Преданная связь

      Duo quum faciunt idem, non est idem (лат.)

Когда двое делают то же самое — это уже не то же самое.

             Стоял полдень, но никто не думал тревожить покой во владениях мадам Помфри. Лишь шелест колышущейся занавески разбавлял блаженную тишину, и почти проснувшаяся Гермиона дрейфовала на границе яви и сна, пока солнечные лучи просвечивали белую ткань, ложась причудливо перетекающими узорами поверх каменных стен.       Наконец, ресницы девушки дрогнули, и она застонала от ломоты во всём теле. Казалось, каждая клеточка усиленно намекала, что лучше оставаться в постели. Прищурившись от яркого света, Гермиона повернула голову к расположенному по правую руку окну: видневшиеся вдалеке сосны радовались погожему деньку, а ветерок доносил смолистый аромат нагретой хвои.       Пока лёгкие Гермионы наполнялись свежим воздухом, её взгляд потеряно скользнул по барельефам с барсуками в дубовых листьях, спустился к грубовато-льняным простыням и наконец застыл на покачивающихся над кроватью рунах. Мысли в голове досадно напоминали мутный кисель, но общая картина была ясна: Гермиона определенно находилась в больничным крыле Хогвартса. Поросший лишайниками лес за окном был явно Запретным. А заклинание диагноста, золотой сеткой оплетающее тело, на Гермиону наверняка наложили из-за последствий нападения Пожирателей в Отделе Тайн.       Ведьма прислушалась к себе, пытаясь понять, что её беспокоит. Физически она должна была быть в порядке. Колдомедики погружали пациентов в целебный сон, который переходил в обычный, только когда исчезала опасность для жизни. И всё-таки что-то было не так, что-то…       — Добрый день, мисс Грейнджер, — мадам Помфри почти бесшумно появилась из-за ширмы, сбив с мысли ударившим в нос ароматом трав, и взмахом палочки развеяла парящие руны. От основания кровати тут же отделился планшет с карточкой и завис за плечом оглянувшейся женщины. — Ох, куда это ты? Иди-ка сюда!       Ловко выбросив руку, ведьма поймала качнувшийся в бок планшет и мягко улыбнулась пациентке.       — Здравствуйте, — Гермиона осторожно приподнялась на локтях и чуть более уверенно присела. В груди разливалось странное ощущение. Будто по диагонали пустили железную ленту, мешающую вдохнуть. — Что со мной произошло?       — Что бы не произошло, сейчас всё прекрасно, — целительница выписала палочкой сложный вензель над головой Гермионы и, удовлетворенно кивнув, оставила на планшете размашистую подпись. — Сегодня выпишем. А вот вашему другу придётся задержаться ещё на пару дней.       — Другу?       — Мистеру Лонгботтому.       — Невилл? Что с ним?       Смутные воспоминания о битве в Министерстве всколыхнулись, как стая испуганных птиц, не желая выстраиваться в хронологическую цепочку.       — Через пару дней выпишем, — повторила не спешившая делиться информацией мадам Помфри, затем, посмотрев на бледное лицо Гермионы, добавила ещё диагностических чар и нахмурилась: — Так, что тут у нас. В порядке, нормально, баланс ядра... Вас что-нибудь беспокоит?       Гермиона прислушалась к странным ощущениям. С каждой секундой дискомфорт усиливался, будто к груди приложили ледяной компресс. Девушка поёжилась, решив, что просто замёрзла из-за не такого уж тёплого ветерка, задувавшего сквозь открытое окно. Север Шотландии накладывал свои особенности: шерстяные жилеты некоторые студенты Хогвартса без проблем носили круглый год.       — Такое странное чувство, — подтверждая слова, Гермиона потёрла область, сильнее всего беспокоющую у мечевидного отростка.       — Давайте посмотрим...       Очередное сканирующее заклинание выявило ту самую аномалию, полосой оплетающую тело пациентки. Целительница нахмурилась, а после попросила задрать рубашку.       Пару секунд Гермиона с мадам Помфри пялились на надпись "Попалась, сладенькая", широкой лентой пересекающую грудь. Гермионе потребовалось время, чтобы прочитать строчку вверх ногами. Почерк был едва ли не готический, что придавало тексту какой-то сюрреалистичности. Потом целительница засмеялась, развеяв немую сцену, и сообщила, что это одна из самых запоминающихся меток на её памяти.       Увидев растерянность в глазах пациентки, женщина вздохнула:       — Это всего лишь метка соулмейта, мисс Грейнджер. Полагаю, — она сверилась с картой, — хроноворот на третьем курсе добавил вам пару месяцев, поэтому вы получили её раньше законного срока. Вдвойне уникальный случай.       — Метка? — непонимающе переспросила Гермиона.       О существовании соулмейтов и их метках Гермиона узнала перед первым курсом Хогвартса, купив путеводитель для маглорождённых “Введение в магический мир”. В прелюбопытной книжке, напоминавшей помесь рекламного проспекта и сборника сказок, разворот о связи душ был щедро украшен золотыми чернилами. Вот только под конец раздела строчки равнодушно сообщали, что соулмейты встречаются не так уж часто. И если среди чистокровных всё же находились счастливцы, после совершеннолетия встретившие вторую половинку, наградившую их меткой, то среди маглорождённых подобное относили скорее к разряду чуда.       Фраза о том, что юным волшебникам, недавно узнавшим о мире магии, не стоит грезить о несбыточном, вдоволь потопталась на робкой надежде новоявленной ведьмы, успевшей было задуматься о том, как здорово встретить того, кто бы принял её такой, какая она есть: не дразнил за любовь к книгам, не возмущался из-за её замашек руководителя и не отворачивался, если Гермиона оказывалась в чём-то лучше или хуже. Книги ещё никогда не врали “заучке Грейнджер”, но и не обнадёживали вот так понапрасну!       В конце концов, захваченная возможностями мира магии Гермиона решила, что таким редким явлением в нём можно и пренебречь. И теперь новость о метке соулмейта не зародила в девушке ничего похожего на восторг и предвкушение. Скорее это было подобно внезапно свернувшемуся зелью на уроке профессора Снейпа. Немыслимо. Оглушающе. Нелогично.       — Неприятные ощущения, наверное, потому что ему нездоровится, — задумчиво продолжила целительница. — Может, это мистер Лонгботтом, ммм? Хотя нет, ему ещё нет семнадцати. Но я уверена: вы быстро встретитесь, — заметив затравленное выражение Гермиона, женщина смягчилась: — Радоваться надо, глупенькая. Маглорожденные так редко встречают свои половинки, что впору верить в странные россказни...       Мадам Помфри говорила что-то ещё, но впервые мозг Гермионы отказывался воспринимать выдаваемую информацию. Пальцы мяли низ опущенной рубашки, а мысли панически метались, мешая анализировать личность внезапного соулмейта.       Гермионе стоило радоваться, что у неё появился знак, отсутствием которого так часто гнобили маглорождённых, но внутри почему-то разливалось чувство тоски и безнадежности. И если тоску по внезапно появившемуся соулмейту ещё можно было понять, то ощущение выбитой из-под ног опоры не имело никакого смысла.

