все головы повернутся на звук взрыва. Сигнальная ракета распускается в воздухе огненным цветком над заревом ещё не поднявшегося из-за гор солнца. След от неё остаётся висеть почти что стрелкой: «Здесь». Ещё три взмывают следом.       И никому из деревни даже не нужно гадать, на какую точку указывают дымные линии. Размышлять, кем являются две очевидно порхающие фигурки в синем и жёлто-оранжевом — тоже.       Сокке очень хочется, — понять бы, чего сильнее, — то ли зарычать, то ли зло заплакать. И злоба дыбит холку, и горло перехватывает спазмом где-то у основания шеи.       Сокка выдыхает сквозь сжатые зубы резким звуком.       Зверь уступает, отходя вглубь, забирает с собой свои жёлтые блики. И остаётся чистая холодная синь, да обиженная ярость. «Это — только про людей», — хотя Сокка знает, что у зверей тоже есть свои запреты. И наказание для тех, кто их нарушает.       Пра-Пра сжимает его плечо сквозь накидку, и Сокка хмуро поворачивается под такие привычные, знакомые, обычные… такие контрастные ко вчерашним взгляды.       Сокка так любит свою, единственную в очень многих планах, сестру.       Сокка так устал разменивать свои победы за чужие ошибки.       Полчаса до возвращения виновников проходят в угрюмом вязком молчании, спрессовывающем людское мнение воедино. Как припай с ледяной кашей смерзаются в полотно от берега к берегу…       …Сокка упускает тот момент, когда льдина проходит трещинами и раскалывается, разбитая волнами. Он чует воду, шепчущую, подталкивающую, набирающуюся приливом — незаметно, быстро, неостановимо, — слишком поздно.       Вода приходит, когда Катара начинает говорить. Сокка в очередной раз поражается, как люди не видят в ней того, что всегда видят в нём: если Аанг подходит к деревне с наигранно-беззаботным видом виноватого ребёнка (кем он и является), то Катара даже в своём движении заискивающе стелется, как собака с прижатыми ушами, знающая, что натворила не того.       «Возможно, это выглядит слишком по-человечески для зверя. Людей умиляет очеловеченность, пусть ненастоящая и неуместная…»       Вода начинает биться, когда Катара бросается возмущённо защищать Аанга. Настолько самоотверженно, что Сокке становится обидно: «Малыш, а как же я?» Наверно, поэтому он не реагирует, когда фокус с вопроса: «Как вы посмели нарушить запрет, о котором знали?» — смещается на: «Как так получилось, что они торговали с ненавистным Народом Огня и встречали тех даже не как противников, нарушив традицию?»       Сокка не видит, как намокает наскоро заложенная свежим снегом пробоина в стене, но знает, что море сейчас бесится вслед за водой Катары внутри.       Потом ей станет страшно от самой себя. Потом она будет вроде-как-совсем-незаметно плакать и ненавидеть своё покорение и недостаточный контроль. Потом Сокка будет утешать, позволять уткнуться лицом в тёплый мех, слушая успокаивающее дыхание и стук сердца, и уговаривать не злиться на воду, на волчицу, на жизнь и духов, давших силу без учителей… будет просить её продолжать пытаться и учиться, потому что у него есть только одна сестра, а у Южного Племени есть только один покоритель Воды.       Потом.       Снова.       «У Южного Племени есть только один покоритель, который не может позволить себе перестать быть покорителем и пропасть. А у всего мира есть только один Аватар, который, видимо, смог», — Сокку вода тоже задевает, хоть он и понимает, что происходит. Это неправильно, он об этом тоже пожалеет, конечно же. Потом. Сокка переводит взгляд на чуть отступившего Аанга. Сокке-просто-человеку мальчишку из разрушенного Храма искренне жаль. Сокка-сын-Вождя-несущий-ответственность смотрит серьёзно и холодно, и отпускает рвущийся из головы вопрос.       Кто ты? Почему ты? Как ты мог? Как ты посмел?       