Measure of a man|Мера человека

27 мая 2011 г. На все вопросы о Драко Малфое у Гермионы имелся по крайней мере один ответ. Как и его мать, Малфой был человеком привычки и придерживался четкого распорядка. Каждое утро он плавал в бассейне. Делал одно и то же, когда пил чай. Был совершенно бескомпромиссен в том, что касалось утреннего ритуала с кроссвордом и чтением газеты. Но, несмотря на такую твердость, он не закоснел в этих привычках и вполне был способен на компромисс. Присутствие Гермионы заставило его изменить типичный шаблон утра. Теперь ему приходилось здороваться с ней, мириться с чаем, который она заваривала, и разговаривать. Внешне это был тот же человек, которого она когда-то знала, вплоть до предпочтений в одежде и манеры укладывать волосы на пробор. Думать об этом было странно, учитывая,что крылось в нем гораздо больше: бездна сложно уловимых мыслей и причин, стоящих за его поступками, и множество мелочей, составлявших его личность. И в этой бездне Гермиона плавала на самой поверхности, лишь начиная свой путь к пониманию того, кто же такой Драко Малфой. Но это утро ознаменовалось переменой — небольшим срывом. Было уже десять минут восьмого, а Малфой все еще сидел на кухне и явно не собирался уходить. Это было странно. Он не читал — когда он читал, она могла легко определить это по напряженной сосредоточенности. Но сейчас он казался рассеянным, его взгляд скользил с газеты на часы, потом на Гермиону; голова склонилась набок, как будто под весом сложного вопроса, который он не хотел задавать. Когда Малфой пошел на третий круг рассеянного блуждания взглядом, Гермиона осознала: он чего-то ждет. Чего именно, она понятия не имела, но что бы это ни было, он явно колебался. В это время Гермиона готовила завтрак для Нарциссы: гречневые блинчики с ветчиной, шпинатом и грибами, легкое и здоровое блюдо. Она планировала сделать только два — один для себя, другой для Нарциссы, но из-за неожиданно долгого присутствия Малфоя ей нужно было чем-то заняться. Поэтому она приготовила третий, положила его в стеклянный контейнер с чарами стазиса и поставила рядом с ним. Тишину нарушил стук стекла о гранит. Малфой скосил глаза на контейнер, затем с легким подозрением посмотрел на нее. — Что это? — Завтрак. — Гермиона пожала плечами. — Я приготовила еще. Можешь оставить, если хочешь. Я заметила, что ты пьешь только чай. Никогда не видела, чтобы ты что-нибудь ел перед уходом, если не считать твоих протеиновых коктейлей. — Потому что я не ем по утрам. — Двумя резкими движениями он сложил газету и в последний раз взглянул на часы. — Чего ты ждешь? — Она ничего не могла с собой поделать. Малфой настолько сбился с курса, что сбил и ее. — Ничего. — Очевидная ложь. — Через тридцать минут у меня совещание с Верховным Чародеем МакЛаггеном. Уже третье. Третье? Тибериус, должно быть, был очень подозрителен… или очень параноидален. Или и то, и другое. Но она вспомнила, с кем разговаривает: с Драко Малфоем, чья репутация человека, все время выбирающего неправильную сторону, говорила сама за себя. Движение за восстановление — как раз та самая неправильная сторона; по крайней мере, для тех, кто предпочел бы оставить все как есть. Не выбирать сторону — ошибка для тех, кто хотел перемен, таких, как Гермиона. Что бы Малфой ни выбрал, в любом случае он проиграет. Разница между добром и злом очевидна для обеих сторон, с поправкой на искаженное восприятие и мотивацию, и уж чего в этой ситуации точно не было, так это ясности. Драко Малфой был обречен провести всю жизнь под подозрением; неважно, что он выберет, доверять ему не будут. И впервые Гермиона подумала: «Да какая разница». — Тогда тебе, наверное, лучше идти. Малфой промычал нечто низкое, рокочущее в знак согласия. Словно медь, изысканная и отполированная. — Да, пожалуй. Но он не двинулся с места. Гермиона наблюдала за ним краем глаза. Есть ей еще не хотелось, поэтому она потягивала чай и приводила в порядок мысли. Репутация Малфоя ограничивалась тем, что о нем думали другие. Предвзятым отношением. Не тем, кем он был. Стремясь обрести собственное «я» за пределами собственной репутации, Гермиона осознала, что этот путь — сплетение иллюзий и постоянная борьба. Люди находились в постоянном движении, менялись и развивались. Гермиона не была застрахована от этого… И он