Несократимая дробь

-Антон,-прозвучал его голос справа. Я в этот стал верующим во все: в Сатану, Аллаха, Бога и кто там еще есть, Пушкину тоже помолился, вдруг писатель защитит писателя. Я замер, не дыша. Время замедлилось. Лежащий на полу канцелярский нож казался ослепительно ярким пятном на фоне грязного линолеума. Это был не просто кусок пластика и металла. Это была улика. Признание во всех моих грехах. Медленно, как в самом страшном сне, я поднял голову. Арсений Сергеевич стоял в нескольких шагах. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к ножу. Его лицо, обычно такое невозмутимое, исказилось. Это не был гнев. Это было что-то другое. Что-то похожее на... боль. На разочарование, которое было страшнее любой ярости. Он молча подошел, наклонился и поднял нож. Держал его в ладони, словно взвешивая, изучая. Потом его пальцы сомкнулись вокруг пластикового корпуса так крепко, что костяшки побелели. Он выдвинул лезвие и провел по подушке пальца. Мне стало так больно. -Лезвие тупое,-он сказал протягивая мне канцелярский нож обратно. Я протянул руку навстречу и спросил: -И все?.. Он резко швыряет нож назад. -Антон Шастун, ты тоже тупой! Ты не понимаешь с первого раза? Как мне тебе объяснить? На каком языке? Antoine, ça suffit?!* Ты мне уже с этими выходами.. я не знаю. Зачем, почему? Как же он заебал со своим французским. -Я..,-не успел я договорить как он начал свою тираду по новой и каждый раз все холоднее. —Я что, недостаточно ясно выражаюсь? — его голос был низким и опасным, каждый звук отточен, как то самое лезвие. Он не кричал. Он говорил сквозь зубы, и это было в тысячу раз страшнее. — Каждый раз, когда я думаю, что до тебя наконец дошло, ты снова всё испортишь. Снова причиняешь себе боль. Ты словно одержим саморазрушением. Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к холодным шкафчикам. —Ты думаешь, это круто? — его глаза сверкали ледяным огнем. — Драматично? Романтично? Это грязно, Антон. Это больно. И это чертовски глупо. Ты режешь себя тупым лезвием в школьном туалете, пока твои друзья жрут пиццу в столовой. И ради чего? —Вы не понимаете... — попытался я вставить, но голос мой был жалким писком. —НЕТ, ЭТО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — его терпение лопнуло. Он не закричал, но его голос, резкий и режущий, отозвался эхом в классе. — Ты не понимаешь, что однажды ты промахнешься! Однажды это будет не царапина на бедре, не синяк на запястье! Однажды ты не рассчитаешь, или рука дрогнет, или просто... просто надоест жить! И всё. Конец. И я приду на работу, а мне скажут: "Ученик, Антон Шастун..." И всё. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В его глазах, в этих всегда таких холодных и контролируемых глазах, бушевала настоящая буря. Но я уже тоже не выдержал. — Да вы меня можете послушать или вы только и умеете свои пять копеек вставить и других не слушать?! — мой собственный голос прозвучал хрипло и громко, заглушая звон в ушах. — Вы всё знаете! Вам всё понятно! "Глупо, грязно, больно" ! А вы думали, мне это в кайф? Мне это не нравится! Это не романтика, это... это как сбросить давление, когда вот-вот взорвешься! Это единственный способ, когда всё внутри уже болит так, что терпеть нет сил, а кричать нельзя! Я видел, как он замер, но мне уже было плевать. Лавина, долго сдерживаемая, обрушилась. —Вы не думали, что иногда жить — это и есть самое сложное? Просто существовать? Каждый день приходить сюда, видеть эти стены, эти лица... И ваше! Видеть вас! И знать, что... — я чуть не сорвался, едва не выпалил правду, и с силой сбил себя с этого пути. — Знать, что ты ни на что не годишься! Что ты везде лишний! На уроках — тупой, дома — проблема, для друзей — человек который почти всегда ноет!.. Слезы, предательские и горячие, подступили к горлу, но я сглотнул их, стиснув зубы. — А этот нож... этот тупой, дурацкий нож... он хоть что-то решает! Он ставит запятую, где я не могу! Он дает мне контроль, понимаете? Хотя бы над этим! Над этой болью! Потому что все остальное... вся эта жизнь... она от меня не зависит! И вы... вы со своим холодным "понятно" и "садись, два"... вы просто еще один винтик в этой машине, которая меня перемалывает!