Венгерская рапсодия

Пахло старой бумагой и чернилами, нервозностью и тем чувством, когда ты приходишь к стоматологу, хотя по обстановке кажется, что ты во дворце. А от того и органы все куда-то вжимаются, кажется, в позвоночник. Но так ты себя чувствуешь только первые месяцы, а когда до тебя доходит понимание, что это место станет твоим домом и твоей жизнью на ближайшие пару лет, приходит смирение. Остаётся только запах старой бумаги — ноты. Венгерская музыкальная академия имени Ференца Листа, расположенная в сердце Будапешта, представляет собой архитектурный шедевр и культурный центр, где переплетаются история и современность. Здание академии, построенное в конце XIX века, поражает своим величием: фасад украшен изысканными элементами неоренессанса, высокие колонны и витражи, лепнина. Внутренние залы академии как другой мир. Мир музыки и дисциплины. Мир искусства. Дивные творения великих композиторов проникают в каждую трещину стен, сочатся из-под плит, протекают под мрамором и ощущаются в воздухе, которым вы дышите. Вы пропитываетесь музыкой. Вы ею живёте. Аудитории, оформленные с исключительным вкусом, обладают превосходной акустикой, что делает их идеальными для концертов и репетиций. Здесь, в этих стенах, студенты посвящают себя искусству и творению, отдаются без остатка, посвящают жизни. Здесь стремятся к творчеству, к прекрасному и будоражащему, что и представляет собой жизнь. Лучи солнца уже давно не пробиваются сквозь окна. Ученики и не знают, какой час. Они не следят за временем, игнорируют боль в пальцах, онемение в руках. Они уже срослись со своими инструментами, могут играть с закрытыми глазами, перебирая струны, клавиши и отверстия флейты. Тибальту казалось, что он стёр пальцы в кровь, прямая спина, обтянутая чёрной атласной рубашкой, пропотела, всегда изящно уложенные чёрные, как вороное перо, волосы сбились и липли ко лбу, но молодой человек был далёк от этого мира. Каждое движение смычка наполнено страстью и напряжением, как будто он пытался выжать из инструмента не только звук, но и саму суть своей души. Он закрывает глаза и погружается в бескрайние просторы звуков. Тибальт был где-то там, в бескрайней вселенной музыки. Ноты, как яркие звёзды, вспыхивали в его воображении, каждое движение смычка рождало новые созвездия эмоций. Музыка текла по его венам, наполняя его энергией и силой. Он чувствовал, как душа переворачивается, взлетает и парит в воздухе, охваченная волнующими переходами и глубокими мелодиями. Каждый аккорд заставлял его сердце биться быстрее, а каждая пауза — замирать в ожидании следующего вдохновения. Он слышит фортепьяно и флейту, плаксивую скрипку, но для него в этом зале не было более никого, кроме него самого. И когда последний звук утих в воздухе, его мир рассыпался как будто Королевство из хрупких зеркал. Он посмотрел на красные пальцы, что перебирали и зажимали струны. Кожа на них давно огрубела, но страдания и боль стоили того, чтобы по истечению десятилетия творить столь великую музыку. Он гордился этим. Гордился, как и всякий ученик этой консерватории. — Что ж, неплохо, неплохо, уже что-то! — похвала больше смахивает на мягкую форму недовольства, но Иштван Вайде действительно был доволен учениками. Он — высокий мужчина с выразительными чертами лица и суровым взглядом, что всегда пугал Тибальта, как и сейчас. — Но есть куда совершенствоваться! Отчётный концерт совсем скоро, и вы должны быть достойными этой академии… Тибальт с трудом подавил зевоту. Время и правда позднее, кажется, стрелка часов прилично перевалила за полночь. Он плотнее сжал ногами свою виолончель. Инструмент громоздкий, но благородный. Тёмное блестящее дерево с изысканными линиями, казалось, имело свою душу, которую Тибальт нежно хранил и оберегал. Как истинный музыкант он знал, что об инструменте надо заботиться, оберегать и лелеять. Смычок заботливо переместился на пустующий рядом стул. Однокурсники всегда старались держаться от Тибальта подальше, и юноша к этому привык, никогда в жизни не признаваясь, как на самом деле это обидно. — …каждая нота должна быть живой, — говорил господин Вайда, подчёркивая важность эмоциональной выразительности в игре. Тибальт только сейчас почувствовал, какая усталость на него накатила. Голова вмиг стала тяжёлой, будто бы бетонной. Хотелось привалиться на этот пустующий соседний стул и заснуть, а спать осталось недолго. Утром занятия начнутся в 9 утра, и на них надо быть бодрым и полным сил и энергии. Переутомляться ему нельзя. Хоть лекарства и помогали справляться с его болезнью, но внешние раздражители всегда оказывались сильнее. «Приступы эпилепсии не приговор», — говорили те, кто совершенно ничего не знает о том, как жить с этой болезнью. А Тибальт и не живёт, лишь существует. И только музыка даёт ему почувствовать себя счастливым. — На сегодня закончили, — господин Вайде хлопнул в ладоши, и ученики, не имея сил даже порадоваться, выдавили из себя какие-то непонятные звуки, напоминающие китовий вой. Тибальт молчал, лишь оглядывался по сторонам, изучая общий настрой класса. Хотелось с кем-нибудь пересечься взглядами, обменяться немым ужасом от происходящего беспредела. Потому что возвращаться домой с занятий под два часа ночи было истинным и возмутительным беспределом. Но никто не хотел пересекаться взглядами с Тибальтом. — Что за звуки, господа и дамы? Ладно, ладно! Завтра можем начать в 09:30, — сказав это мужчина, выглядел таким гордым, будто бы хозяин, что освобождает рабов. И Тибальта это сравнение позабавило, правда не было сил даже чтобы улыбнуться.