тоже. — Не пей его чай. Светлая бровь приподнялась над оправой его очков. — Ты пила? — Нет. Я просто подумала… — Я окклюмент, Грейнджер. Я могу противостоять веритасеруму. Он не знает об этом, поскольку этого нет в моем личном деле. — Гарри упоминал, что Малфой проходил обучение много лет назад, но со временем эти знания были утрачены. То, что этого не было в его личном деле, — что ж, это определенно нарушение, но ее это не касается. Она не станет осуждать, поскольку бо́льшая часть деятельности и интересов Визенгамота выходит за рамки дозволенного. Отсутствие прецедента давало им слишком большой контроль. — Так ты знаешь о его чае… — Все знают. — Что было так же тревожно, как и неоднозначное отношение Малфоя к этому. — Уверен, что вскрылось много секретов, только не тех, о которых хочет узнать он. — На его губах заиграла легкая ухмылка. Затем он посмотрел на часы. Снова. Малфой нахмурился. Гермиона не могла подавить свое безудержное любопытство. — Что ты знаешь о движении? — Что оно существует. — Он пристально посмотрел на нее со странным сочетанием обвинения и смирения. — Разве похоже, что я собираюсь с ним связываться? Он, скорее всего, проигнорировал бы нечто вроде целого подпольного движения за восстановление Министерства, потому что это не отвечало его потребностям. — Вряд ли. Если я правильно помню, ты хочешь закрыть организацию Пожирателей Смерти, чтобы вычеркнуть ее из своего списка дел и продолжать жить своей жизнью. — Именно. — Он отвел взгляд. — У тебя есть свое мнение. — Конечно, есть. — Но я не вижу, чтобы ты возглавляла восстание. Справедливо, но Перси, казалось, нервничал из-за ее потенциального участия, и она не хотела давить на него. Он не хотел, чтобы она вмешивалась — пока. Впрочем, он ничего не говорил о будущем. Перси тщательно подбирал каждое свое слово, формулируя то, что человек должен знать, и опуская все, что казалось хоть сколько-нибудь лишним, поэтому она уделяла пристальное внимание даже незначительным новостям о его успехах. Она пригубила свой чай. — Я, определенно знаю больше, чем просто о его существовании. — Действительно. — Не вопрос, а утверждение. Малфой постучал пальцем по граниту. — Можно утверждать, что возвращение власти Министру ничего не изменит. — Точно так же можно сказать, что все зависит от того, кто займет кресло Министра после следующих выборов. Лучшие лидеры — великие учителя. Они могут добиться перемен путем компромисса, смотреть в будущее и благодаря этому сплачивать вокруг себя людей. Они скромны и искренни. Тверды, но никогда не допускают ошибок. Они придерживаются этики ответственности перед своим народом, создавая наилучшее будущее. Я могу назвать несколько таких людей, за которыми охотно последовала бы. — О? — Это не было похоже на интерес, но и не отдавало безразличием. Малфой отложил в сторону все, что принес с собой, с таким жестом, который ясно дал понять: Гермиона теперь завладела его вниманием. А он — ее. — Кто? — Я думала, ты будешь больше говорить о моем идеализме или по меньшей мере утверждать, что не существует ни одного человека, который полностью соответствовал бы этой роли. На самом деле я могу придумать по крайней мере три более подходящих ответа на мое утверждение, чем на твой вопрос. — Полагаю, ты права. — Малфой задумчиво пожал плечами. — У меня есть еще мнение по этому поводу, относительно твоей странной смеси идеализма и реализма, не говоря уже о том, что тебе следует держать их отдельно. К сожалению, у меня нет времени спорить с тобой сегодня, Грейнджер. Придется ждать понедельника. — Ты что, только что запланировал спор? Он снова взглянул на часы. — Похоже на то. Пятнадцать минут восьмого, до его допроса оставалось все меньше времени, но он все еще не двигался. Малфой, однако, украдкой взглянул на дверь, что она проанализировала также, как и все что, касалось его. Он был не из тех, кто делает что-либо без цели или повода, просчитывал все и вся, но его переменные по-прежнему оставались неизвестными, так что Гермиона никогда не могла понять, что у нее в руках — вопрос, решение или бессмысленные части сложного уравнения. — Чего ты ждешь? — Ничего. Ложь, но Гермиона начала понимать, когда нужно надавить сильнее, а когда отпустить. Она наложила моющее заклинание на посуду, взяла чай и завтрак и расположилась на табурете