Несократимая дробь

Конец первой четверти. Контрольная. Пиздец. Скатертью дорожка мне в могилу. Задания вроде легкие, мы разбирали, но одновременно это так сложно!... Листок лежал передо мной, как обвинительный приговор. Чистый, с аккуратными колонками задач. Я сглотнул. В горле стоял ком. Каждая буква, каждая цифра казалась мне шифром, разгадать который было не под силу. "Решите уравнение... Найдите производную... Определите площадь фигуры..." Мы это проходили. Арсений Сергеевич водил моей рукой, объяснял терпеливо, снова и снова. Его голос, обычно такой чёткий, сейчас был лишь далёким эхом в памяти. Я помнил его пальцы, державшие мел, помнил запах его одеколона занятии... но сами формулы упрямо выскальзывали из сознания. Я взял ручку. Пальцы слегка дрожали. "Соберись, Шастун. Не подведи. Хотя бы себя мелкого." Как я вспомнил себя раньше, свое стремление к математике я чуть не сломал ручку и решил доказать себе, что я хотя бы на что-то способен. Я вдохнул так глубоко, что закружилась голова, и уперся взглядом в первую задачу. Не в весь ужас листка, а в одну-единственную строчку. Как он говорил? "Разбей на шаги. Смотри не на всю гору, а на камень перед тобой". -"Фух, с хуем Арсения Сергеевича",-мысленно помолился и начал писать. Я писал. Сначала медленно, с оглядкой, будто боялся спугнуть хрупкую нить понимания. Потом быстрее. Рука сама выводила символы, цепляясь за обрывки его объяснений: "здесь сгруппируй", "вот это свойство логарифма". Последняя задача. Самая сложная. С параметром. Та самая, из личного ада. Я прочитал условие — и сердце упало. Мы такое не разбирали. Или разбирали, а я пропустил мимо ушей? Паника, холодная и липкая, снова подползла к горлу. Рука задрожала. "Параметр — это не монстр, Антон. Это просто буква. Относись к ней, как к числу. Рассмотри все возможные случаи". Его голос в голове прозвучал так ясно, будто он стоял за моей спиной. Глубокий, спокойный, с той самой, едва уловимой терпкой ноткой усталости. Я зажмурился на секунду, отогнал страх. "Просто буква. Рассмотри случаи". Это была не математика. Это был поединок. Со мной самим. С моим страхом. С моим прошлым. И я его выиграл. Когда я поставил последнюю точку, звонок с урока прозвучал как гонг, возвещающий конец битвы. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как по всему телу разливается слабость, сладкая и пустая. Рука затекла, спина болела. Я был выжат как лимон. Я не сдал работу сразу. Сидел, уставившись в исписанный листок, не веря, что это сделал я. — Шастун, — его голос заставил меня вздрогнуть. Он стоял рядом с его столом, собирая работы у первых парт. — Сдавай. Я поднялся и, на удивление, твердыми шагами подошел к нему. Протянул листок. Наши пальцы не коснулись. Он взял работу, его взгляд скользнул по первой странице, задержался на решении задачи с параметром. Я замер, затаив дыхание, ожидая вердикта. Но он ничего не сказал. Ни "молодец", ни "плохо". Он просто положил мою работу в стопку, повернулся к классу и сказал ровным, учительским голосом: — Контрольная окончена. Свободны. Он не смотрел на меня. Ни капли одобрения. Ни искры того тепла, что было в его голосе в моей голове. Только профессиональная отстраненность. Когда я отвернулся я под нос прошипел: -Бе-бе, контрольная закончена, пошли вы все нахуй.. -Что ты там мямлишь, Антон? Я повернулся и натянуто улыбнулся. -Пожелал вам хорошего дня,-повторил я, чувствуя, как улыбка застывает на лице, словно маска. -И тебе того же. Решение с параметром было нестандартным. — Он слегка повернул в руках стопку листов, и я увидел уголок своего листка. — Рискнул. — Ну... — я пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, хотя внутри всё переворачивалось. — Вы же говорили, математика — это игра. Я просто... попробовал сыграть по-своему. — Иногда такой подход окупается, — сказал он и, наконец, разорвал этот невыносимый зрительный контакт, переведя взгляд на оставшиеся тетради. — Иногда — приводит к провалу. Результаты объявлю после проверки. *** Последний день перед каникулами, последний урок, последние три минуты урока. сейчас будут объявлять оценки по математике. Я решил заранее, напишу плохо-за себя не ручаюсь, с крыши спрыгну, мне это все объяснили раз сто. Плохо это - два и три. А если выше.. я руки буду целовать Арсу. — Контрольная работа за первую четверть, — его голос, чёткий и ровный, разрезал тишину. — В целом, результаты удовлетворительные. Некоторые работы меня приятно удивили. Он начал зачитывать фамилии и оценки. Каждое имя — как удар молотка. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Я смотрел на него, пытаясь поймать взгляд, найти хоть какую-то подсказку, но он смотрел только в свой список. — Шастун. Время остановилось. В классе стало так тихо, что я услышал, как за окном пролетела ворона. — Четыре, — произнёс он. Голос абсолютно ровный, без малейшей эмоции. Он отложил мой листок в сторону и перешёл к следующей фамилии. Больше он не смотрел в мою сторону. Этих двух слов — "Шастун. Четыре" — оказалось достаточно, чтобы всё внутри перевернулось. Это была та "четыре", за которую хочется кричать от радости. Я сидел, не двигаясь, и смотрел, как он, закончив объявлять оценки, собирает вещи. Он сделал это. Он поставил мне четыре. Ту самую оценку, о которой я так отчаянно мечтал, ради которой пахал. И эта победа оказалась самой горькой из всех возможных. Звонок с урока прозвенел, как похоронный колокол. Одноклассники зашумели, стали собираться. Дима хлопнул меня по плечу: "Шаст, ништяк!", но я даже не обернулся. Все вышли и Арсений Сергеевич уже стоял у двери, готовый уйти. И тут я не выдержал. — Арсений Сергеевич. Он остановился, медленно обернулся. Я его обнял. Да, суки, сосите, я его обнял! Это длилось одно мгновение. Стремительный, безрассудный порыв. Я вдохнул его запах — чистый, холодный, с оттенком мела и чего-то неуловимого, что было просто им. Я почувствовал под ладонями упругость его свитера, тепло его тела сквозь ткань. Это был не просто учитель, поставивший хорошую оценку. Это был человек, который, сам того не ведая, вернул мне веру в себя. Пусть на один хлипкий листок с контрольной, но вернул. И всё рухнуло. Его тело не просто напряглось. Оно вздрогнуло, как от удара током. Он не отстранился — он резко, почти грубо, оттолкнул меня, и я отшатнусь, наткнувшись на парту. В глазах у него вспыхнула не просто ярость — паника. Дикая, животная, как у загнанного в угол зверя. — Что ты себе позволяешь?! — его голос был не громким, а сдавленным, шипящим, и от этого становилось еще страшнее. Он смотрел на меня не с отвращением, а с ужасом. — Не трогай меня! Никогда! Ты понял? Никогда! Он вытер ладонью плечо, как будто я его запачкал. Этот жест ударил больнее, чем любое слово. — Я.. я просто.. — я попытался что-то сказать, но язык не слушался. Внутри всё превратилось в лёд. — Спасибо.. за четверку.. — Четверку ты заработал сам, — он перебил меня, и его взгляд снова стал ледяным, непроницаемым. Всё тот же учитель. Без единой трещины. — А это.. — он кивнул в пространство между нами, где секунду назад было объятие, — ...это — непрофессионально. И недопустимо. Дверь закроешь сам, мне надо. Он развернулся и вышел из класса, не оглядываясь. Дверь закрылась. Я стоял один в пустом кабинете, прислонившись к парте, и пытался понять, что только что произошло. Я получил свою четверку. Свою маленькую победу. А потом уничтожил её одним дурацким, искренним порывом. "Непрофессионально. Недопустимо". Эти слова звенели в ушах. Он видел в этом лишь нарушение субординации. Сбой в работе. Он не видел благодарности. Не видел... всего того, что было за этим. Я медленно сполз по парте на пол и закрыл лицо руками. Победа оказалась с горьким, ядовитым привкусом. И я сам её испортил. Снова. Всего одним движением. Почему я не могу к нему относиться так же, как он ко мне? Почему я могу быть холодным и закрытым с кем угодно — с родителями, с друзьями, со всеми на свете, — а к нему я так не могу? И от этого осознания собственного бессилия было больнее всего. *** Я шёл по пустому коридору. Я сжимал и разжимал онемевшие пальцы, пытаясь стряхнуть с себя это.. прикосновение. Это было как удар током. Мгновенная вспышка — и паника, старая, знакомая, от которой сводило желудок. Тепло другого тела, доверчивый порыв, запах… другой, но такой же юный, такой же наивный. "Дим, ну как? Контрольную написал?" "Арсений Сергеевич, я вас люблю..." Объятие. Восторг. Первый, пьянящий и такой роковой. Проклятая память. Она вставала перед глазами ярче, чем реальность. Тот мальчик тогда тоже сиял от счастья. Тоже бросился в объятия. И это стало началом конца. Я резко толкнул дверь учительской. Пусто. Слава богу. Он прислонился лбом к прохладному стеклу окна, глядя на школьный двор. "Он просто был благодарен, — пытался убедить себя. — За оценку. За веру в него. Всё". Но мое тело, сведённое мышечной памятью, помнило другое. Помнило, к чему ведут такие объятия. К каким пропастям. Я с силой выдохнул, затуманив стекло. Я был жесток. Слишком жесток. Я видел, как погасли глаза Шастуна, как с его лица сползла вся та хрупкая радость, что была там секунду назад. Я сделал это снова. Превратил чьё-то счастье в боль. Ради чего? Ради своей собственной безопасности. Ради своих призраков. "Непрофессионально. Недопустимо". Да. Именно так и надо было сказать. Чётко, холодно, без права на обжалование. Поставить точку. Отрезать. Почему же тогда у меня так скребло на душе? Почему мне хотелось развернуться, вернуться в тот кабинет и.. И что? Обнять его в ответ? Шептать, что всё в порядке? Перечёркнуть все свои принципы, все уроки прошлого? Нет. Я оттолкнулся от окна. Нет. Я был прав. Я должен был быть жёстким. Должен был защитить и его, и себя. Любой ценой. Даже ценой этого потерянного, благодарного взгляда. Даже ценой той щемящей пустоты, что осталась внутри после того, как я оттолкнул его от себя. Я взял со стола свой портфель. Четверть закончена. Неделя каникул. Неделя, чтобы забыть. Чтобы снова стать просто у чителем. Человеком без истории. Но, выходя из школы, я всё равно почувствовал на плече призрачное тепло того объятия. И оно жгло его сильнее любого упрёка.