Несократимая дробь

Когда я пришел на заброшку я был вахуи. Маленькая компания друзей Антона стояли вокруг него и пытались превести его в сознание. -Что у вас уже произошло? -Мы без понятия. -Отойдите,-сказал я ребятам и подошел к Антону. Я опустился на колени рядом с ним. Бетон холодом проникал сквозь ткань брюк. Я приложил пальцы к его шее, ища пульс. Он бился — частый, нервный, как у пойманной птицы. Жив. Пока что. — Антон, — позвал я его тихо, но твердо. — Антон, слышишь меня?-Я похлопал его по щекам и глаза начинали открываться. -Там Арсений Сергеевич,-сказал Дима, видимо чтоб Антон точно очнулся и это помогло. Ресницы Шастуна дрогнули. Он слабо, почти незаметно, повёл головой и издал тихий, стонущий звук. Глаза медленно, с трудом приоткрылись. Они были мутными, невидящими, полными боли и непонимания. Он пытался сфокусироваться на моём лице, но не мог. И тут его взгляд, блуждающий и стеклянный, на секунду зацепился за меня. И в его глазах что-то мелькнуло. Не осознание, не узнавание. Что-то более глубокое, более примитивное. Что-то вроде... надежды? Или страха? Словно он увидел не меня, а кого-то другого. Того, чьё имя только что прозвучало. — Ар... — его губы беззвучно шевельнулись, пытаясь сложиться в знакомый слог. Потом веки снова сомкнулись, но на этот раз не в беспамятстве, а в истощении. Сознание плавало где-то рядом, на самой грани. -"Ну что ж, — подумал я, снимая куртку, чтобы подложить ему под голову. — Хоть что-то. Теперь надо понять, что с ним, и быстро" -Скорую вызывали? -Не нужно..-еле разборчиво сказал Антон.- Родители не долж.. знать.. заброшку.. Эти тихие, обрывистые слова прошипели сквозь его стиснутые зубы, полные такой же упрямой, саморазрушительной гордости, как и у того осла в его квартире. Два сапога пара, блять. Один режется на кухне, другой валяется в пыли, но оба —"не надо, не говорите, я сам". -Арс.. не нужно..-Обратился Антон. Ясно, он думает что я Арсений, главное дров не наломать. -Всё, уже всё, — Сказал я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал глубже и ровнее, похоже на арсениевский. Говорить притворно я умел. — Лежи спокойно. Никто не узнает. Он затих, словно эти слова были тем самым паролем, который отключал тревогу. Его дыхание немного выровнялось, стало менее прерывистым. Я воспользовался передышкой, чтобы быстро его осмотреть. Ссадины на лице, разбитая губа. Но главное — он инстинктивно прижимал левую руку к правому боку. Дышал поверхностно, будто боялся сделать полный вдох. -Арс.. -Да? -Вы меня любите? Блять. Я обернулся на ребят, они пожали плечами. -Вы взрослый, так что вперед, сами решение принимайте,-сказал Ярик. -Я скоро вам всем двойки по биологии поставлю.. ваш друг как никак, вы понимаете что лучше. -Мы не понимаем. Ладно, но зато я понимаю три вещи: Первое.. если я скажу что да, люблю, он может это запомнить и сказать потом уже Арсению, а там все, оры, крики, битая посуда, слезы Антона, а потом они оба вскроются Второе.. Он может меня засосать. Третье.. Если буду отрицать, то будут только слезы Антона. Че так все тяжело. Одно неверное слово — и он сорвётся в пропасть окончательно. А я буду виноват. Потому что был последним, кто с ним говорил. "Защитить его", — сказал Арсений. Ну что ж, попробую по-своему. Я наклонился ниже, чтобы только он слышал, и чтобы он меня не видел, а то вдруг разум хоп сразу, и все. — Дурак, — выдохнул я, но без злобы. Словно констатируя факт. — Конечно, люблю. Как же иначе. Он замер. Кажется, даже дышать перестал. Потом его веки снова медленно приподнялись, и он посмотрел на меня. Взгляд был всё таким же мутным, но в нём, сквозь боль и непонимание, пробилась крошечная, слабая искра. Не счастья. Скорее, облегчения. Как будто он наконец-то получил подтверждение чему-то очень важному. — Правда? — прошептал он, и голос его дрогнул. — Правда, — я положил руку ему на лоб, отодвигая мокрые волосы. Жарко. Возможно, начинается температура от стресса и травм. — Но сейчас нужно молчать и не двигаться. Договорились? Он слабо кивнул и закрыл глаза, словно выполняя приказ. На его лице застыло странное, отрешенное выражение — смесь боли, истощения и какой-то горькой, но долгожданной умиротворённости. Он получил свою дозу надежды. Хватит ли её, чтобы продержаться? Я поднял голову