рядом с Малфоем. Впервые, поскольку обычно она стояла на другом конце острова и молча читала и отвечала на его кроссворд вверх ногами, пока он не понимал, что она делает, и не хмурился. Ближе всего к ней лежал сложенный Пророк Малфоя, и статья привлекла ее внимание с первого взгляда. — В Берлине строят водный заповедник для редких магических существ, чтобы общественность могла наблюдать и узнавать о них. — Казалось, что это обеспечит защиту тем, чьи дома были разрушены людьми. — Видел. — Малфой подтолкнул листок к ней, давая разрешение взглянуть. — Я презираю океанариумы. Животным место в дикой природе. — Но они предоставляют безопасное убежище. — В аквариуме. — Лучше, чем опасность. Рыбам нравятся аквариумы. Они не знают ничего другого. — Нет, они живут в аквариумах, потому что людям на все наплевать. Ты называешь это заповедником, а по мне так это просто место, где те же люди, которые уничтожили их среду обитания, могут наблюдать за ними по специальной цене в один галеон и пять сиклей в будние дни. Отвратительно. — При такой постановке вопроса идея испортилась. — Нет ничего привлекательного в жизни в клетке. Он говорил, основываясь на личном опыте. Чем больше она узнавала об архаичной культуре чистокровных, в которой он родился и должен был придерживаться идеалов, тем больше соглашалась. Аквариум Малфоя был безупречным, но место там было только для одного. Он был слишком загроможден обязанностями, настолько затуманен, что ему было трудно смотреть на вещи так, как Гермиона — или кто-либо другой — кто мог бы смотреть со стороны. Задумавшись об аквариуме Малфоя, она вспомнила и о собственном, от которого избавилась много лет назад. В голове всплыли все ожидания, загнавшие ее в тупик, и собственное искаженное восприятие, которое не менялось до тех пор, пока она не избавилась от всего лишнего. Конечно, у нее все было иначе — обещания величия и прорва работы, которую на нее свалили просто из-за статуса героя, репутации умнейшей ведьмы и лидерского потенциала. — Полагаю, ты прав, — наконец сказала Гермиона. — Но ты также ошибаешься. — Да? — То, что ты родился в аквариуме, не означает, что ты обречен жить в нем вечно. Если ты хочешь быть свободным, освободи себя. — Легче сказать, чем сделать, когда… Он замолчал, но она мысленно закончила фразу, составив окончание из обрывков разговоров, которые она вела с другими. Когда аквариум — это все, что ты знаешь. — Ох. Неловкость Малфоя всколыхнула нечто внутри нее. Из-за ее собственных внутренних диалогов его незаконченное заявление и невысказанные слова прозвучали ответом. Подтверждением. Это казалось реальным. Человечным. Оголенным. То же самое она чувствовала, когда укрывала его тем одеялом. Спал ли он там прошлой ночью? Или позапрошлой? Будет ли он спать сегодня? Эти вопросы вертелись у Гермионы на языке, и она потратила столько сил, чтобы сдержать их, что с языка сорвалось кое-что другое: — Ты опоздаешь. Чего бы ты не ждал, этого здесь нет. — Я не чего-то жду . — Твоя мама не появится еще как минимум полчаса. — Я не ее жду. — А кого еще… о! Скорпиус обязательно ищет тебя каждое утро. Когда Малфой понял, что она раскусила его, и теперь он разоблачен, его лицо стало каменным. Он отвернулся, встал и ушел, забрав все, с чем пришел: Пророк, кроссворд и свою ручку. И еще кое-что, что ему вручили. Стеклянный контейнер. В спешке, пытаясь убежать от правды, которую Малфой почти признал — пусть и случайно — и упустил нечто ключевое, нечто тихое и почти незаметное. Гермиона тоже этого не замечала, пока Малфой не шагнул в арку двери. Скорпиус. Приподнявшись на цыпочки, собравшись с духом, он выглянул из-за угла, глядя вслед удаляющейся фигуре отца с тоской, всеобъемлющей и глубокой, как океан, которую Гермиона надеялась никогда не почувствовать. Скорпиус открыл рот, чтобы окликнуть его, но остановился, расстроенный и неспособный ни подобрать слова, ни мужества, чтобы заговорить. Его плечи ссутулились. Существовало три типа связей. Те, что были найдены, те, что были потеряны, и те, которые были упущены за считанные минуты… Секунды. Когда Скорпиус махнул рукой в сторону пустого пространства, где только что был его отец, сердце Гермионы сжалось так сильно, что стало больно. Но на каком конце прерванной связи это ощущалось больнее всего… впервые она не была уверена.

