Несократимая дробь

следущая глава должна быть длинной, я уже в разработке и мне уже страшно писать что-то, после следующей главы. приятного прочтения В четверг и пятницу, слава богу не было дополнительных уроков математики, значит не будет дополнительных стояков. Сегодня с Катей, а завтра пойду с Димкой, Яриком и Оксаной, они вроде как смогут. Я шел до памятника с голубями рассуждая о Арсении. Что будет если узнает о моих чувствах. Так, ну, первое...Он выгонит меня с урока нахуй. Скажет, чтоб я не позорил его и школу. Перестанет со мной заниматься. Родителям расскажет — ой, мамочки, вот это будет пиздец... Директору доложит. Меня выпрут из школы к хуям. Или отправят к психологу, который будет воротить нос и спрашивать, не трогал ли меня кто... Я так углубился в свои депрессивные фантазии, что почти не заметил, как подошёл к нашему с Катей месту. Она уже была там, прислонившись к постаменту уродливого голубя, и с интересом смотрела на меня. — Ну что, философ? — спросила она, отталкиваясь от камня. — Лицо у тебя такое, будто мир нахрен рухнул. Опять он? — Ага, — буркнул я, садясь на холодный бордюр. — Я тут сценарии в голове прокручиваю. Что будет, если он узнает. — А что будет? — Катя уселась рядом, достала пачку сигарет. — Предлагаю? Я молча взял одну. Закурили. Горький дым немного приглушил тревогу. — Ну, первый сценарий: Скажет, чтоб я не позорил его и школу. Перестанет со мной заниматься. — Ну, логично, — выдохнула дым Катя. — Продолжай. — Родителям расскажет. Вот это будет пиздец... Директору доложит. Меня выпрут из школы к хуям. — Сомневаюсь, что выпрут, — покачала головой Катя. — Но вызовут всех на ковёр. Будет весело. — Или отправят к психологу, который будет воротить нос и спрашивать, не трогал ли меня кто... — Вот это уже похоже на правду, — она бросила окурок и прицельно посмотрела на меня. — Но это всё ерунда. Это всё внешнее. А что будет с тобой внутри, если он узнает и... отвергнет? Вот что страшно, да? Я замер с сигаретой на полпути ко рту. Она попала в самую точку. Все эти мысли о школе, о родителях — просто щит. За которым прятался самый главный страх — увидеть в его глазах брезгливость. Отвращение. Услышать, как он скажет, что я больной, ненормальный. — Будет хуёво, — очень тихо сказал я, глядя на тротуар. — Очень хуёво. — Значит, надо делать так, чтобы он не узнал, — резюмировала Катя. — Или... чтобы его реакция была другой. — Какая, к хуям, другая? — я горько усмехнулся. — Он же натурал. Он сказал. — Натуралы иногда сдают позиции, — загадочно сказала Катя. — Но это уже высший пилотаж. Лучше пока не рисковать. Просто переживи это. Закройся, сделай вид, что остыл. А там видно будет. А может он гей. Ну, не каждый человек будет говорить что он гей. — Легко сказать, — пробормотал я. — А кто говорил, что будет легко? — она хлопнула меня по плечу. — Пошли, я тебе обещала мороженое. Ты должен страдать по полной. Я со стоном поднялся, и мы побрели в сторону ларька. Пока мы стояли у ларька и кушали мороженое я заметил слишком знакомую машину. -Кать, обними меня, там Арс. -Нахуя.. -Обними блять!-И она обняла. -Какой же ты идиот. *** Пробка. Бесконечная, нервная, как стук в висках после двух часов проверки тетрадей. Я барабанил пальцами по рулю, уставившись в красный глаз стоп-сигнала впереди. В голове прокручивались формулы, планы на завтрашние уроки, список покупок — всё, что угодно, лишь бы не думать о нём. О Шастуне. Об Антоне. Мой взгляд бесцельно скользнул по тротуару, по снующим людям, замер у ларька с мороженым. И… зацепился. Двое. Парень и девушка. Обнялись. Обычная картина. Но что-то было знакомое в спине этого парня, в этом взъерошенном затылке… Он обернулся. Смех девушки, которую он обнимает за плечи. Антон. Что-то острое и холодное кольнуло под ребро. Не ревность. Нет. Облегчение. Да, именно так. Чистое, безоговорочное облегчение. Вот он, твой Ангел, Арсений. Не мучается, не страдает из-за тебя. Он обнимает симпатичную девушку, ест мороженое и смеётся. Как нормальный, здоровый парень. Как и должен. Я отвернулся, сжав руль так, что кожа на костяшках натянулась. Глупость. Какая глупость — сидеть и переживать из-за него. Видеть в каждом его взгляде трагедию, в каждой царапине — крик о помощи. Он просто подросток. С гормонами, с проблемами в школе, с девочками. Сегодня режет рукава, завтра целуется у ларька. Всё нормально. Всё как у всех. Машина впереди тронулась. Я резко включил передачу и газунул, чтобы занять освободившееся пространство. Слишком резко. Мотор взревел с непривычки. "Поправляйся", — написал я ему тогда. И он, похоже, последовал совету. У него был и есть тот самый антидот, то самое лекарство от всех юношеских драм — чьи-то тёплые губы, чью-то улыбку. Я должен быть рад. Должен. Это же