и посмотрел на его друзей. — Всё, спектакль окончен. Помогите мне его поднять. Осторожно, у него, кажется, ребро болит. — А куда мы его? — спросил Димка, его лицо было бледным от пережитого шока. — К Арсению Сергеевичу, — ответил я, не раздумывая. — К его квартире ближе всего. И родителям его звонить не придётся. Раз он так этого боится. -А нас оттуда пинком под зад не отправят на улицу? -Меня-возможно, вас нет, а Антона.. Как душа его ляжет, как карта скажет. Мы осторожно, как хрустальную вазу, подняли Антона. Он застонал, когда его тело приняло вертикальное положение, и инстинктивно схватился за бок. — Терпи, солдат,—проворчал Ярик, поддерживая его с другой стороны.—Доедем — мороженку купим. Антон ничего не ответил. Он просто шёл, почти неся свой вес на нас, уставившись в пол. Но в его молчании уже не было той безысходной пустоты, что была минуту назад. Теперь в нём была... задача. Доехать. Дожить до того момента, когда "любовь" из слова станет чем-то осязаемым. А я вёл его к нему, чувствуя себя последним подлецом. Я дал ему то, чего он так отчаянно хотел. Я влил в него ложь, как наркотик, чтобы просто дотащить его до кровати живым. И где-то в городе, в своей стерильной квартире, сидел тот, чью роль я только что исполнил. Тот, кто любил его по-настоящему, но был слишком труслив, чтобы в этом признаться даже самому себе. *** Я постучал. -Арс, открывай. Тишина. Антон, думаю.. ахуел. Буквально пару минут назад Арсений сказал что любит его, а он вообще в квартире, а может он уже забыл? -Тут Антону плохо. Он здесь. Наконец щелчок замка прозвучал громко, как выстрел. Дверь отворилась, и в проеме возник Арсений. Вид у него был... разбитый. Лицо серое, осунувшееся, глаза запавшие, с темными кругами. На нем были та же самая одежда, что и утром, только толстовка была новой и все. Он выглядел так, будто за эти несколько часов не отдыхал, а провел тяжелейшую битву с невидимым противником. Его взгляд скользнул по мне, полный немого вопроса и укора, а затем упал на Антона, который почти безвольно висел на мне и Диме. —Что с ним? — голос Арсения прозвучал хрипло и глухо, без единой нотки учительской твердости. —На заброшке побили, кажись, — ответил я кратко, не вдаваясь в подробности. — Ребро, кажется, повреждено. Температура поднимается. Он умолял не вызывать скорую и не звонить родителям. Арсений замер на пороге, и я увидел, как в его глазах идет борьба — профессиональный долг, страх, ответственность. Но это длилось лишь мгновение. — Проходите,— он отступил, пропуская нас в прихожую. —На диван, в гостиную. Говорил я не шляться по заброшкам. -Он один пошел,-наконец-то, хоть что-то сказала Оксана. -Еще лучше. Мы перенесли Антона в комнату и уложили на диван. Он застонал, когда его спина коснулась поверхности, и снова сжался, защищая больной бок. Арсений стоял над ним, и я видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. Он смотрел на Антона не как учитель на ученика, а как человек, видящий свое самое большое поражение, лежащее перед ним в лице избитого мальчика. Я смотрел сбоку и заметил еще. Взгляд был влюбленный, он позволил себе хотя бы сейчас его показать. Хоть Антон не увидит, но он был. -"Арсений, хотя-бы сегодня позволяй себе, прошу",-пронеслось в моих мыслях. Арсений медленно, почти не дыша, опустился на колени рядом с диваном. Он не смотрел на нас. Весь его мир сузился до этого изуродованного, дышащего с трудом подростка. Его рука, та самая, что я видел сегодня перебинтованной, неуверенно потянулась к лицу Антона, но остановилась в сантиметре от его щеки, не решаясь прикоснуться. — Что ему нужно? — тихо спросил он, и его голос прозвучал разбито. — Обезболивающее? Врача? — Врача, определенно, но он не хочет, я вообще без понятия. Его жизнь все-таки, но видимо с семьей не весело раз он при таком состоянии просит не вызывать врача, Толи.. он им просто не доверяет. — Ребята, — я обернулся к троице, стоявшей в дверях как на параде. — Будьте полезны. Вскипятите чайник. Найдите чистые полотенца. И тишину. Они кивнули и, сбившись в кучу, ретировались на кухню. Я был им благодарен за это послушание. -Арсений,-обратился я к нему, видя, что он застыл, словно парализованный, глядя на Антона. Его взгляд был пустым и в то же время переполненным болью. Он был на