***

Гермионе стало интересно, стоит ли Нарцисса по вечерам перед зеркалом, практикуя разные выражения лица, чтобы при случае выбрать именно то, чего требовала ситуация. Как сейчас. Они пробыли на улице совсем недолго, но Нарцисса уже успела осмотреть каждое дерево, травинку, фруктовый куст и овощ в оранжерее и саду с таким отвращением, что это было похоже на инсценировку. Словно Нарцисса пересчитала все, что ей не понравилось, и число получилось оскорбительным. Тем временем Гермиона проводила для нее экскурсию в полном молчании, изредка отводя взгляд, чтобы не выдать себя закатыванием глаз. Что было не только незрело, но и вызывающе. Но Гермиона была вынуждена признать, что Нарцисса пришла, готовая работать и одетая в самый повседневный наряд,в котором она ее когда-либо видела: волосы идеально уложены под широкополой шляпой, а голова и шея обмотаны мягким розовым сетчатым шарфом, защищающим от солнца. На ней была рубашка в цветочек с длинными рукавами, удобные брюки (приличные женщины не носят джинсы, мисс Грейнджер) и пара и пара новеньких резиновых сапог, абсолютно чистых и, по-видимому, таких же новых, как блестящие розовые перчатки и повязанный вокруг талии фартук. Значит, она потратила время на подготовку, хотя ее предупредили всего за день. Они вернулись к началу экскурсии, когда Нарцисса чинно переплела пальцы и обвела все долгим выразительным взглядом, посмотрев поверх солнцезащитных очков. — У меня есть несколько вопросов, мисс Грейнджер. Ну конечно, — со страдальческим вздохом подумала Гермиона. — Я слушаю. — Кто научил вас садоводству? — Мой друг по имени Невилл помог мне начать с помидоров и трав. Он научил меня основам ухода за растениями. Он настоящий гений в том, что касается волшебных растений. Нарцисса, нахмурившись, огляделась по сторонам. — Вы слишком щедро используете слово «гений». Гермиона взяла себя в руки, что было непросто. — Я считаю, что правильно употребила это слово. Ваша критика резка и излишня, не говоря уже о том, что она необоснованна, поскольку Вы не знаете... — Без критики невозможно совершенствование. — Нарцисса подняла палец в перчатке. — Такой умный человек, как Вы, должен это знать и не обижаться на мои замечания. — Вы правы, но есть способ конструктивно критиковать, не оскорбляя моего друга. И того, кто сыграл важную роль в ее обретении нормальной жизни, благодаря садоводству. Невилл своими словами заронил семена, которые проросли и позволили Гермионе задуматься, что целительство может стать ее новой карьерой. Чтобы изменить жизнь к лучшему, не нужно быть лучшей во всем, тебе просто не должно быть все равно. Губы Нарциссы сжались в тонкую линию. — Я не хотела Вас обидеть, поскольку говорю как человек, имеющий большой опыт в обычном садоводстве. Когда я вышла замуж за Люциуса, я переделала сады в поместье Малфоев, чтобы сделать их более функциональными, поскольку его семья мало заботилась об этом, — Нарцисса коснулась стебля ежевичного куста, усыпанного еще не созревшими ягодами. — Ухаживать за обычным садом — совсем другое дело. Я спросила, кто учил Вас садоводству, только после того, как увидела, в каком состоянии Ваш сад. — Почему это имеет значение? — Потому что в этой оранжерее к обычным растениями относятся так же, как и к обычным, а это недопустимо. Гермиона не понимала, в чем разница и почему это имеет значение. — Мисс Грейнджер, в уходе за растениями есть три основных элемента: свет, вода и тепло. Как и люди, каждое растение отличается не только внешне, но и по тому, какое количество базовых элементов им необходимо для выживания, и какой дополнительный уход требуется для процветания.. Потому что выживание и процветание, хотя и используются как синонимы слишком часто, находятся на противоположных концах спектра. — Какое отношение это имеет к магическим и обычным методам садоводства? — спросила Гермиона. — Ухаживая за обычными растениями, как за магическими, Вы можете сохранить их жизнь, но они не будут процветать. Магические растения не всегда требуют определенного ухода, в котором в избытке нуждаются обычные растения. Ваши магические растения процветают в теплице — особенно моли, арка и бубонтюберы, но Ваши обычные растения просто выживают. Особенно цветы как внутри, так и снаружи оранжереи. Они выглядят достаточно здоровыми, но как и люди, они не смогут расцвести, если не обеспечить их необходимыми материалами и надлежащим уходом. Гермиона заинтересовалась, пошла в ногу с Нарциссой, и они отправились во второй тур по саду. Но на этот раз с новой