Wanderers

      Кабинет доктора Селлерс снова встретил Рейна запахом кофе и мягким светом лампы. Внутри будто было другое измерение, безопасное, где можно говорить о боли и не ждать удара в спину. — Вижу, что сегодня тебе чуть легче. Это хороший знак. — заметила Наоми, оторвавшись от блокнота.       Рейна усмехнулась развалившись в кресле, будто не верила словам. Её жизнь казалась дырявым кораблём, но возможно она и правда перестала тонуть. — Это потому что я нашла новый способ борьбы с депрессией. Называется: три кофе и два круассана на завтрак приправленные волшебным Сертралином. Попробуйте доктор и вы тоже засияете как лампочка на Рождество. — И всё же, — улыбнулась Селлерс, — я вижу прогресс. Ты стала говорить о сестре без того панического дрожания в голосе. — Спасибо, — ответила Рейна, и впервые это прозвучало без сарказма. — Это странно, но когда я здесь, мне кажется будто я могу выкарабкаться.       Наоми чуть подалась вперёд, её голос стал мягче: — Рейна, ты не можешь всё время жить между прошлым и страхом. Твоя жизнь всё ещё здесь, с тобой. Друзья, работа, даже эти сеансы — всё это доказательство того что ты живешь и движешься вперед.       Рейна пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Она впервые за долгое время почувствовала надежду. Пусть крошечную, но настоящую.       Она вышла из клиники почти в приподнятом настроении, едва не подпрыгивая на ходу. Казалось, даже серое октябрьское небо стало светлее. Ей хотелось верить, что дальше будет легче.       Но надежда очень хрупкая вещь.       Телефон зазвонил вечером, когда Рейна возилась на кухне. Экран вспыхнул знакомым именем. — Мам? — голос дрогнул сам собой.       Только это был не мамин голос. Мужской, хриплый, сорванный: — Рейна… приезжай. Быстро.       Она замерла, сердце ухнуло куда-то вниз. В трубке паника, голоса, движение. И только одно слово пробивалось сквозь хаос — Больница.       Рейна ворвалась в палату и всё внутри неё оборвалось. Мама лежала на белоснежной простыне, слишком бледная, слишком хрупкая, словно уже больше принадлежала не жизни, а чему-то другому.       Рядом стоял отец. Необъятный, когда-то несокрушимый, сейчас он просто держал жену за руку и молчал. Его плечи дрожали. — Мам… — прошептала Рейна, опускаясь рядом. Она схватила холодеющую ладонь, приложила её к своей щеке. — Мам, я здесь. Всё будет хорошо. Помнишь ты всегда говорила? Всё будет хорошо.       Губы матери дрогнули. Улыбка почти невидимая. — Ты упрямая как всегда, — прошептала она. Голос звучал слабо, будто ветер шевелил сухие листья. — Прости меня, Рейна… Я просто хотела чтобы у тебя была семья.       Слёзы сами катились по щекам. Рейна сглотнула: — Мам, у меня была. У меня всё ещё есть семья, есть ты.       Мама большим пальцем стерла слезу и будто собрав последние силы сказала: — Это не твоя вина. Никогда не думай, что это твоя вина…       А потом дыхание сбилось. И комната погрузилась в тишину, пронзительнее любого крика. В ней слышалось только слабое тиканье часов, и каждый удар казался издёвкой. Стрелки часов бились отсчитывая время, которое уже закончилось для мамы. Рейна сидела всё ещё держа её руку будто боялась, что стоит отпустить и она исчезнет совсем. Мир за пределами палаты будто не существовал. Только холодная ладонь, её слёзы и пустота, которая расползалась внутри, как чернила в воде.       Она услышала, как отец шумно выдохнул, прикрыл лицо рукой. Врач что-то говорил вполголоса, деловито, сухо — «мы сделали всё возможное», «остановка сердца», «я сочувствую». Эти слова проносились мимо ушей, не задерживаясь.       