Вода вскипает, взметаясь вверх, вместе со злостью Катары и волчицы, бросающихся защищать. Волк пятится, уворачиваясь от брызг и всплесков, настороженно и одновременно слегка брезгливо:       «Ты не в своём праве» — не сказать, что Катару или волчицу в данный момент это волнует.       Тогда-то боязливое подтявкивание подаёт голос и расходится вширь, множась, набирая силу. То, что день назад не смело пискнуть, потому что чуяло настоящую опасность. А сейчас чуяло другую силу, обратившуюся против, и было радо её поддержать. Потому что лучше быть на стороне сильного, ничего личного.       «…чужаки ушли, глупая стая может сожрать своего защитника. Они ведь самые сильные и смелые, они знают лучше…» — Сокка смотрит в перекошенные лица, которые вчера ему улыбались, и видит, к своей горечи, помимо призрачной воды ещё и просто людей. Таких привычных, таких знакомых, таких… предсказуемых. Сокка не сомневался, что так и будет. Но от этого не становится менее больно.       Так приходит опустошающая усталая отрешённость, и Сокка как будто проваливается под воду и позволяет себе не барахтаться. Люди что-то кричат, говорят, хмурятся — где-то далеко, на поверхности. Искажённым эхом пробиваются слова «изгнан», «должен уйти», «чужак», и яростный ответ Катары, и слова Пра-Пра…       — …значит уходите вместе с этим воздушным бездельником! И брат твой пусть тоже уходит… — гордо приосанившийся старик, вчера попытавшийся наорать на Зуко — «…ну конечно, именно тебя-то я и ждал», — немного тушуется под тяжёлым взглядом Пра-Пра и торопливо заканчивает вроде как покровительственным ворчанием, — …чтоб хоть кто-то за вами следил.       Спрятанное за кривоватой улыбкой: «Обойдёмся мы без волчьей крови», — слышат только уши зверя. Сокка усмехается:       — Корабль вернётся. Они наверняка уже развернулись, — поворачивается спиной к деревне ещё до того, как чванливой старик отвечает:       — Мы разберёмся. В деревне же не будет Аватара, — «Старый дурак. Бато, твой отец не был таким, когда ты был здесь», — грустно. Бегут шепотки между людей, краткие чуть тревожные взгляды, недостаточно сильные, чтобы их посчитали чем-то выше минутного помутнения. Не сейчас. «Море стихает, вода уходит», — Волк отряхивается, принюхиваясь: Катара и Аанг уже скрылись за снежным бугром. Сокка на миг замирает прямой спиной, как щитом, прикрываясь, и слова его камнями падают, но не долетают:       — Я бы не рассчитывал, что это остановит ярость принца Народа Огня.

***

      Почувствовал невесомый сквозняк открывшейся двери и движение плотной ткани — почти неразличимые волны тёплого воздуха.       — Доброй ночи, Принц Зуко. Что занимает твои мысли? — Дядя никогда не подкрадывался и, хоть и старался быть тихим, всегда обозначал своё присутствие — стуком, покашливанием, каким-то нарочно ненарочным действием. Дядя большую часть времени вёл себя и выглядел безобидно. Чудной старик, иногда нелепый, иногда забавный, иногда… — «Ну-ну, произнеси это слово», — Дядя мог быть весьма… обаятельным. Очень редко Айро выглядел действительно серьёзно, и тогда все вспоминали, что перед ними Дракон Запада — «Даже те, кто об этом не знал». При этом ни на миг он не переставал быть этим Генералом. Просто умел делать это как будто бы незаметным. Но даже «добрый дядюшка» Айро останавливал драки одним присутствием. Не злостью, не доказанной силой — ему не нужно доказывать, — приходящим вместе с ним ощущением.       Сокка был похож на Дядю.       — Деревенские боялись.       — Мало кто бы не испугался, когда большой корабль с солдатами вламывается в твой дом. Чтобы не вызывать страх, возможно, стоит появляться менее… эффектно. И лучше изучать природные условия. Наши карты не так точны, как хотелось бы, никогда не задумывался, почему у народа Воды так много стрелок и линий на морях…       — Они боялись не только нас.       — …интересно было бы посмотреть карты Воздушных кочевников. Если Племя Воды наносит течения, можно ли предположить, что Воздух будет делать карты ветров?.. Эм, что ты сказал?       — В деревне боялись Сокку. И когда мы шли вместе, мне показалось, что… — замялся, обрекая в слова раньше не уловленную совокупность мысли, наблюдения, ощущения.       — Что, Принц Зуко?       —…как будто его боялись больше, чем меня или солдат, — Айро задумчиво потянул бороду.       — Он очень непростой молодой человек. Хоть и выглядит весьма, эм–м, милым. Ты видел его накидку? Больше ни у кого такой нет, — Зуко фыркнул, отмахиваясь:       — Он какой-нибудь сын вождя или что-то подобное. Иначе кто бы дал мальчишке командовать, — «…на себя посмотри». Дядя украдкой усмехнулся, Зуко сделал вид, что не заметил, как всегда.       «Я не ребёнок».       — Так ли уж это важно? С нами Сокка вёл себя более чем достойно. Я не мог бы ожидать большей сдержанности. И обмен… сейчас самое начало охотничьего сезона, обычно это голодное время. Вся та оленина, жир и рыба — очень щедрый подарок за целебные травы и чай. Мы постарались сделать цену более-менее честной, но…       — С превосходящим силами противником легко вести себя достойно. Показать себя сдержанным и милым чужакам. Тем, у кого нет времени тебя узнать, — оборвал сам себя, услышав, как бесконтрольно пошла вверх интонация и громкость голоса. Зуко знает, так обида и боль ворошат угли внутри — дыши ровнее.       — Принц Зуко? — Айро осторожно прижал носком ботинка несколько искр на краю циновки, — Я не хочу сказать, что тебе показалось. У меня возникло занятное ощущение при разговоре с ним. Но мне не кажется, что Сокка хотел нам… — Дядя Айро замялся, осторожно подбирая слово, — проблем. А местные… Это малое поселение, живущее в очень сложных условиях, да к тому же только вышедшее из полярной ночи, когда лютуют природа и Духи. Мало ли что могло случиться. Что тебя так… взволновало?       — Сокка не похож на… — «…Азулу — дышать! — Никто не похож на Азулу, никто не может быть похож на неё», — …того, от кого нужно ждать внезапного удара. Но это может быть… неосмотрительностью. Я не хотел бы потерять ещё людей в этом месте.       «Ты недоговорил, ты снова недоговорил», — так ворошится тёплой золой чужая печаль рядом. Но Айро умеет ждать. Айро осторожен. Айро терпелив. Он не показывает прямо, когда Зуко говорит про их людей, но Айро ликует внутри, потому что Зуко произносит это вслух. Зуко чувствует его радость, читает в глазах, позе, украдкой улыбке — поэтому Зуко произносит вслух. Зуко всегда умел это замечать, возможно, потому что всегда искал этого, ждал от…       …возможно, не от того и не там?       Это похоже на тихий треск углей и картинки, складывающиеся языками пламени и красными отсветами. Огонь внутри умеет чувствовать живое тепло под улыбками и гримасами. Зуко всегда казалось, что Огонь внутри умеет шептать, но расслышать это можно было только когда Огонь был тихим, и сам Зуко — тоже. Три года Зуко учился не вспыхивать, сохраняя спокойствие и снаружи, и внутри. На собственный взгляд Зуко — у него плохо получалось. Как и всегда. Айро внезапно разозлился, как-то услышав эту мысль, и сказал «выкинуть Озая из головы». Зуко тогда не понял, но больше не спрашивал, дядя — больше не говорил.       — Что ж, ещё один повод уйти отсюда подальше, помимо вечных сквозняков. К тому же у меня осталось совсем мало чая… — «Давай, племянник, отвлекись немного», — Дядя наигранно покачал головой, изображая глубочайшее сожаление. Зуко вроде бы не среагировал, но складка между бровей стала немного мягче.       Айро тёплый.       — …я отдал почти весь свой запас. Впрочем, для такой удивительной женщины, как Канна, мне не жаль ни единого листика. Удивительный кладезь знаний о культуре и мире! Я поражён, как много легенд разных народов может сохранить, казалось бы, такая ненадёжная устная традиция!       — Дядя… — Зуко, конечно же, протяжно вздохнул и закатил глаза (Айро усмехнулся: «…как любой малолетний осёл… впрочем, все мы такими были, а кто-то таким и остаётся…»), но не перевёл тему и не сбежал, как сделал бы раньше.       У Зуко в последнее время удивительно снисходительное настроение, даже к легендам, которые он перестал встречать как-либо, кроме презрительной ухмылки с тех пор, как пропала его мать.       …или с тех пор, как Озай встретил просьбу что-то рассказать той же ухмылкой, отразившейся в лице Азулы: «Сказки не для Правителей, потрать своё время на что-то полезное»?       «Что-то полезное» — что?       В больших книгах по политике, экономике и философии основным мотивом было: хороший правитель должен заботиться о своих людях, потому что это приносит пользу всему государству. И что каждая жизнь есть наибольшая ценность, которую следует хранить. Ничто из этого не принесло пользы на военном совете. Чем больше Зуко наблюдал за тем, как устроен мир, тем больше видел противоречий реальности с той утопией, о которой писали в книгах. Полезные книги оказались не очень… заправдашними.       Что есть «полезное»?       Только в сказках у зверей были человеческие глаза, а у людей — живые тени. За последнее время Зуко побывал в сказке дважды, и для сказки она была слишком реальной. Отец отправил его на поиски легенды, и для того, чтобы вернуться Зуко было необходимо, чтобы эта легенда была более настоящей, чем все ответы на задачки из учебника социологии.       Огонь сворачивается вокруг, зовёт, шепчет, баюкает, ведёт: «Уже близко!» — мягкой гривой касается запястья…       — …Принц Зуко? Куда, ты думаешь, мы должны оправиться дальше? — вопрос сбил ход –чьих? — мыслей, и Зуко, ушедший куда-то глубоко, не сразу опомнился.       Вопрос дробится на слова, такие знакомые, такие простые и очевидные, но Зуко нужно вспомнить, как их понимать, и как говорить в ответ.       Воздух каюты стал слишком плотным и душным. Наверно, из-за этого и без того небольшое пространство показалось совсем сжатым, как будто всё уменьшилось или наоборот, предметы и тени резко стали занимать больше места. Фитиль ближайшей лампы закоптил, и Айро, неодобрительно качая головой, торопливо затушил огонёк.       «Нужно выйти, проветриться, а потом вернуться к картам в кают-компании» — Зуко сделал шаг, кивнув в сторону двери.       Дядя молча шёл следом, не торопя. Тяжёлой поступью отбивая каждую ступеньку и притормаживая отдышаться перед дверью наверху, — Зуко догадывался, что Генерал Айро делает так не столько из-за необходимости и состояния здоровья, сколько чтобы предупредить экипаж и дать им время вовремя замолчать или иначе подготовиться к визиту командования. Очередное негласное правило настоящей жизни, не написанное в учебниках.       Палуба встретила плеском и гулкими морскими звуками, металл прихватил нагретые подошвы сапог. Ветер почти ласково, для местного ветра, трепал рукава халата — тяжёлый шёлк с тонкой шерстью складывался ленивыми негромкими хлопками. Луна по воде почти неразличимой дорожкой, звёзды, всё ещё непривычно-близкие на низком небе Полюса. Зуко смотрел вверх и видел их спокойное, но иногда немного меняющееся, мерцание, растворяющееся в приходящем рассвете. Почему-то очень хотелось успеть уловить ритм — очень знакомый, очень похожий на…так движутся мелкие приливно-отливные волны?..       — Принц Зуко, человеку нужен отдых, — Дядя зевнул, выразительно, почти театрально потягиваясь. Потоптался у двери, подошёл к перилам, постоял рядом с неподвижным племянником, громко вздохнул, добиваясь реакции — Зуко не повернул головы.       …так прогорает костёр в безветренную ночь, когда тепло нужно растянуть до утра?..       Жар переплёлся с кровью, бился сильными долгими толчками в грудь, в ставший вдруг слишком лёгким затылок, в кончики пальцев — пульсом. Белым, поглощающим всё, шумом в саму голову, минуя уши. Почти до тошноты.       — День был долгий, ночь скоро закончится… пора поспать.       …так вздымаются бока и колышется воздух у носа большого спящего зверя.       — Мы сможем решить, куда направиться дальше, когда проснёмся. Нам незачем торопиться…       — Угум, — пальцы уже который раз коснулись ленты на запястье. Другой шёлк, не как на халате, мягче, легче, и золото вышивки показалось как будто бы тёплым. Не нагретым, а излучающим тепло почти незаметной пульсацией — вот он, ритм!       Зуко почти что слышит это дыхание в шёпоте ласкового огня.       Крик часового с вышки на мгновение опередил эхо далёкого взрыва. А за ним ещё нескольких. Яркие, медленно погасающие вспышки и белые, как стремительно поднимавшееся солнце, искры медленно падающих зарядов. Зуко не видел, кто подал подзорную трубу в требовательно выставленную ладонь.       Пламя взметается разом во все стороны раскалённым шаром, пламя ревёт, трещит, воет так, что почти заглушает даже настоящее, какой там шёпот.       Зуко повернулся к застывшим за его спиной Дяде с лейтенантом Джи — золото в глазах хищно вспыхнуло, — и победно усмехнулся:       — Ты спрашивал, куда мы направимся? Назад! Развернуть корабль! Немедленно!       …так медленно падают опалённые перья в остывающем воздухе…

***

      Сокка уходит, не оглядываясь, взгляды буравят спину, пока он не спускается в низину. Ветер тихонько треплет перья под остриём копья, позвякивает бусинами. Сокка опирается на него, как на посох. Навалился бы всем весом, но тогда древко проваливается в снег и не помогает идти. Сокка идёт, стараясь дышать в такт, как вчера они шли с Зуко обратно, таща тяжёлые мешки. Сегодня у Сокки за плечами по ощущению вся печаль и обида мира, что многократно тяжелее любого оленя, и Сокка не особо надеется, что дыхание поможет. Но оно помогает.       Шаг-шаг — вдох — шаг-шаг — выдох.       Так бегут волчьи лапы лёгкой размеренной рысью, покрывая немыслимые для человеческих ног расстояния, так бьют воздух птичьи крылья, унося своих обладателей прочь от зимы, холода и вьюг Долгой Ночи, и возвращая обратно под яркое весеннее солнце. Так Невыносимое становится… подъёмным. Постепенно растворяется в привычке.       К моменту, когда Сокка, обойдя деревню, доходит к дому, невыносимую тоску сменяет хорошая весёлая злость, дающая силы. Злость, требующая сделать что-то правильное. От входа звуками и запахами уже чуется нервное, подрагивающее, скрываемое возбуждение сестры и открытая, искренняя, трепещущая грусть Аанга. Всё такое… детское. Почти милое. Сокка хмыкает и ныряет внутрь выстывшего за ночь, и только начавшего набирать тепло заново шатра.       Катара смотрит как будто мимо, бурчит, отводя глаза:       — Ты опять забыл заложить очаг, когда уходил, — Сокка пожимает плечами, вытаскивая свою сумку:       — Я ночевал у Пра-Пра. За ночь прогорело, а утро было слишком огненным, — Катара поджимает губы, укоризненно и упрямо, продолжая толочь в маминой деревянной ступке какие-то травы.       — Отдавая всё мясо ты не задумывался, а что мы будем есть?       — Ну, я рассчитывал, что мы одолжим у Суны и Нуктэ немного в дорогу и уйдём на охоту, пока ещё есть время… — «…нужно взять ткань, которую обменяла бабушка, рубашки как раз износились…»       — И что ты думаешь делать теперь?! — Катару в определённые моменты в равной степени выводят из равновесия две вещи поочерёдно — Соккины шутки, когда они кажутся Катаре неуместными, и его невозмутимость, когда саму Катару чуть не разрывает от бури внутри неё. Не то, чтобы Сокка часто пользовался этим знанием, но… «Кто-то сегодня заслужил» — это мелочно и мстительно, недостойно для сына Хакоды и Кайи, безусловно. Но, Духи, как же довольно ему сейчас игнорировать её возмущённый взгляд.       — Нужно собрать шатёр и загрузить сани. Поедим собачьей рыбы, не впервой, — Сокке почти интересно, полетит ли в него ступка, или Катара всё же благоразумно побережёт редкие для этих мест ингредиенты. Это похоже на игру, и Сокка вместе с волком, охваченные азартом, забывают, что в шатре есть ещё кто-то. Тень вздрагивает, съёживаясь от неожиданного звонкого голоса:       — Подождите, ребята, они же не серьёзно? Они же не могут вас изгнать? В смысле, я-то не отсюда, и… ну да, Сокка и бабушка, и остальные правы, я же должен быть Аватаром, мне пора уходить… Но вы же — свои. Мне жаль, что из-за меня вам попало, я, возможно, был не прав… В смысле я не думал, что там будут такие ловушки… Но всё же хорошо закончилось… Вас не могут выгнать! Не могут же? — он тараторит и чуть-чуть подлетает в воздухе, сам того не замечая.       — Аанг, мы… — Сокка щурится, отмахиваясь от мелкого ветерка, кружащегося рядом с Аангом: «Пфф, покорители. Сила есть, мозгов не всегда хватает», — и поворачивается, перебивая уже настроившуюся утешать (по лицу видно), Катару:       — Почему нет? Вы нарушили запрет. Да, ты — чужой. Но Катара знала. И Катара, во-первых, позволила тебе пойти туда, а, во-вторых, сама пошла против нашего закона и слова старших, прекрасно осознавая это. В целом этого уже достаточно. Но сверх того вы своим неуважением и пренебрежением подвергли опасности всех — я говорил с огненным принцем, он, судя по всему, достаточно давно и рьяно ищет Аватара, чтобы отступить от деревни, в которой его обманули, и поверить, что там не прячется Аватар, во второй раз. Особенно после ваших впечатляющих полётов. И знаете что? Он будет в своём праве.       — Сокка!       — Катара, подожди! — Аанг слушал и, судя по успокоившемуся воздуху, внимательно и сосредоточенно. Когда он поднимает глаза на Сокку, они тёмно-серые, как затягивающее всё небо летом низкое полотно дождевых облаков. Эти глаза старше, чем должны быть у ребёнка. Эти глаза не совсем людские. «Чтобы быть Мостом между людьми и духами, нужно сначала научиться понимать хотя бы одних» — Сокка кивает, Аанг, сейчас — Аватар Аанг, — старается что-то понять:       — Хорошо. Я… признаю, что, в некоторой степени, мы с Катарой виноваты и, наверное, заслужили… наказание. Но… ты-то не причём! Ты не знал, что мы полезем на корабль. И никак не мог нас остановить, — Катара фыркает:       — Ну, если так серьёзно, то его и не изгоняли прямым текстом. В отличие от нас, — Сокка снова пожимает плечами, не обращая внимание на ядовитую язвительность в тоне сестры:       — Прямым текстом — не изгоняли.       — Тогда почему ты всё равно собираешься уходить? — Аанг слишком сконцентрирован, чтобы обращать внимание на их перепалку. Встревоженное лицо озаряется Мыслью, которой мальчишка спешит поделиться, несказанно довольный найденным решением:       — Я понимаю, что ты любишь Катару и заботишься о ней, но ты мог бы остаться. А мы с Катарой пока отойдём от деревни, убедимся, что корабль Народа Огня не причинит никому вреда, а потом, я уверен, ваша деревня поймёт, что они… погорячились. И вы вернётесь домой, а я полечу дальше учиться быть Аватаром на Северный Полюс… В смысле, вы, конечно, можете полететь со мной, если хотите, я был бы рад…       Сокка молчит достаточно долго, чтобы Аанг в этом неуютном колком молчании заёрзал и начал теребить край своей накидки. Аккуратно продолжает паковать сумку — хоть какая-то польза от этого всего, никогда в жизни своей его вещи не были так хорошо уложены, — прикидывает вес и, удовлетворившись последней проверкой, встаёт, направляясь к выходу:       — Если что-то не было сказано прямо, это не означает, что это не было сказано. Я обещал отцу оберегать Катару и защищать деревню. Я взял на себя ответственность. Это значит, что я отвечаю не только за свои ошибки, — Сокка смотрит на Катару в упор, и в этот миг в нём нет ни капли звериного, только человеческая усталость, — Но я был бы рад, если бы мне приходилось чаще отвечать за собственные совершённые, а не те, что мне приписывают из-за действий других. Как я тебе уже говорил, Катара.