точкой зрения. Нарцисса была более сведуща в садоводстве, чем казалось изначально. Довольно скоро Гермиона обнаружила, что делает заметки для дальнейшего использования. На уровне более глубоком, чем клинический, она осознала, что Нарцисса в какой-то момент перестанет помнить свои собственные советы. Свои навыки. Свою семью. Свое имя. Со временем ее воспоминания начнут приходить и уходить, а потом и вовсе исчезнут. Ее тело продолжит существовать, даже когда душа, что жила в нем, медленно будет угасать… Гермиона отвела взгляд, почувствовав небольшой прилив эмоций, и отогнала эти чувства прочь. Она не была беспристрастной. — Очевидно, Вы следовали инструкциям из книг, когда готовились к посадке — это образцовый сад, Однако в книгах не хватает некого je ne sais quoi, что трудно описать, но что отличает хороший сад от превосходного. Ваш... в лучшем случае функционален, хотя и немного скучноват и лишен воображения, но это... — Нарцисса замолчала, продемонстрировав уровень такта, который она вряд ли когда-либо проявляла в общении с Гермионой. Обычно это она приберегла для тех, с кем ей нужно было быть тактичной. Гермиона к их числу никогда не относилась, но теперь, судя по смущенному выражению лица, что-то изменилось. В любом случае, это не имело значения. Гермиона уже знала, что Нарцисса собиралась сказать. Скучный? Лишенный воображения? Но ты такая и есть. После неловкого, почти извиняющегося молчания Нарцисса остановилась перед кустом гортензии у забора, отделявшего сад от пастбища. — Вы делаете обрезку с помощью магии? — Нет. — Это правильно, и не нужно. — Она остановилась и опустилась на колени с изяществом, которому невозможно научить. Коснулась основания растения, отодвинув соцветия и остатки листьев. — Ваши гортензии страдают от несабильного водного режима: почва либо слишком сухая, либо слишком влажная. Две ночи назад шел дождь, но растение уже пересохло. Возможно, мусор препятствовал попаданию воды к корням, что и привело к пожелтению листьев. — Я подумала, что из небольшого количества мусора получится хороший компост. — Для других растений — да, но не для гортензий. То, что хорошо для одного, не годится для всех. Вам также следует подумать о том, чтобы обрезать эти старые стебли, чтобы дать растению возможность дышать. — Я могу это сделать… или Вы. Нарцисса подняла голову, вскинув светлую бровь над оправой очков, но ничего не сказала. Она достала из передника секатор— заколдованный, чтобы разрезать все, что угодно. Закончив, она встала и осмотрела свою работу. — Полагаю, я смогу работать с этим. Прислушавшись не к словам, а к их сути, Гермиона нашла крошечный цветок комплимента, спрятанный в огромном саду критики. Теперь она была готова учиться. — Есть еще какие-нибудь замечания, которые Вы хотели бы высказать? — Ваша обрезка ужасна, особенно на фруктовых деревьях в оранжерее. Вы делаете неправильные срезы. Срезаете слишком много или слишком мало, а иногда — слишком рано. Знание того, когда следует проводить обрезку, имеет решающее значение для молодых деревьев, поскольку они нуждаются в дрессировке для формирования прочной структуры. Выдрессированный. И снова это слово не давало ей покоя, вызывая в памяти образ маленького Скорпиуса, стоящего по стойке смирно с серьезным выражением лица. Мальчик, который никогда не улыбался, только наблюдал и держал все в себе. Как и его отец. Нарцисса посмотрела на коттедж. Ее охранники стояли прямо за дверью, вероятно, скучая. На самом деле, сегодня их присутствие не требовалось, защитные чары Гермионы практически гарантировали ее безопасность. Но у них был приказ. — Мисс Грейнджер, мне кое-что интересно. Гермиона внутренне съежилась. — Да? Разговоры, начинающиеся с подобных фраз, никогда не обходились без напряженных дискуссий. Прогресс не был линейным. Он был полон поворотов, взлетов и падений, отступлений и петель, которые в конечном итоге привели бы их туда, где они должны были оказаться. А может, и нет. Возможно, они дойдут до точки, где их обоих устроит баланс. Или обсуждения их разногласий станут для них нормой. — У Вас довольно большой дом для одинокой незамужней женщины. — Нарцисса бросила косой взгляд на Гермиону. — Хотя это и прекрасно, я не могу понять, намерены ли Вы это исправить. Однако, учитывая ваши либеральные взгляды на брак и тот факт, что Вы живете практически в одиночестве, я вынуждена сделать вывод, что нет. — Я не обязана Вам отвечать, поскольку это не ваше дело, но мое мнение о браке вовсе не указывает на то, собираюсь ли я вообще