Рейна чувствовала себя так, будто стоит под водой, звуки искажены, дыхания не хватает, всё тело окутывает тяжесть. Она знала что момент настал, но принять не могла.       Дальше были два дня которые пролетели как дурной сон, смс с соболезнованиями, звонки от священника, выбор гроба, список родственников и друзей, которые должны приехать попрощаться с Маргарет.       Дом родителей наполнился голосами и Рейне казалось, что стены начали трещать от этого многоголосого шума. Люди приходили один за другим. Она знала их лишь по рассказам или по старым фотографиям: тётя с дипломом, дед, который помнил ещё её бабушку, трое кузенов, лица которых когда-то мелькали на семейных снимках. Все они входили в дом, приносили блюда в пластиковых контейнерах, ставили кастрюли на стол, обнимали её, говорили одно и то же: «как ты держишься?», «если что — мы рядом». Их губы изображали скорбь, но глаза блуждали — по занавескам, по ковру, по её лицу.       Кухня быстро превратилась в выставку еды и сочувствия. Люди приносили супы, пироги, салаты, словно еда могла склеить распавшуюся семью. Запахи душили и Рейне хотелось бежать.       Когда на следующий день привезли гроб, в котором покоилась её мама, Рейна не нашла в себе сил подойти и попрощаться. Она села в угол, сжимая кружку холодного кофе. Всё вокруг снова шло отдельно от неё, чужие голоса, чужие запахи, чужие движения.       Дом где она выросла, снова перестал быть её домом. И ей казалось что шум этих людей страшнее, чем тишина в больничной палате. — Ты так похожа на неё, — сказала тётка, протягивая ей кусок пирога.       Рейна посмотрела на еду, но не смогла взять, горло сжалось. Дом снова гудел, как улей, и в этом гуле исчезало главное, что её мама действительно ушла. Всё превратилось в ритуал, а не в прощание.       Она ловила себя на том, что наблюдает за людьми как за актёрами. Одна соседка слишком громко смеялась, вспоминая случай из молодости. Кто-то рассказывал о лекарствах, кто-то о том, что «так Богу было угодно».       И только когда гости начали расходиться, тишина снова вернулась в дом. Она была другой, тяжелее той, что была вчера или в палате. Теперь тишина была наполнена отсутствием.       Томас оставив дочь на съедение гнетущей тишины ушел к себе, Рейна не удивилась. Она почти не помнила как это, иметь отца.       После исчезновения Лили он стал другим. Всё своё время он отдавал поискам дочери, будто верил что можно найти не только её, но и себя. С Рейной он почти не разговаривал. Не был ни на одном её школьном выступлении, не провожал на осенний бал, не пришёл на выпускной. Даже её дни рождения, самые унылые в году, по собственному признанию Рейны он игнорировал. Вернее проводил их в комнате Лили, тихо сидел у окна и ждал. Кого — он наверное уже и сам не знал.              Маргарет старалась держать семью, давала дочери столько тепла, сколько могла, но её лицо навсегда потускнело от боли. Каждый раз встречаясь с маминым взглядом, Рейна чувствовала как вина грызёт изнутри.       Она винила себя за то, что Лили пришла именно к ней в ту ночь когда бушевала гроза. Не приди может, ничего бы не случилось.       Полиция уверяла семью Грин, что девочку похитили через открытое окно. Но доказательств не было. Ни следов, ни звонков, ни камер, только пустота. Лили просто исчезла в ночи.       Никто не верил рассказу Рейны о сне, о чёрном псе, о том, как всё случилось. Никто, кроме Томаса. Он тогда кричал, требовал, чтобы она «вернулась и привела сестру», но как вернуть того, кого видишь лишь во сне? Иногда ей снилось то место, река, холод, пустота, но Лили там больше не было.       