грани, и я боялся, что он либо разрыдается, либо впадет в полную прострацию. -Что мне делать. -Осмотреть, дать ему покой, а потом мы поговорим. Я сел на тумбочку, смотря на него, он делал всё удивительно чётко, и в его движениях сквозила та самая нежность, которую он так яростно из себя выжигал. Не смотря на шок и собственную растрепанность, Арсений действовал методично, как хирург, перешедший в режим автопилота. Он велел Диме принести его аптечку. Пока мы ждали, он аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, помог Антону снять куртку и развязать шнурки на кроссовках. Пальцы его не дрожали теперь. Они знали, что делать. Когда Димка вернулся с зелёным пластиковым чемоданчиком, Арсений открыл его и без лишних слов принялся за работу. Он не читал лекций, не упрекал. Он говорил тихо и только по делу. — Антон, я буду обрабатывать ссадины. Будет жечь. Дыши глубже, если сможешь. Повернись немного. Вот так. Молодец. Он промывал раны антисептиком, его движения были точными и бережными. Антон шипел и морщился, но слушался, заворожённый его голосом и этой внезапной, неожиданной заботой. В его лихорадочном взгляде читалось недоумение, смешанное с тем самым обретенным ранее странным спокойствием. Самым сложным было осмотреть ребро. Арсений попросил меня помочь—аккуратно придержать Антона, пока он осторожно прощупывал место ушиба. Лицо парня побелело, он вцепился мне в руку, но не кричал, лишь сдавленно кряхтел. — Скорее всего, ушиб, а не перелом,—заключил Арсений, отступая и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Но без рентгена на сто процентов быть уверенным нельзя. Давай пока приложим холод. Оксана, стоявшая в дверях, тут же метнулась на кухню и вернулась с завёрнутым в полотенце пакетом замороженных овощей. Арсений кивнул ей в благодарность и сам приложил холод к боку Антона. — Держи. Пару минут. Я перевел боковой взгляд на Диму и я заметил тот же взгляд на меня, что был у Арсения к Антону.. или мне кажется? Взгляд был щемящей нежности. Или мне это только показалось? Напряжение последних часов и эмоциональная буря могли играть со мной злую шутку. Я отвел взгляд, чувствуя неловкость. Сейчас было не до моих личных догадок. Арсений закончил с холодным компрессом и накрыл Антона легким пледом. -Ему нужен покой. Его родителям скажу что он решил на каникулах заниматься математикой, а когда мы закончили я предложил ему остаться, ведь было поздно. Ребят, спасибо вам за помощь, можете идти. Они кивнули и как солдаты ушли. -Хотел продолжить разговор?-Спросил у меня Попов. -Да. Я последовал за ним в спальню. Дверь он закрыл не до конца, оставив щель — чтобы слышать, если Антону станет хуже. Значит, хоть капля здравого смысла в нём ещё оставалась. — Ну? — выдохнул он. — Говори. Я понимал, что сейчас мы на минном поле. Одно неверное слово — и он захлопнется окончательно. — Во-первых, как ты? — начал я, глядя на его перебинтованное предплечье. — Рука? Он фыркнул, коротко и беззвучно. — Не об этом. О чём ты там хотел говорить, что не решился при всех? Прямо в лоб. Ну что ж, он сам этого хочет. —Он в бреду спрашивал, любишь ли ты его. -А ты? -Сказал что любишь. -У меня уже сил нет на тебя ругаться. Вот нахуя?-Спросил он спокойно, но явно был не рад этому. -Он истекал не только кровью, но и надеждой. Это единственное что держало его в сознание, уж не лучше чтоб он с болью еще реветь начал. -У него Катя. -Да нахуй ему Катя нужна! Он тебя любит. -Он меня не любит, они с Катей почти целовались при мне. — Он не спрашивал про Катю, — сказал я тихо, но чётко, глядя ему прямо в глаза. — Он не звал её. Он, блять, в полубреду, с разбитой физиономией и, возможно, сломанным ребром, спрашивал тебя. "Арсений, вы меня любите?" Вот его последние вменяемые слова. Не "где моя девушка?", не "позовите Катю". А "Арсений, вы меня любите?" -Он был в бреду, ты учитель и поэтому вспомнился я, а не она. — Ой, да иди ты нахуй со своими оправданиями. —Он был не в себе, — пробормотал он. — Не понимал, что говорит. —Да? — я горько усмехнулся. — А по-моему, он как раз понимал лучше, чем когда-либо. В бреду, в полузабытьи, когда все социальные фильтры отключены, наружу лезет самое главное. То, что человек прячет днём. Там нет места для вранья. Только правда. А его правда — ты. -Давай ты меня тоже будет бить до полусмерти, а я тебе скажу что пять на пять будет пятьдесят пять, поверишь? -Я бы с удовольствием тебя ударил, может это тебя в чувства приведет. —Он был не в себе, — повторил он, но в его голосе уже не было уверенности, а лишь отчаянная, жалкая попытка цепляться за соломинку.