выходить замуж. Это довольно недальновидно с Вашей стороны, но... — Гермиона прикусила язык, но острый взгляд, который она получила в ответ, дал понять, что Нарцисса знала, что она скажет дальше. Но ты такая и есть. Нарцисса нахмурилась. — Предполагается, что женщина, выходя замуж, должна покинуть свой дом. Вы здесь обосновались, насколько я могу судить по той части дома, которую увидела. Не думаю, что Вы сможете отказаться от него. Кроме того, было бы довольно сложно перенести огород такого масштаба. — Или мой будущий муж может жить здесь. — Это просто неприлично, мисс Грейнджер. — Смех Нарциссы издевательски подчеркнул наивность такого предположения. — Как он может быть главой дома, который ему не принадлежит? — Потому что мы партнеры по жизни, и все, что мое, то и его. В любви и уважении нет места гордости или эгоизму. — Вы говорите это сейчас, потому что не знаете… — Я всегда буду так говорить, потому что я в это верю. Как и у Вас, у меня есть свои убеждения. Я не отвергаю Ваше мнение из-за того, что считаю его архаичным и регрессивным, и Вы не должны высмеивать мою точку зрения. Пока мы продолжаем вместе искать компромисс, Вам стоит попытаться понять меня, как и я пытаюсь понять Вас. Гермиона не видела глаза Нарциссы, но чувствовала на себе ее тяжелый взгляд. — Почему Вас так беспокоит, выйду ли я замуж? — Как я часто говорю Драко, нехорошо оставаться в одиночестве. — У меня есть друзья и семья. У меня есть моя работа, и мне нравится, что я работаю индивидуально. У меня есть мой дом, этот огород и я очень ценю себя. Я не ищу одобрения со стороны. Я довольна. — Но вы счастливы? Этот вопрос поразил ее, как удар молнии. — Я… — Я часто ловлю себя на том, что удивляюсь, как Вам удается держать все под контролем, — Нарцисса сняла солнечные очки и спрятала их в карман фартука. — Вы готовите для меня еду, еженедельно готовите зелья и следите за моим состоянием, ведете подробные записи о прогрессировании моей болезни, в которой вы даже не специализируетесь, и исследуете ее природу. Вы часто консультируетесь с другими целителями, чтобы убедиться, что оказываете наилучший уход. Кроме того, у Вас есть сад с курами и дом, слишком большой для одного человека. Вы по-прежнему работаете в Святого Мунго, помогая им разбираться с текущими делами, ходите на ужины с родителями, устраиваете посиделки с друзьями и всегда готовы помочь, если кому-то что-то нужно... по словам Пэнси. Сколько времени Вы уделяете себе, мисс Грейнджер? В этом вопросе, пусть и заданном мягко, чувствовалась нотка искренней заботы. Выражение лица Нарциссы это подтверждало. — Я нахожу время. Мне просто нравится быть чем-то занятой. Нарцисса двинулась дальше, и Гермиона последовала за ней, пока они не остановились между грядками с редисом и морковью. — Когда Люциус умер, я была безутешна. После переезда во Францию мне удалось отвлечься, помогая Драко найти жену и занимаясь другими делами, чтобы не думать о нем. Интересно, делаете ли вы то же самое, отвлекаясь от своего собственного... беспокойства? На кончике языка Гермионы вертелось несколько возражений, но все они были неудачными. — Просто подумайте об этом. — Это звучало почти по-матерински. — Навязанный брак — не средство от одиночества. — Она покраснела от смущения и поморщилась от того факта, что призналась в наличии проблемы. Вслух. Своей пациентке. Посреди своего сада. Может, Нарцисса этого не заметила? Один взгляд сказал Гермионе, что та действительно заметила. — Возможно, Вы правы, и это не выход. Но, может, стоит найти кого-то, кто действительно поймет Вас. Гермиона неловко подергала себя за кончик косы. — Я... мы должны начать работать в саду. Есть еще какие-нибудь замечания? Даже критические оценки ее пациентки были приятнее, чем ощущение пустоты, возникшее в груди. Нарцисса прошла вдоль грядок с овощами, почти готовыми к сбору урожая, затем повернулась к Гермионе, которая внимательно следила за ее походкой. — В целом, Ваш сад прекрасен, мисс Грейнджер. Несмотря на ошибки, допущенные по неопытности, он выглядит здоровым. — Нарцисса поправила свой шарф. — Очевидно, Вы много трудились, возделывая эту землю, мисс Грейнджер, поэтому моя критика кажется Вам резкой. Однако мой свежий взгляд позволит Вам понять, что еще можно улучшить. В ее словах определенно был двойной смысл. — Тем не менее, Ваш сад нуждается в надлежащем и грамотном уходе, если, конечно, Вы готовы учиться у такого старомодного человека как я. Гермионы была готова. Коротко кивнув друг другу, они приступили к работе.

