Кровь мифов

- На сегодня достаточно. Эти наполненные невозмутимым спокойствием слова вызвали у него холодные мурашки даже под палящим полуденным солнцем. Телемаху на миг показалось, что в них промелькнуло разочарование. Он с трудом удержался от того, чтобы в отчаянии не бросить деревянный меч в едва осевшую пыль тренировочного двора. Его руки были стёрты в кровь, мышцы болели от усталости, пот заливал глаза... и он все ещё был безнадежно слаб. Почти бесполезен. Неужели он никогда не научится? Не станет сильнее, не сможет прогнать из собственного дома проклятых разорителей, зовущих себя женихами его матери? Неужели кровь героического отца не дала сыну ни капли его силы и его знаменитой хитрости? От одной этой мысли стало совсем безнадежно горько. Когда ты всего лишь ребенок, а о подвигах твоего отца уже поют певцы-сказители, то сравнений не избежать. И сын "того самого Одиссея" давно привык к скептическим взглядам, шепоткам за спиной и насмешкам в лицо. Но не собирался сдаваться. Телемах лишь крепче сжал деревянную рукоять меча, пачкая ее кровью из сорванных мозолей. И поднял глаза на богиню. Афина возвышалась над ним, словно ожившая статуя: прозрачные серые глаза, мраморная кожа, сверкающие на солнце доспехи и белоснежные одежды, на которые не осмеливалась садиться потревоженная пыль - ледяное совершенство под палящим солнцем. Казалось даже, что ее тень была холоднее теней от мраморных колонн. Афина посмотрела на него сверху вниз, и уголки ее строгих, четко очерченных губ вдруг дрогнули в улыбке. - Ты хорошо постарался сегодня. От похвалы богини сердце забилось быстрее и даже усталость, казалось, отступила. Но тут из глубин дворца донеслись пьяные вопли кого-то из женихов, требующего баранины для вечернего пира, и принц вновь помрачнел. Как бы ему хотелось наконец прогнать эту свору на правах хозяина дома! Но увы... - Я ещё слишком слаб, - пробормотал он. Афина вдруг положила изящную ладонь ему на голову, едва ощутимо взьерошила растрёпанные волосы. - Их время ещё придет, вот увидишь. Телемах замер, словно зачарованный. Всякий раз когда она, такая божественно идеальная, вообще не принадлежащая земле, вдруг делала что-то почти человеческое и неловко-нежное, он сперва терялся и не знал, как реагировать. И когда расцветший в сердце восторг наконец отразился на лице широкой улыбкой, Афина уже исчезла, оставив на память о себе лишь совиное пёрышко, медленно планирующее в воздухе. Телемах поймал его, осторожно разгладил и спрятал в складках хитона. Затем неохотно повернулся к дворцу. Ему еще нужно было умыться после тренировки и посидеть за трудами древних авторов до начала ежевечернего пира, на котором он должен был хотя бы появиться на правах хозяина. По дороге попался один из женихов матери, Леодей, считавший себя прорицателем и гадавший по полету птиц, внутренностям животных и прочим знакам богов. Хотя по мнению Телемаха прорицателем он был неважным. Иначе давно бы уже предрек очевидное - что его мать не выберет никого из этой толпы бесполезных чванливых болтунов и пьяниц. Впрочем, Леодей был не из самых нелюбимых для него женихов. Наоборот, своими прорицаниями он часто удерживал других от всяких сумасбродств, иногда рассказывал интересные истории, а напившись, вел себя забавно. Вот и сейчас, похоже, облился вином и огромное багровое пятно залило светлый хитон от груди до самого подола. Леодей ступил в полосу яркого света от высокого окна, и Телемах вздрогнул от неожиданности. Не вино, о нет, это было не вино! Вся грудь жениха была залита кровью, а от плеча до самого бедра ее пересекала глубокая рубленая рана, явно оставленная мечом. При этом Леодей двигался абсолютно невозмутимо, словно вовсе не испытывал боли, хотя при каждом его движении разрубленные мышцы расходились, сочась кровью, и в глубине раны проглядывали розоватые кости. Телемах почувствовал, как дыхание перехватило, к горлу подкатила тошнота, а коридор вокруг закружился. В отличие от многих женихов он не имел боевого опыта и совсем не привык к виду крови и ранений, особенно таких ужасных. - Что с вами, юный принц? - встревожился Леодей. - Вы так побледнели! Вас поразил какой-то недуг? Хотите, я сделаю прорицание, чтобы узнать, когда вам станет легче? Неужели он ничего не чувствовал?! Был настолько пьян, чтобы не ощущать почти смертельное ранение? Но шел, не шатаясь, и говорил слишком ровно... Возможно, его ещё можно спасти? На правах хозяина, Телемах не мог допустить, чтобы его гость умер на его глазах. Он бросился вперёд и попытался зажать огромною рану, хоть немного удержать кровь. Но... ...вместо кровавого мяса и твердых костей в глубине раны его руки коснулись теплых упругих мышц, обтянутых тканью хитона. Телемах изумлённо уставился туда, где видел кровь и рассеченные мышцы, но пальцы ощущали лишь обычное тело. Леодей встревоженно смотрел на него сверху вниз, его грудь спокойно вздымалась и опускалась, брызгая несуществующей кровью. И только сейчас Телемах осознал, что ее капли не пачкают каменные полы дворца, словно исчезая в полете. - Все в порядке? - нахмурился Леодей. Телемах осознал, что все ещё касается его груди, и отскочил в сторону, щеки полыхнули жаром. - П-простите! Кажется, мне голову напекло на тренировке! И опрометью бросился прочь, стремясь поскорее скрыться в прохладном полумраке своей комнаты. Ужасное зрелище чужой рассеченной груди преследовало его всю дорогу. Из-за этого Телемах едва не налетел на ещё двух женихов. Мелантий и Амфином невозмутимо беседовали, не замечая, как с их губ вместе со словами слетают кровавые брызги, а на груди расцветают багровые цветы колотых ран. Телемах зажал ладонью рот, борясь с тошнотой. Да что с ним такое происходит? Что за жестокие боги посылают ему подобные видения?! Да, он не любил женихов матери и мечтал избавиться от них, но он вовсе не желал видеть их мертвыми! Тот же Леодей был безобидным чудаком, а Амфином - благородным мужчиной, не раз удерживавшим других от буйства и защищавшим Телемаха. В своей комнате он поспешно умылся холодной водой из глиняного кувшина, но легче не стало. Сердце все ещё грохотало в груди, перед глазами мелькали ужасные видения. Почти захотелось помолиться Афине. Но Телемах не стал тревожить наставницу из-за ерунды, наверняка вызванной тяжёлым солнечным жаром, льющимся с небес, и слишком продолжительной тренировкой. Вместо этого он уселся за стол как примерный ученик и развернул ветхий свиток. Труды древних философов не лезли в голову, казалось, что собственные руки пятнают их кровавыми пятнами. Телемах тренировался так старательно, чтобы... Чтобы что? Тоже проливать кровь? Наносить людям такие же раны? Чтобы... убивать? Холодный ужас свернулся в груди. Он не хотел этого, не был готов к этому... Разве это значило быть легендарным героем? Телемах с ужасом ждал предстоящего пира.