Ночью Рейна не сомкнула глаз. Она не помнила когда стемнело и когда снова посветлело. Всё слилось в одно, запах свечей, вкус застывшего кофе и страх дотронуться до крышки. На рассвете в гостиную спустился Томас, когда-то сильный, надёжный, теперь почти прозрачный. Он подошёл к гробу, не замечая дочь всё ещё сидящую в углу, словно на посту. — Теперь я потерял и тебя, — хрипло сказал он, голос ломался. — Остался один. Маргарет, ты и Лили — всё что у меня было. — У тебя ещё есть я, — тихо ответила Рейна. — К слову, я тоже потеряла мать и сестру. Он повернул голову, посмотрел на неё долгим, мутным взглядом. Слёзы скатились по щеке, но он быстро стёр их ладонью. Не успел ответить, в дверь позвонили.       Рейна нехотя поднялась, после ночи проведённой на жёстком стуле, спина ныла, а ноги будто налились свинцом. Она потёрла глаза и направляясь к двери, пробурчала себе под нос: — Кому не спится в пять утра?..       За дверью стоял Эдвард. Его лицо было усталым, будто он не сомкнул глаз всю ночь. В руках небольшой букет подсолнухов смешно завернутых в коричневую бумагу. — Я… принёс подсолнухов. Она их любила, — тихо сказал он, опуская взгляд.       Рейна не сразу смогла ответить. Мир вокруг словно поплыл и прежде чем она успела подумать, шагнула к нему и крепко обняла. Из глаз потекли первые за эти дни слёзы, тяжёлые, горькие, настоящие. — Прости, — прошептал Эдвард, осторожно гладя её по спине. — Я не знал… Никто не сказал. Если бы я только знал раньше…       Она кивнула ему в плечо не в силах выговорить ни слова. Ей казалось, что запах подсолнухов, простой и солнечный, внезапно наполнил весь дом и на мгновение стало чуть теплее.       Когда Рейна смогла немного успокоится и отпустить друга, Эдвард вошёл в дом, осторожно переступая через обувь у входа. Томас стоял у окна, всё ещё в чёрной рубашке, небритый, с потухшим взглядом. — Мистер Грин… мне очень жаль, — тихо сказал Эдвард, опустив голову.       Томас кивнул, не произнеся ни слова и снова отвернулся к стеклу.       Рейна смотрела на них двоих, таких разных и одинаково потерянных, и вдруг впервые за всё это время ощутила, как возвращается дыхание. Присутствие Эдварда будто заполнило трещину, которая расползалась внутри неё эти три дня.       Он говорил мало, но каждое слово звучало как напоминание, что жизнь всё ещё есть, где-то рядом, за этими стенами, под холодным светом утра.       Когда гости начали собираться, Эдвард тихо подошёл к ней. — Пойдём выберем что ты наденешь, — предложил он.       Она хотела возразить, но не смогла. Просто кивнула. Они поднялись наверх и комната, пропитанная запахом пыли и духами матери, встретила их тишиной. Эдвард аккуратно распахнул шкаф. — Вот это, — сказал он вытаскивая простое чёрное платье. — Без блесток, но тебе идёт.       Рейна улыбнулась сквозь усталость. — Отличный комплимент, Эдди. На фоне гроба я буду сиять.       Он фыркнул. — Вот, уже лучше.       Он помог ей застегнуть молнию, потом мягко собрал волосы в пучок. Его пальцы дрожали, но были бережными, как у человека который боится причинить боль.       Когда они вышли из дома, воздух был влажный и прохладный. Кладбище раскинулось у подножия холма, и листья под ногами пахли дождём.       Трава на кладбище была выцветшей, с прожилками зелёного, влажной от мелкой мороси. С каждым шагом ботинки Рейны оставляли тёмные отпечатки и казалось будто сама земля впитывает её боль. Ветер шевелил края чёрного пальто, а зонты склонялись, словно головы над могилой.       