***

Время шло, пока они работали бок о бок. Нарцисса научила ее приемам, которым научилась, ухаживая за садами Малфой-Мэнора. Как срезать. Где срезать. Когда срезать. Она показала Гермионе результаты ее предыдущих ошибок — сломанные ветки и преждевременно увядшие листья. Они выпололи сорняки, и Нарцисса показала ей разницу между здоровой почвой и ее пыльной, едва живой копией. Это был унизительный опыт, который мог бы сложиться совсем иначе, если бы тон Нарциссы был более суровым, а Гермиона была упрямой и не желала слушать. Но все прошло хорошо. Этот день, конечно, был не последним, когда они расходились во мнениях, но ей было интересно, как долго они смогут протянуть без споров. Хотя Нарцисса хорошо справлялась со всеми растениями, особое внимание она уделяла цветам. Ухаживала за ними. Ей искренне нравилось их разнообразие. У нее были вполне конкретные инструкции и идеи, что посадить для дополнительного опыления. И она точно знала самое удачное место для их посадки — для этого Гермионе пришлось бы отодвинуть ограждение как минимум на метр. План, неосуществимый в моменте, но определенно стоящий размышлений. Не успела она опомниться, как рекомендованный час прошел, но Нарцисса хотела закончить прополку грядок с фасолью, прежде чем остановиться. Гермиона заметила, как раскраснелись ее щеки, на них появился здоровый румянец удовлетворения. Несмотря на выступивший на лбу пот, она выглядела гораздо более расслабленной, чем после всех их прогулок вместе взятых. Счастливее. Все изменилось в мгновение ока. Нарцисса поднялась на ноги, но остановилась как вкопанная, когда посмотрела мимо Гермионы и странно наклонила голову. — Мисс Грейнджер, в прошлом Вы говорили, что, если я сочту, что со мной происходит нечто неладное, я должна немедленно сообщить вам об этом. Гермиона выронила блокнот и бросилась к ней, роясь в карманах и отыскивая салфетку, чтобы вытереть пот со лба. Нарцисса выглядела явно потрясенной и смущенной. Зрительные галлюцинации были распространенным симптомом, и существовало множество способов справиться с ними, но Гермиона выбрала тактику, которая, как она знала, сработает. — Нарцисса. Скажите мне, что вы видите. — Я всегда вижу Люциуса. По позвоночнику пробежал холодок. Ее успокаивающее присутствие. Ее голос звучал как будто издалека; она смотрела куда-то, бессознательно сделав шаг навстречу видению. — Но дело не в этом… Люциус был здесь все это время. Весь день. Она шла рядом с Нарциссой, пока та медленно приближалась к своему миражу. Перед курятником, где все все еще бегали трое цыплят, Гермиона обратилась к ней с просьбой, которую могла слышать только ее пациентка. — Расскажите мне о человеке, которого Вы видите. Нарцисса не колебалась. — Мужчина с черными волосами и кожей, покрытой синяками. Он на другой стороне ручья, наблюдает за нами и пытается проникнуть внутрь. Но у него не получается. Он не прекращает попыток. Это выглядит болезненно. Его рука выглядит… неправильно. Это... это удивительно конкретная галлюцинация. — Что на нем надето? — Гермиона достала волшебную палочку и быстро наложила несколько диагностических заклинаний, которые не выявили ничего особенного. Это обеспокоило ее еще больше. — Его одежда изодрана в клочья и грязная. Его волосы растрепаны, в них застряли листья и ветки. Он выглядит так реалистично. Как Люциус. Поразительно. — Вы можете посмотреть на меня, Нарцисса? Я бы хотела увидеть ваши глаза. — Когда она повернула голову, то обнаружила, что они не остекленели, как в то утро в саду. Они были ясными. Сосредоточенными. Испуганными. — Давайте укроем Вас от солнца, и я приготовлю чашку чая. Я... — Гермиона повернула голову. — Ох. Раз уж она тоже это видит — похоже, это не галлюцинация. Ужас охватил тело Гермионы, впиваясь в кожу. Ее желудок сжался, и адреналин подтолкнул ее к действию. Она побежала к мужчине, а Нарцисса на заднем плане кричала, требуя остановиться. Не то чтобы она когда-либо раньше слушалась — этого слова не было в ее словарном запасе. По мере приближения мужчина становился все отчетливее. Нарцисса была точна в своем описании, вплоть до его грязи. Он продолжал идти в защитные чары, как будто не понимал, что упадет в ручей, если ему удастся их преодолеть. Как будто это был его единственный путь, и он шел по нему, погрузившись в транс. С этой мыслью Гермиона побежала к дорожке, служившей мостом, покидая свою территорию защищенную чарами, полностью готовая к бою… Которого так и не произошло. Она замедлила шаг, подкрадываясь к исхудавшему, похожему на скелет незнакомцу, держа палочку наготове и ожидая чего угодно. Больше всего тревожило, что он постоянно натыкался на ее невидимые чары; они мерцали от несанкционированного контакта. Его взгляд был сосредоточенным, но невидящим. Босой, вся кожа покрыта гноящимися порезами, синяками и рубцами. Это заставило ее задуматься, не пришел ли он прямо сюда, откуда бы ни пришел. Как он прошел через ее отвлекающие чары? — Кто Вы? Голова незнакомца медленно повернулась, движение было скованным и неестественным, что