—Он мог кого угодно вспомнить. Мать. Отца. Учителя физкультуры, в конце концов. —Родителей он как раз просил не звать, — парировал я безжалостно. —А учителя физкультуры зовут Виктор Петрович, и он весит под сто двадцать килограммов. Нет, Арсений. Он назвал твоё имя. Твоё. И он спросил не "почему вы меня не любите?", не "за что?". Он спросил: "Вы меня любите?". Как факт. Как о чём-то само собой разумеющемся, в чём он лишь хочет убедиться. В его картине мира ты его уже любишь. Осталось только услышать это от тебя. Он резко обернулся. В его глазах бушевала настоящая буря — страх, гнев, надежда, неверие. —А эта Катя?! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Я их видел! Они обнимались! Он смотрел на неё... Он был счастлив! — ОБНИМАЛИСЬ?!—я не сдержал смешка, который прозвучал дико и нервно в этой тихой комнате. — Арсений, я тебя сейчас, ей-богу, задушу. Ты — взрослый, образованный мужчина. Ты действительно веришь, что если парень и девушка один раз обнялись на улице, то они тут же бегут в ЗАГС? Может, она его просто утешала? Может, он плакал у неё на плече из-за тебя же, а ты, идиот, принял это за идиллию? Он использовал её как щит, чтобы спрятаться от тебя, а ты, вместо того чтобы разобраться, тут же с радостью поверил в эту сказку и начал строить из себя благородного страдальца, который "не мешает их счастью"! -Он сказал что она его девушка. -А, ну так это все меняет. В общем, сам решай че делать, я тебе сказал, а дальше на твоей совести, я пошел. Напиши мне потом как Антон. *** Когда я вышел я увидел троицу которая сидела на лавке возле дома. Я глотнул холодного ночного воздуха, пытаясь привести в порядок разгоряченные нервы. Эта парочка саморазрушительных идиотов вытянула из меня все соки. А тут еще эти трое-стоят, глаза круглые, как у совят, и ждут развязки. -Ну что? -хором выдохнули они, едва я приблизился. - Жив, -отрубил я, доставая пачку сигарет. Руки слегка дрожали. - Скорее сильный ушиб. -А Арсений Сергеевич?- не унималась Оксана.- Он что? -Арсений Сергеевич, -я затянулся, выпуская струйку дыма в ночь, - в данный момент пытается решить сложнейшую математическую задачу под названием "собственная жопа". Шансы на успех, по моим оценкам, пятьдесят на пятьдесят. Я видел, как они переглянулись. Им нужны были подробности. Сочные детали. Признания, слезы, может, даже поцелуй на прощание. Но у меня не было для них ничего, кроме горькой усталости. -Послушайте, - я бросил окурок и пристукнул его каблуком. -Ваш друг там, наверху, совершил классическую ошибку-влюбился в того, кто не может ответить взаимностью по целому вороху идиотских причин. А тот, в кого он влюбился, совершил еще большую ошибку - поверил, что можно спрятаться от собственных чувств за ширмой из принципов и страха. Результат вы видели. Весьма наглядно. - И что теперь будет? - спросил Димка, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не паника, а что-то похожее на взрослую озабоченность. -Теперь, - я вздохнул,- теперь они либо переживут этот кризис и, возможно, что-то в их дурацких отношениях сдвинется с мёртвой точки. Либо Арсений так и останется заложником своих тараканов, а Антон.. Антон найдет себе новые способы разбиваться в лепешку. Я посмотрел на освещенное окно квартиры Арсения. -А мы.. мы свое уже сделали. Остальное - не в нашей власти. Всем спасибо, свободны. И, пожалуйста, -я обвел их взглядом,- без самодеятельности. Не лезьте к ним, не пытайтесь что-то устраивать. Двум упрямым ослам и так непросто, не надо им мешать. Они что-то пробормотали в ответ, какие-то обещания быть осторожнее, и пошли прочь, оставив меня одного на пустынной ночной улице. Я снова посмотрел на окно. За ним сейчас решалась чья-то судьба. А я был просто сторонним наблюдателем, который слишком много знал и слишком мало мог изменить. "Арсений, вы меня любите?" Этот вопрос, заданный полубредовым шепотом, висел в воздухе его гостиной, тяжелый, как гиря. И от него теперь не мог отмахнуться ни один из них.