***

      Катара вылетела из дома сине-тёмным беззвучным вихрем через несколько минут после него. Сокка не сомневался, что очень вскоре следы её ног затеряются в отпечатках волчьих лап –«Ну и пусть ей… набегается, успокоится, вернётся». Аанг вроде как собрался уезжать, и его огромный бизон наконец-то выбирался из облюбованного собачника.       Когда Сокка подходит попрощаться, Аанг старается держаться очень официально — извинения, благодарности, поклоны… Сбивается только на вопросе: «Ты не знаешь, когда Катара вернётся?» — но Сокка не знает.       — Передай ей от меня… ну, ты понял.       — Передам. Удачи, Аанг.       Сокка возился со стоянкой несколько часов: укреплял и отмечал снежный схрон, где останутся не необходимые или слишком крупные вещи; набивал собачьи подстилки почти не промокающей, достаточно жёсткой и при этом очень тёплой шерстью Аппы, куча с которой осталась взамен сожранному ценному сену; перекладывал рыбу — мороженую для собак, сушёную, вместе с остатками такого же мяса и ягод — в сумку. Весь собачий скарб вместе с дровами, нагруженный на нарту, весит достаточно много, чтобы мальчишки из деревни смогли безопасно помочь Пра-Пра перегнать упряжку в деревню.       «Не в первый раз», — грустно усмехнулся, проверяя разложенную упряжь. Потрепал за ушами ткнувшиеся в колени лобастые головы, голосистые обычно псы ластились с тихим низким звуком, средним между поскуливанием, воем и мычанием: «У-у-уУ-уу» — чуяли.       На рукавицу упала грязная снежинка… и не растаяла. «Пепел», — волк потянул носом и ощерился, собаки затихли, расходясь с дороги. Сокка скинул анорак и рубашку на собранные сумки. Старая шкура накидки легла на голые плечи — должно хватить, пока солнце ещё не село. Вышел, широким шагом направился прочь от шатра, туда, где кончалась широкая тень снежного надува, окружавшего стоянку, туда, где можно было отбросить собственную. Прикрыл глаза, повернувшись к вечернему солнцу…       Синь утонула в золоте, проступила мелкой рябью, россыпью незаметных бледных точек.       Волк недовольно дёрнул задними лапами по очереди, будто стряхивая что-то, и бодро потрусил околицей деревни к берегу.       Корабль в этот раз пристал очень точно, с учтённой поправкой на течение, но промокшая стена всё равно не выдержала и осыпалась тяжёлыми комьями в напитанной водой снежной каше. Трап спущен, солдаты с закрытыми лицами выстроились неподвижным коридором, как в прошлый раз. Зуко, теперь в таком же шипастом шлеме, в сопровождении лейтенанта говорил с Пра-Пра. Довольно резко, но при этом, всё выглядело… достаточно спокойно для возвращения, которого бы ожидал Сокка. Волк покрутился, ища, где бы незаметно перебраться через стену, и уткнулся в цепочку других, очень знакомых следов.       «Катара»       «Катара!»       Волк замер: уши к голосам, нос в след уткнулся так, что снег оплывает от близкого дыхания, и глаза мерцают, как угли: тихонько вспыхнут синими искрами, притухнут, и снова. Пульсом.       «Они сказали, что разберутся сами, — их право, — нужно всего лишь не помешать».       Зверь поводил носом, выискивая самую свежую нитку из вытоптанного клубка. Сделал несколько медленных шагов, меняя направления, повернулся резким прыжком и побежал, следуя.       Прочь от деревни.