***

Главный зал дворца Одиссея тонул в багровом свете угасающего дня. Колесница Гелиоса погружалась в винно-темные волны на западе, закат догорал, бросая в окна длинные, искаженные тени. Воздух был густым и тяжелым от дыма факелов, запаха жареного мяса, вина и пота. Пир гремел звоном кубков, хохотом и спорами, как и всегда. Но мрачная тень смерти лежала на всех гостях. Они сидели за столами, эти знатные юноши Итаки и соседних островов, но свет факелов играл на них с неестественной жутью: бледные искаженные лица, кровавые раны, пустые мертвые глаза. Телемах пока ещё не мог уйти. Но и не мог заставить себя даже сделать вид, что ест, не мог прикоснуться губами к кубку, без того чтобы к горлу подкатилась тошнота. Еда казалась протухшей, вино казалось остывшей кровью. Он мог лишь смотреть - и он смотрел на них, пронизанный холодным потусторонним ужасом. Леодей скучающе копался в тарелке. Глубокая рана зияла на его груди, обнажая призрачную белизну ребер. Ктесипп, громоздкий и могучий как бык, громко смеялся, размахивая кубком, и с каждым движением зияющая рана на его горле приоткрывалась. Он говорил, а из углов рта стекало не вино, а темная вязкая кровь. Рядом с ним Евримах пытался произнести тост. Его улыбка была обманчиво сладкой, но взгляд стеклянным и неподвижным. Стрела торчала из его груди, и с каждым движением из раны сочилась темная влага, пропитывая дорогую ткань хитона. Они все были здесь. Мертвые, утыканные стрелами, выпотрошенные мечами - они пировали и смеялись, хотя судьба их была предрешена. Как, впрочем, и у любого человека. Телемах смотрел и все яснее понимал тот страшный урок, который ему хотели преподать. Женихи, с детства запомнившиеся ему огромными, могучими и громогласными, ужасными, словно чудовища из легенд, на самом деле были... людьми. Столь же уязвимыми, как любой смертный, столь же обреченным когда-нибудь безвозвратно спуститься в мрачное царство Аида. Они не были непобедимыми монстрами. Ни один из них. Даже... он. Антиной, их негласный предводитель, восседал на почетном месте. Его тога была забрызгана кровью, словно вином, смуглая кожа посерела, даже золотые украшения в волосах, казалось, поблекли. А в горле торчала стрела, и черная в свете факелов кровь неторопливо стекала из раны. Он был странно задумчив, покачивал в руке свой кубок, едва к нему прикоснувшись, и когда Телемах перевел на него взгляд, то понял, что все это время Антиной смотрел на него. И принц ответил на этот взгляд. Без давнего страха, даже без привычной подавленной робости. Ведь перед смертью все люди были равны. Даже такие как он. - Что смотришь, волчонок? - усмехнулся тот, в ком Телемах больше не видел монстра. - Ты будто смерть увидел. - Увидел. Твою. - с убийственной серьёзностью отозвался Телемах, отвечая скорее себе самому, чем ему. Смотреть в мертвые глаза было совсем не страшно. - Я понял, что могу тебя победить. Антиной удивлённо моргнул, затем громогласно расхохотался, словно над хорошей шуткой. Другие женихи послушно подхватили, как гиены подхватывают смех вожака. От их веселья веяло могильным холодом, и тени, которые они отбрасывали, были слишком черны, как провалы в небытие. Но условленное время истекло, Телемах наконец смог позволить себе подняться и выйти, не глядя ни на кого, сопровождаемый сотней взглядов, словно огонек его жизни притягивал внимание мертвецов. Он уже не видел, как в темных глазах Антиноя, глядящих ему в спину, вспыхнула искра нового интереса. Телемах сжёг пёрышко на домашнем алтаре, присовокупив благодарность за урок. Пир мертвецов продолжался ещё долго после того, как за принцем закрылись двери его комнаты. До возвращения Одиссея ещё оставалось немало времени. Но в атмосфере дворца уже что-то неуловимо изменилось. Навсегда.