Священник говорил привычные слова, о мире, покое и вечности. Люди кивали, кто-то тихо плакал, кто-то смотрел в телефон, кто-то просто стоял. Рейна ничего не слышала.       Рядом с ней стоял Эдвард, высокий, в тёмном костюме, с глазами, полными того самого молчаливого участия, которое сильнее любых фраз. Он крепко держал её за руку и только тогда она вспомнила, каково это дышать рядом с живым человеком. Мысль о том, что она за три дня не сказала ему ни слова о случившемся, показалась ей чужой, будто не своей.       После церемонии они вместе выбрали платье, он помог заплести волосы, поддержал, когда ноги подгибались. Теперь, стоя под моросящим дождём, она ощущала его присутствие как тихую защиту. Каждый раз, когда они оставались наедине, Рейна плакала. Не рыдала, просто плакала, тихо, будто возвращая себе способность чувствовать.       Когда люди начали расходиться, остались только трое, Рейна, Томас и Эдвард. Эдди отошёл в сторону, давая им пространство, но не уходил, стоял неподалёку, наблюдая.       Томас долго смотрел на свежую землю, потом повернулся к дочери. — Она бы хотела, чтобы ты была сильной, — сказал он глухо. — Я стараюсь, — ответила Рейна, чувствуя как что-то внутри снова надламывается. — Пап, мы ведь теперь только вдвоём. Нам надо держаться.              Томас медленно провёл ладонью по лицу, словно счищая невидимую грязь. Его плечи опустились ещё ниже. — Нет Рейна, — выдохнул он, и в голосе прозвучало не зло, а пустота. — Мы не вдвоём.       Она непонимающе смотрела на него, губы дрожали. — Что ты имеешь в виду? Он поднял взгляд — тусклый, отстранённый, без тепла. — Я стараюсь быть честным хотя бы теперь. Я пожалел об этом. О том что мы взяли тебя тогда. О том что решил, будто смогу полюбить.       Рейна не сразу поняла смысл слов. Потом отступила на шаг. — Папа… — Не называй меня так, — тихо сказал он почти устало. — Я пытался. Честно пытался. Но каждый день рядом с тобой — напоминание о том, что всё пошло не так. Что чужие дети остаются чужими. Что я обманул сам себя.       Дождь бил сильнее, промокшая земля липла к ботинкам. — Папа, что ты говоришь? Я Рейна, ваша дочь, а Лилиан моя сестра.       Томас резко поднял глаза. Они были полны боли и злости. — Ты даже не Рейна! — вырвалось у него. — Ты не моя дочь. Ты никогда не была моей дочерью. Мы с Маргарет… мы удочерили тебя. Ты чужая кровь. Понимаешь? Чужая!       Слова упали между ними, как камни. Рейна застыла. На секунду ей показалось, что дождь перестал, мир стал прозрачным, беззвучным. — Что… ты сказал? — прошептала она. — Всё это время… — Томас отвёл взгляд, — всё это время я винил тебя. Потому что ты была рядом с ней. Потому что именно в ту ночь ты не должна была появится в той палате. Ты должна была… — его голос сорвался. — Ты должна была вернуть её. — Что? Удочерили? — Переспросила Рейна опустив голову к земле.       Но Томас уже отвернулся, шагнул прочь от могилы, будто торопясь уйти от собственных слов. Рейна стояла неподвижно. Вокруг было только шуршание дождя по траве, выцветшей, промокшей, мёртвой. На полпути к воротам Томас пошатнулся, ухватился за ограду и медленно осел на колени. Эдвард бросился к нему, подхватил, позвал на помощь. Сирена скорой прорезала тишину через несколько минут, но для Рейны это всё звучало где-то очень далеко.       Через пару часов Эдвард вернулся, промокший, усталый. Она всё ещё стояла у могилы. Он молча подошёл, снял с себя пальто и набросил ей на плечи. — Пойдём домой, — тихо сказал он. Рейна кивнула, не глядя. В последний раз посмотрела на холм земли под дождём и пошла за ним.