Венгерская рапсодия

И люди уйдут, и тени исчезнут,

И ветер их шепот развеет навек,

Оставив лишь слезы, что в тишине разобьются,

И горький осадок от слов, что не сказаны.

8 лет назад… Жаркая летняя ночь. Медное солнце уже давно скрылось за верхушками зелёных елей. Тишина и лёгкое стрекотание жучков. Лагерь, расположенный на берегу озера, окутан атмосферой прощания и ностальгии. Дети от 12 до 16 лет сидят у костра. Огонь весело потрескивал, его языки пламени танцевали в ритме дружеских разговоров. Это их последняя ночь в этом году. Смена закончилась, завтра за всеми приедут родные. Они разъедутся, и вряд ли ещё когда увидятся, как бы дети друг другу ни обещали. Вряд ли. Здесь они стали лучшими друзьями. Здесь кто-то впервые влюбился и поцеловался. И эти кто-то определённо будут страдать в разлуке, но придётся пережить эту боль. Первую настоящую боль, когда, кажется, сердце разрывается на части, когда мир рушится и пропадают все краски, когда не можешь ни есть, ни пить, ни спать. Первая любовь… боль и сладость, горечь и счастье. Так же будешь себя ощущать, когда поймёшь, что тех друзей из лагеря тоже больше не встретишь. Большая часть из тех, кто свято верит и клянётся, что приедет следующим летом, врут. Врут не потому что хотят обмануть, а потому что обманываются сами. Спустя целый год поменяется всё. Поменяются интересы и круг общения, изменится и сама жизнь. Зефир на деревянной ветке плавится и румянится, покрывается аппетитной корочкой. В воздухе витает сладкий запах карамелизирующегося сахара, смешивающегося с ароматом хвои и свежестью летней ночи. Кто-то играет на гитаре, ласково перебирая струны. Другие подпевают, а кто-то сидит в объятиях новообретённого парня, не веря, что это будет их последний вечер. — …вот в следующем году я обязательно приеду! — рыжий мальчишка едва не бьёт себя в грудь, признаваясь в произнесённой клятве. Ему 15, следующая смена для него точно станет последней, потом он будет слишком взрослым, но думать об этом пока рано, у него есть ещё целый год. Небо почернело, и звезды начали появляться одна за другой, как будто кто-то щедро рассыпал по нему блестящие драгоценности. Луна, полная и яркая, освещала озеро, делая его поверхность похожей на зеркало из серебра. — Скалигер! Скалигер Меркуцио! — зовёт мальчишку вожатая. — Родители звонят. Рыжая макушка отрывается от созерцания костра. Такого жаркого и завораживающего. Еще минуту и зефир будет готов! Нельзя упустить этот момент, ведь тогда он совершенно сгорит и потеряет этот невообразимый вкус. Жареный зефир обладает уникальным и неповторимым вкусом, который сочетает в себе сладость и лёгкую карамельную нотку. И Меркуцио ярко представляет, как кусает хрустящую золотисто-коричневую корочку. Внутри зефир, будто бы по какому-то закону физики, остаётся мягким и воздушным, его текстура напоминает лёгкий крем, что тает во рту. Для завершения этого идеального вкуса не хватает только холодного молока, чтобы сбить вязкость от лакомства во рту, что липнет к небу. — Сейчас? — кричит мальчик куда-то вглубь, где за деревьями прятались деревянные домики их лагеря. — Да! — вожатая, судя по интонации в голосе, закатывает глаза. Этот чертёнок уже которое лето не дает им покоя, наводя суету и хаос в их лагере. Смена с ним была проклятием. Именно Меркуцио, вдохновлённый фильмом, был организатором команды «охотников за приведениями», что ночью выбирались из спального корпуса и блуждали в окраине, боясь и шугаясь собственной тени. Он же закидывал через окна в спальню девочек лягушек, пока другие мальчишки сидели в кустах в ожидании, когда из спален раздастся девчачий крик и визг. И каждый год, каждую смену, он умудрялся протаскивать в обход «досмотру» резиновые шарики, в которые потом набиралась вода, и которые летали в самый