лучший исход. Для него. И… для меня. Но почему-то по спине полз противный, холодный мурашек. Не облегчения. А чего-то другого. Как будто я только что увидел, как кто-то подобрал и унес с собой что-то… ценное. Что-то моё. Я с силой тряхнул головой, пытаясь сбросить это абсурдное ощущение. Всё правильно. Всё идёт по плану. По закону. Он — ученик. У него — девушка. Я — учитель. Натурал. Всё расставлено по своим полочкам. Никаких лишних драм. Я снова посмотрел в боковое зеркало. Они уже уходили, смеясь, его рука всё так же лежала на её плече. "Молодец, Шастун, — подумал я с внезапной, едкой горечью. — Исправляешься". И нажал на газ, чтобы скорее умчаться от этой картины, которая почему-то жгла глаза, как будто я смотрел на слишком яркое солнце. *** Мы отошли от ларька, и я убрал руку с плеча Кати. Мороженое во рту внезапно стало отдавать горечью. — Видел? — спросил я, не глядя на нее. —Ага, — Катя доедала свой рожок с деловым видом. — Видела. Смотрел на нас, как будто привидение увидел. Потом светофор загорелся, и он чуть не снес бампер тому форду впереди. Ревнует, собака. —Не ревнует, — я смял упаковку мороженого в ладони, чувствуя, как липкий холод проступает через бумагу. — Он облегчился. Наконец-то убедился, что я не больной извращенец, а нормальный пацан с девочкой. -Антон, я вас геев, вообще не понимаю. Ты так на ревность вызвать хотел, а в итоге у тебя вообще что-то другое в сумме получается. Может, он просто испугался как ты жрешь эскимо с таким лицом, будто тебе мимо рта пронесли и быстро уехал? Я фыркнул, но в её словах была своя правда. Моя гениальная идея с объятиями обернулась очередным фиаско. Я хотел вызвать ревность, а вместо этого, скорее всего, окончательно убедил его, что я "нормальный" и меня можно с чистой совестью вычеркнуть из списка проблем. -Ой ладно, тьфу на этого Армению, дома погрущу, а сейчас гуляем!-Сказал я и мы направились в парк. *** Дверь захлопнулась за мной, отрезав шум улицы и навязчивые мысли о Кате, которая так и не поняла всей глубины моего идиотизма. В прихожей пахло жареной картошкой и чем-то домашним, уютным, что вызывало тошноту. Я скинул кроссовки, не развязывая шнурков, и побрел в свою комнату, чувствуя себя выжатым лимоном. Я рухнул на кровать, уткнувшись лицом в прохладную поверхность одеяла. Под веком предательски заныло. Я сгреб телефон. Экран был усыпан уведомлениями от Димы, Оксаны и Ярика — они строили планы на завтра. Я пролистал их, не вникая. Пальцы сами потянулись к галерее, я ее начал листать, как раз таки почищ.. Блять. Я оказывается сфоткал тот самый рисунок. Небрежный рисунку, где наши профили были слишком близко. Я заблокировал экран и швырнул телефон в ноги. Он отскочил и упал на пол с глухим стуком. Мне было всё равно. -Антош, всё хорошо?-Крикнула мама. -Да, просто.. кубик рубик упал,-крикнул я ей в ответ. За окном медленно спускались сумерки, окрашивая комнату в сизые, тоскливые тона. Где-то там он, Арсений Сергеевич, пьет чай и с чистой совестью проверяет тетради. Он решил, что "проблема Шастун" решена. Закрыта. Поставлена галочка. А я лежал и чувствовал, как эта самая "решенная проблема" разрывает меня изнутри. Я хотел, чтобы он ревновал. Хотел увидеть хотя бы искру чего-то настоящего, даже гнева. Но получил лишь ледяное удовлетворение санитара, констатировавшего, что пациент больше не буянит. В голову полезли дурацкие, пьяные мысли. Написать ему. Скинуть этот идиотский рисунок. Или новый стих. Спросить напрямую: "А что, если бы та девушка была не Катей? А если бы это был парень? Вы бы тоже обрадовались?" Я с силой провел руками по лицу, пытаясь стереть эти опасные фантазии. Это путь в никуда. Путь к полному самоуничтожению. Вместо этого я поднял телефон с пола, разблокировал и открыл чат с Димой. Шест для стрептиза: -Завтра идем точно.Только давайте подальше от школ, магазинов и всего. Хочу забыться. Ответ пришел почти мгновенно. Димка-гей: -Понял,принял. Ярик говорит, есть заброшка на окраине, старый завод. Никаких учителей в радиусе километра, клянусь. Только мы, бухло и полный игнор на все проблемы. Ярик-нарик: -Даа, заброшка замечательная, ЧОПа* даже нет. Ну, он там есть, но если ничего не ломать, то ок. Шест для стрептиза: -Идеально. Я выключил телефон, не дожидаясь новых сообщений. Не хотелось ни с кем говорить. Даже с ними. Я повернулся на бок и уставился в стену. Завтра. Завод. Бухло. Громкая музыка. Крики в никуда. Возможно, драка с местными гопниками для остроты ощущений. Все что угодно, лишь бы заглушить этот вой внутри. Лишь бы не думать о том, что самый страшный приговор — это не ненависть. Не отвращение. А тихое, спокойное, безразличное облегчение твоего мучителя. Примечание к части. ЧОП-частное охранное предприятие. Проще говоря, охрана.