***

Чехол с виолончелью всё более ощутимо оттягивал уже начинающие ныть плечи. Тибальт, выругавшись себе под нос, в сердцах стукнул кулаком по экрану терминала, оповещавшего о том, что оплата билета возможна только наличными. Запихнув обратно в сумку вмиг оказавшуюся бесполезной кредитку, юноша потянулся к заднему карману брюк, однако едва успел достать телефон, как тот, жалобно пискнув и мигнув на прощание экраном, окончательно разрядился. Значит, о такси теперь тоже можно было смело забыть. Всё пошло наперекосяк из-за Юлии, ведь именно ей приспичило сегодня выпросить у родителей разрешение поехать на очередную вечеринку, устраиваемую одной из многочисленных подружек, где она была просто обязана присутствовать, иначе её репутация среди одноклассников могла ощутимо пошатнуться. Разумеется, у матери язык не повернулся ей отказать, поэтому сестрица вместе с личным водителем укатила развлекаться, а Тибальту была отправлена поспешная СМС с просьбой добраться до дома самостоятельно. И как это обычно бывает, все неприятности сложились воедино. Например, отчётный концерт через месяц, что свалился им как снег на голову при условии, что ученики не имели о нём никакого понятия, как, собственно говоря, и сами преподаватели. Просто кто-то «сверху» решил, что ученикам консерватории слишком легко и сладко живётся. Иначе объяснить Тибальт безудержную эпопею с ночными репетициями не мог. Сейчас только май, время отточить материал ещё есть, но Иштан Вайде, видимо, решил уже сейчас вытрясти из учеников душу. И вот теперь он стоял на какой-то богом забытой остановке, без форинта налички в кармане, с разрядившимся телефоном и чертовски тяжёлым инструментом за спиной. Для полного счастья начал моросить мерзкий дождь, и Тибальт, подняв повыше воротник плаща, поспешил укрыться под навесом, со стоном облегчения снимая с плеч ремни и опуская чехол на скамейку. Где-то вдалеке взвыла и тут же стихла сирена полицейской машины. Юноша окинул тоскливым взглядом тускло освещённую безлюдную улицу. Пожалуй, даже если бы он смог купить билет, было глупо предполагать, что в столь поздний час всё ещё ходят автобусы. Единственным шансом добраться до дома было поймать попутку, но и той на горизонте не предвиделось. Внутри поднималось раздражение, что будто насекомые под кожей выводили на лёгкую истерику и панику. Хотелось кричать и злиться на весь мир. Но ещё больше хотелось домой. Наконец, когда Капулетти уже почти смирился с мыслью, что ночевать придётся прямо здесь, из-за поворота показались стремительно приближающиеся фары жёлтой машины. Подорвавшись со скамейки, к которой за минувшие минут сорок он едва не примёрз, Тибальт бросился к обочине, призывно вытягивая обтянутую кожаной перчаткой руку.