***

      Волшебники предпочитали не говорить об Азкабане, но каждый, кто хоть раз видел его, навсегда запоминал башню треугольной формы, возвышающуюся, как перст судьбы, посреди бушующего ледяного моря. Лишь приблизившись к потемневшим до черноты стенам можно было увидеть, как снаружи парят десятки дементоров, заключая тюрьму в круговорот печали и отчаяния.       Однако, несмотря на влияние тёмных тварей, стены древнего замка не покрывались льдом, в отличие от крохотной пристани, куда с тоской и тяжким вздохом выбирались посетители, работники или заключенные. Последние были обречены прочувствовать все особенности магической тюрьмы и, если им повезет вернуться в общество, навсегда отпечатать память об Азкабане в глубине сохранённых душ.       Хотя, конечно, и среди преступников встречались исключения.       Подвешенная в углу койка звенела цепями при малейшем движении и холодила не хуже каменных стен. Но всё же это было лучше ледяного пола, поэтому Антонин сидел на продавленной соломенной подстилке, вытянув ноги к массивной железной двери.       Треть жизни в Азкабане превратила решётки во всю стену для Долохова во что-то обыденное, и вид обитого клёпками полотна теперь изрядно сбивал с толку. Благо, в камере предварительного заключения держали недолго. Приговор вновь пойманным Пожирателям обещали сообщить в конце недели, то есть уже завтра.       Маленькая створка у пола на секунду распахнулась, и тюремщик пропихнул в камеру поднос с овощной похлёбкой, коркой хлеба и чем-то отдалённо напоминавшим плесневелый сыр.       — Эй, Люцик! — крикнул Антонин, потерев трёхдневную щетину и не делая попыток приблизиться к странному продукту. Горячую и даже тёплую еду здесь всё равно не подавали. — Неужели нам принесли французский деликатес? Могу обменять свой кусок высокой кухни на твой суп.       — Даже не хочу знать, что тебе подсунули, — донесся ровный голос аристократа, удивительно стойко обживающего соседнюю камеру. — Обычные финики.       Долохов подозрительно осмотрел брусок серо-синего цвета, дырки в котором успешно поросли чёрным мхом. Фиником это не могло быть при всём желании. Хотя Антонин не сомневался, что Люциус довольствовался иным меню, так сказать, в честь прошлых, текущих и будущих заслуг звонкого кошелька.       Вновь вернувшийся в тюрьму Долохов всё равно не собирался кривить нос. На нижних уровнях и вовсе кормили одинаковой на вид кашей, изредка отдававшей в сладковатый вкус, чтобы заключенные не сдохли раньше времени, разочаровав голодных дементоров.       Тёмные твари были самым неприятным явлением Азкабана. Пожирая светлые воспоминания, они сводили с ума, погружая разум узников в бесконечный круг страха, боли и отвращения. Рядом с Долоховым стражам обычно ловить было нечего — он старался принимать жизнь такой, какая она есть, и не закрывал глаза на собственные грехи. Своего дома или семьи у него не было, и тосковал он разве что по сходящим с ума товарищам. Хотя теперь Антонина тоже посещали нерадостные мысли.       Первая масштабная вылазка за долбанным артефактом напоминала что угодно, но не тщательно спланированную операцию. Нежелание Люциуса приложить Поттера Империусом ещё было понятным — неизвестно как среагировал бы и без того отбитый, по словам Северуса, мозг, да и подставляться под авторскую модификацию Приори Инкантатем лишний раз Малфою было не с руки. Но дальнейшее просто не укладывалось в голове.       