-Я не сдержался и слезы потекли по моим щекам.-Отъебитесь хотя бы вы от меня!.. -Антон.. — Вы спрашиваете, ради чего? — я вытер лицо рукавом, оставляя на ткани мокрый след. Голос мой дрожал, но был полон горькой, отчаянной ярости. — Ради того, чтобы хоть на секунду перестать чувствовать себя пустым местом! Чтобы доказать себе, что я вообще что-то чувствую, что я живой! А не просто тень, которая бредет из дома в школу и обратно! Вы думаете, мне нравится это? Нравится прятаться, врать, бояться, что кто-то увидит шрамы? Нравится эта вечная тяжесть?! Она не уходит! Никуда! А вы... вы стоите и смотрите на меня сверху вниз, как на неудачный эксперимент! "Проблема Шастун, дело безнадежное, поставим двойку и забудем"! Вы же знаете какие у меня проблемы с математикой.. мы не разбирали эту тему, вы специально. Теперь у меня к вам вопрос. Зачем, почему?! Он молчал. Его лицо стало маской, но я видел, как напряглась его челюсть. — Вы говорите "однажды ты не рассчитаешь". А вы думаете, я об этом не думаю? Думаю! Постоянно! И знаете, что самое страшное? Иногда эта мысль... она не пугает. Она кажется единственным логичным выходом. Потому что так будет проще. Всем. И вам в том числе. Не придется тратить на меня время, которого у вас, я знаю, и так нет. Не придется придумывать ложь моим родителям. Не придется видеть мое уродливое, жалкое лицо на своих уроках. Он молчал. Слишком долго. Воздух в пустом классе стал густым и тяжёлым, как сироп. Мои слова, мои слёзы, моё отчаяние повисли между нами и не находили ответа. Он просто смотрел на меня. Его взгляд был не ледяным, а... пустым. Как будто он видел сквозь меня, в какую-то свою, давно знакомую боль. Потом он медленно, очень медленно провёл рукой по лицу, и этот жест был таким усталым, таким человеческим, что моя ярость вдруг лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь леденящую пустоту и стыд. — Выходи, — наконец произнёс он. Голос его был глухим, безжизненным. — Иди домой. — Что? — не понял я. — Иди. Домой, — повторил он, не глядя на меня, разворачиваясь к окну. — Я ничего не видел. Это было не прощение. Он сдавался. Уставал от меня, от моей драмы, от моих проблем. И это было в миллион раз хуже, чем если бы он накричал, отчитал или повёл к директору. — Арсений Сергеевич... — мои губы дрожали. — Выйди, Антон, — его голос прозвучал тихо, но с неоспоримой окончательностью. — Пожалуйста. -Пошли вы нахуй,-прошипел я сквозь зубы и вышел из класса. *** В следующий раз мы виделись на индивидуальном занятии у меня дома. По каким-то причинам он не ходил в школу. Я молча ему открыл дверь и ушел в комнату ожидая его там. Он вошел в комнату через несколько минут. Не спеша. Его шаги были тихими, но каждый отдавался в оглушительной тишине, повисшей между нами с того самого дня в пустом классе. Он поставил на стол свой портфель, привычным движением отстегнул замок. Ни слова приветствия. Ни взгляда. — Садись, — сказал он, обращаясь к учебнику, который доставал из сумки. Голос был ровным, лишенным всякой интонации. Как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Открывай параграф 34. Решаем номера с 512 по 514. Потом разбираем две темы, они лёгкие. Я молча опустился на стул. Он устроился напротив, отодвинувшись на почтительное расстояние. Его поза была закрытой, спина — прямой, взгляд прикован к страницам. Он был здесь, но его не было. Между нами выросла