неожиданный для вожатых момент по всему лагерю, сбивая других детей и подстёгивая их к «водной войнушке». Несомненно, для остальных детей Меркуцио был заводилой, что обеспечивает самое весёлое времяпрепровождение, в то время как для взрослых он был чертёнком. Чертёнком, посланным прямиком из ада, чтобы поднять это место «на уши» и перевернуть вверх дном. Рыжая макушка опустилась. Меркуцио недовольно взвыл, опуская подбородок к груди и отмахиваясь от камаров, что покусали ноги, а потом резво подскочил, впихивая мальчишке, что сидел по соседству, свой зефир на палочке. — Не смей есть! И резво кинулся к стационарному телефону, едва не поскальзываясь на мокрой траве. Вожатая едва не вскрикнула, молясь пережить эту ночь без приключений. Не хватало только отдать мальчишку родителям с переломом, хватит с него и разбитых и ободранных коленей и локтей. — Осторожнее, — причитала девушка. Красивая девушка. Волосы всегда убраны в изящный высокий хвост. Ни один волосок не выбивался из этой идеальной причёски. Аккуратные чёткие брови домиком и её выражение лица очаровательно недовольное. Нет, Меркуцио не был в неё влюблен, но любовался ею. — Мам, пап! — голос звонкий. А зелёные глаза встревоженно глазеют в строну костра. Если этот Абель съест его зефир, Меркуцио нос ему точно сломает. Уж за зефир оно того стоило! — Эй, сынок! — сказал папа, и мальчишка улыбнулся, даже мысли о возможном воровстве главного лакомства этого лета отошли на второй план. — Мы с мамой выезжаем рано утром за тобой. Взять тебе что-нибудь? — Валентин с вами поедет? Меркуцио тяжело упал на стул у стены, нервно постукивая ногой. Вдали за зелёными деревьями и ёлками послышалась его любимая песня. — Он останется с няней. Приболел, лучше не тревожить его… Мама очень хочет услышать твой голос, — на линии послышался нежный и мелодичный женский голос: — Мой золотой! Как я соскучилась! И Валентин! О, он спрашивал, где его старший брат. Меркуцио знал, что мама улыбается. Он слышал это в её голосе, но сам мальчишка лишь раздражённо поджал губы. Не любил он, как и все подростки, этих телячьих нежностей. Да и к чему этот звонок? Они увидятся завтра в 7 утра! — Понятно… Приедете на папином Шевроле? — он встал на ноги, не находя себе места. Зефир наверняка сгорел, если этот Абель его не сожрал. И любимая песня уже заканчивается, ребята у костра поют последний куплет. — Нет. Опять сломалась, — мама ехидно смеется, явно удовлетворённо вскидывая бровь и глазея на отца, так и говоря одними глазами, такими же зелёными, как и у Меркуцио, «а я говорила, что это старая рухлядь». Папина жёлтая Шевроле Камаро 1967 года, которую господин Ласло Скалигер ласково называл Камелией, из-за чего жена его, Ребека, мама Меркуцио, забавно морщила нос и обидчиво сопела, уговаривая себя, что ревновать мужа к машине глупо и как-то по-детски, ломалась слишком часто. Ласло спускал на неё добрую часть бюджета, не в силах отказаться от любимого автомобиля, который был больше для дущи, чем для практической полезности. Но машина была и правда прекрасной. «Желтый Шевролет Камаро 1967 года — это воплощение американской мечты», — говорил отец мальчишки, — «автомобиль, который сразу же притягивает взгляды и вызывает восхищение». Кузов обтекаемой формы, словно создан для скорости, с чёткими линиями и изгибами, подчёркивающими агрессивный характер. Яркий жёлтый цвет, словно солнечный свет, струится по лакокрасочному покрытию, привлекая внимание прохожих. Передняя часть автомобиля украшена классической решёткой радиатора с хромированными элементами, а мощные фары, словно глаза хищника, готовы в любую минуту выпустить свою мощь на свободу. Внутри кожаные сиденья с характерной отделкой, широкая приборная панель с хромированными элементами и классические аналоговые приборы создают