Вылезший изо всех щелей Орден под тихие проклятия Руквуда больше разрушал Отдел Тайн, чем разоружал противников. В кои-то веки оперативно приперевшийся аврорат так же резво поднял полноценную защиту от портключей и трансгрессии… А Тёмный Лорд в пылу сражения просто исчез, не отдав никакого приказа об отступлении и не оглянувшись на соратников.       Последнее обескураживало сильнее всего. Их Лорд никогда не бросал своих, как и не терпел трусов и предателей…       Антонин крутил события той ночи и так, и эдак, но не мог постичь далеко идущих планов Повелителя. На передний план вылезала идея о наказании проштрафившихся Пожирателей, и тогда Долохов хмурил густые брови, не видя в своих поступках чего-то, за что стоило бы оправдаться. За пару стычек с оборотнями в поместье Малфоев в Азкабан не отправляют.       Конечно, после пятнадцатилетней отсидки часть внутреннего круга восстанавливалась почти полгода и перво наперво предпочитала не насаждать политику Лорда, а запускать замершее производство, реставрировать обветшавшие дома и регулировать семейные вопросы, упившись зельями до посинения. Разве что Белла рвалась в бой, не взирая на требования колдомедика. А за ней и Руди, безумно оберегавший не менее сумасшедшую супругу. Долохов же после отмашки целителя без вопросов натаскивал задницы новобранцев, вытаскивал попавших в засаду аврората товарищей и участвовал в карательных акциях, сводя счёты с Первой магической.       На вылазку в Министерство, так напоминавшую их прежние операции по добыче таинственных артефактов, Антонин вызвался одним из первых.       И до последнего думал, что их не посвящают в детали из-за секретности миссии, а не полнейшего отсутствия планирования. Люциус, с которым, они никогда особо не ладили, вздыхал за стеной и говорил, что в этом как раз нет ничего удивительного. И что произошедшее вполне вписывается в планы вернувшегося Лорда.       Окружённый опостылевшими стенами Антонин не считал себя великим мыслителем, но себе лгать не собрался: в какой-то момент он перестал понимать цели их организации. После их освобождения уже не звучало вдохновляющих речей о величии магии. Не проводились масштабные ритуалы поддержки ослабевших родов. Не поднимались вопросы политических махинаций, которые Долохов всегда относил к неизбежному злу. И даже не звучало радостных возгласов о заключённых помолвках или — ещё громче — о найденных соулмейтах.       Антонин перевёл взгляд на правое предплечье, где под отворотом грубой тюремной робы поверх синих вен красовалось лаконичное “Нет”. Пальцы сами потянулись потереть нежданную метку, будто она могла исчезнуть, как след от чернил. Скудного количества букв, написанных ровным, каллиграфическим почерком, хватало, чтобы Антонин каждый раз кривил рот в недоверчивой ухмылке.       А ведь крохотная надпись, вспыхнувшая светом во время проверки на связь душ, стала счастливым билетом из промёрзших казематов Азкабана. Потому что, чтобы не совершил преступник, мучить человека, связанного с ним священными узами, не собирался никто. Соулмейту и так придётся нелегко от вечного холода, редких посещений дементоров и безрадостной атмосферы тюремного уюта, впитавшейся в древние камни вместе с отчаянием заключенных.       Долохов со вздохом покинул насиженное место и ловко подхватил поднос.       — Ты упустил шанс обогатить свой рацион, — наставительно протянул он, зная, что Малфой ещё не дошёл до стадии, когда любая еда в радость. Хотя, возможно, на среднем уровне надзиратели выполняли свои обязанности куда лучше, и заключённым не грозило столкнуться с принудительной голодовкой.       Высокопарное пожелание приятного аппетита вызвало в Антонине нервный смех, который он точно не ожидал породить в застенках Азкабана.