невидимая, но абсолютно непроницаемая стена. Только.. почему именно после того разговора, или же после ссоры она стала выше и крепче? Он объяснял материал с убийственной, безупречной ясностью. Каждое слово было взвешено, каждый термин определен, каждая задача разложена по шагам. Он не смотрел на меня, не проверял, понимаю ли я. Он просто излагал факты, как бездушный лектор. Он вытащил из своего рюкзака распечатанные бумаги, где были задачи другой сложности. -Решай. *** Когда я смотрел на Антона и увидел что его плечи задрожали.. Обнять его. Хочу. Мысль ударила с такой неожиданной, животной силой, что я едва не подался вперед. Я с силой сжал пальцы на коленях, впиваясь ногтями в ладони. Острая, ясная боль вернула контроль. Нельзя Недавняя тирада была слишком откровенной, все дни с ним-слишком откровенные. Потихоньку отступать не получается-буду действовать сразу. Еще Сережа мне напиздел что Ангел меня любит, зная что его я тоже люблю. Лучшая поддержка. У него девушка. Я видел, как он украдкой проводит пальцем по внутренней стороне запястья, по тому месту, где ткань рубашки была самой грубой. Поиск контроля. Поиск боли. — Время вышло, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, как металл. Я протянул руку за его листком, не глядя ему в глаза. — Показывай, что решил. Он молча протянул мне листок. Решения были хаотичными, с ошибками. Я взял красную ручку и начал методично, без всяких эмоций, выставлять кресты на полях. Каждый красный крест — это еще один кирпич в стене между нами. Еще один гвоздь в крышку того гроба, в который я должен был похоронить любые свои чувства, кроме профессионального долга. — Здесь неверно применена формула, — отметил я, указывая на очередную ошибку. — И здесь. Ты не слушал объяснение. Антон.. давай еще раз. На повторное объяснение я потратил полчаса, дал ему новый листок. -Пробуй. Когда он дорешал он протянул мне листок. Я взял его, стараясь не коснуться его пальцев, и положил перед собой. Включил настольную лампу, чтобы лучше видеть. Четкие линии, аккуратные, хоть и нервные цифры. Я склонился над работой, взяв красную ручку. Первый номер. Решен верно. Логика выстроена корректно, преобразования точны. Второй номер. Тоже верно. Я поставил галочку. Третий... Четвертый... Снова верные решения. Пятый... Здесь он ошибся в арифметике, в спешке перемножил числа. Я выделил ошибку красным кругом, без комментариев. Шестой... Неверно выбран метод решения. Я отложил ручку. — Четыре из шести, — произнес я, глядя на листок, а не на него. Голос ровный, без одобрения или порицания. Констатация факта. Молодец, Антон, умница. После этих слов он так на меня посмотрел.. даже словами не описать. -Время есть, мою контрольную на пятерку напишешь, уверен. Я собрал его листок в стопку с другими бумагами и закрыл папку. Движения были отточенными, лишенными суеты. Я встал со стула и сказал: -На сегодня все, молодец. Спишемся насчет следующего урока. Иди, закрывайся,-и вышел из комнаты. *** Дверь закрылась за мной с глухим щелчком, отсекая меня от него и от той удушающей атмосферы, что царила в его комнате. Я прислонился лбом к холодной стене в подъезде, пытаясь перевести дух. Отпустило лишь на улице, когда резкий октябрьский ветер ударил в лицо, смывая остатки того маскарада. "Молодец, Антон, умница". Эти слова сорвались сами, против воли, против всех моих решений. Я видел, как он вздрогнул, как его взгляд, всего секунду назад потухший, вспыхнул. Не надеждой — шоком. Как будто я ударил его. Или обжег. Эта крошечная, предательская частица тепла, прорвавшаяся сквозь лед. Примечание к части в последнее время мне вообще не нравятся мои гла вы, незнаю почему. быстро как-то все и.. некоторые главы лишние? незнаю. не бейте, это мой первй фанфик Antoine, ça suffit?!*-Антон, может хватит?