ощущение настоящего ретро. Звук работающего V8-двигателя наполняет салон мощной энергией, обещая добавить адреналин в кровь на открытой дороге. Ласло говорил, что его Камелия — это молодость и свобода, его юность во всём его проявлении. Как замечала же Ребека, молодость его осталась там же, где и практичность Камелии, что ломается каждую неделю. Из раза в раз, когда Ласло садился за руль, нежно проводя по приборной панели рукой, надеясь, что получится «выгулять» эту красотку в городе, он сталкивался с жестокой и разочаровывающей реальностью. Первой из вечных поломок была капризная система зажигания. Словно игривый котенок, она время от времени отказывалась работать, оставляя Лосло на обочине дороги. Он с нежностью проверял провода, искал неисправности, но все его усилия не могли заставить мотор завестись в трудный момент. Не менее частыми были проблемы с трансмиссией. В тот миг, когда нога плавно надавливает на педаль газа, желая разогнаться, коробка передач отказывала, будто упрямый осёл. И как же можно забыть о системе охлаждения? Она постоянно напоминала о себе в самые неподходящие моменты — в жаркий летний день или на извивающейся горной дороге. Ласло с тревогой следил за температурным индикатором, и каждый раз при появлении малейших признаков перегрева его охватывало чувство раздражения. Он знал: сейчас нужно остановиться и ждать, пока его Камелия остынет. Наконец, не последнюю роль играли электрика и фары. Они то работали, то вдруг гасли в самый разгар поездки. Мерцание фар в ночи придавало дополнительный драматизм его путешествиям, а он, как верный страж, пытался наладить связь с этой капризной машиной, что ломалась чаще его жены в те годы, когда их бурный и страстный роман только зарождался. За такое сравнение Ребека неизменно давала мужу подзатыльник, а юный Меркуцио заливался хохотом, считая эти мелкие ссоры очень комичными. Вот и в этот раз, предвкушая поездку, своенравная Камелия начала капризничать, никак не собираясь слушаться своего владельца. — На моей приедем… — Меркуцио слышал в голосе матери игриво-ехидные нотки. Возможно, рано или поздно, она добьётся, чтобы муж продал эту груду железа. Дело обстояло вовсе не в финансовых трудностях, благо их Модный Дом приносил семье достаточно прибыли, чтобы ни в чём себе не отказывать, дело обстояло в том времени, что Ласло тратил на бездушное железо, вместо двух подрастающих сыновей, он и сам это прекрасно понимал. — Ладно! — не выдерживает Меркуцио. — Я тут немного занят, у нас с ребятами прощальный вечер у костра. Завтра увидимся. Пока! С большинством ребят он больше никогда в жизни не увидится, и в этот миг подростку казалось, что надо больше времени провести с новообретёнными друзьями, нежели болтать о всякой ерунде с родителями. Ведь родители никуда не денутся, они будут с ним всегда… ну или почти. Меркуцио повесил трубку на место и, перепрыгивая через деревянные ступеньки крыльца, ринулся обратно к костру, где Абель всё же съел его зефир. До слуха вожатой дошла мальчишечья возня. Видимо, Меркуцио решил вершить справедливую месть во имя сладкого зефира! Надо идти разнимать мальчишек, пока кто-то не упал в горящий костёр. А лес тем временем зашумел под дуновением ветра, затрепетал и заговорил, поднимая уже спящих птиц и мелких грызунов. Звёзды на ночном небе будто бы кружились, подпевая деревьям, поленья в костре трещали, и не было для детей, что принялись рассказывать страшилки, никаких бед и забот, кроме окончания этой смены. А смена в лагере действительно для многих стала последней. И следующим летом вожатые, что ругались на рыжего чертёнка с зелёными, хитрыми как у лиса глазищами, с горечью признались, что без него лето будет скучным и печальным, а сами они будут тосковать по некогда весёлому и беззаботному ребёнку.