позволило ей впервые увидеть его темные, пустые глаза. Когда он открыл рот, кровь и слюна потекли из уголков губ, пачкая грязный подбородок и порванную одежду. Гермиона едва могла разглядеть его язык, но она поняла, что именно он был источником кровотечения. Он был откушен начисто. Его челюсть напряглась, губы шевелились, как будто он пытался что-то сказать. Она крепче сжала палочку. — Гермиона Грейнджер. Голос, которым он говорил, был хриплым от выплескивающейся крови. — Мы видим тебя. Или сорванным из-за крика. — Мы видим вас всех. И он бросился на нее — так быстро, как только мог, учитывая его медленную походку из-за явно сломанной лодыжки. Но у него не было волшебной палочки. Он не представлял угрозы. Страха не было, только логика. Гермиона целилась ему в грудь, простого связывающего заклинания будет достаточно.. Но ей так и не представилась возможность выстрелить. Вместо этого из-за ее спины вылетело Оглушающее, просвистело на безопасном расстоянии от ее головы и попало в цель с достаточной силой, чтобы сбить мужчину с ног. Перевернувшись в воздухе, незнакомец бесформенной кучей приземлился на траву в нескольких метрах. Гермиона резко обернулась, готовая к бою, но обнаружила за своей спиной одного из вездесущих охранников Нарциссы. Другой охранник остался на другом берегу ручья с пациенткой, которая с тревогой наблюдала за происходящим, заламывая руки в перчатках. — Какого черта? — закричала она, подбегая к лежащему без сознания мужчине. Прижав два пальца в перчатках к его шее, она нащупала пульс. Слабый, но ровный. Охранник не выглядел виноватым, и это заставило ее разозлиться. Сквозь стиснутые зубы она втянула воздух. — У меня все было под контролем. Нельзя так оглушать явно раненного человека. Это варварство! — Он бросился на Вас. Миссис Малфой приказала мне помочь Вам, и я выполнил свою работу… — Ваше задание — защищать Нарциссу, которая на моей территории находится в полной безопасности. Мне не нужна Ваша помощь. Возвращайтесь к своей реальной работе. Охранник выглядел настороженно, все еще крепко сжимая палочку, готовый снова ею воспользоваться, если мужчина хотя бы пошевелится. — Я слышал, что он вам сказал, мисс Грейнджер. Вы не должны… — Я ценю Вашу заботу, но он не представляет угрозы. Он без сознания и ранен. Я Целительница. Помогать тем, кто в этом нуждается — часть моей клятвы и долга, независимо от того, что они сделали. Так что идите. — Она сверлила его свирепым взглядом до тех пор, пока он не вернулся к Нарциссе и не прошептал ей на ухо сообщение. Выслушав его, та кивнула, но, похоже, осталась не в восторге. Теперь, когда больше ничего не отвлекало от пострадавшего, Гермиона послала Гарри Патронуса. Сообщение было быстрым и по существу. Пока ждала ответа, она стабилизировала состояние незнакомца и применила все диагностические заклинания, какие только смогла придумать, чтобы не навредить ему. Показатели его магического состояния были самыми разными. Так он волшебник. Хорошие новости. После этого она отметила его изможденное состояние: раны на подошвах его ног, очевидно инфицированные язвы, а также ожоги по всей видимой поверхности кожи. Он был слишком худым, его лихорадило. Где бы его ни держали, он пробыл там очень долгое время, вероятнее всего в клетке, как животное, и некому было позаботиться о его ранах. С клинической нежностью Гермиона осторожно повернула его голову к себе. Еще больше синяков. Темные круги вокруг его ввалившихся глаз, открытых и покрасневших от напряжения. Прокушенный язык. Напряженные мышцы. Налитые кровью глаза. Все классические признаки чрезмерного использования Круциатуса. И прилетевшее оглушающее явно не улучшило ситуацию. Она оглянулась через плечо на охранника, который стоял возле Нарциссы, все еще ожидая. Ее пациентка скрестила руки на груди и постукивала ногой. Она могла бы уйти, они уже закончили, но осталась. Гермиона продолжила осмотр. Снова напряженные мышцы, ожоги от веревки на запястьях служащие доказательством его пленения. Он неловко приземлился на левую руку, поэтому она перешла к левой стороне, чтобы вправить плечо… И тут она заметила это. Письмо в его почерневшей руке. Гермиона не стала читать письмо, лишь отодвинула его подальше заклинанием. Ее гораздо больше беспокоили почерневшие кончики пальцев мужчины и то, как эта темнота медленно распространялась по коже — явный признак инфекции, которая вот-вот доберется до кровеносной системы. Это зрелище вызывало воспоминания, забыть которые невозможно. Его рука выглядела точно так же, как у Молли, когда ее отравили. Гарри появился с тихим хлопком и выглядел так, словно он дрался или бежал. Его плечи были напряжены, очки перекошены, щеки раскраснелись, а на лбу блестели капельки пота. Похоже, он был на тренировке, когда получил ее сообщение, и в спешке выбежал. Его облегчение, когда он увидел, что она не пострадала, было ощутимым. Гарри убрал палочку обратно в кобуру на плече. — Ты в порядке? Прежде чем Гермиона успела ответить, перед ними появился Малфой, одетый во все черное, без пиджака, с кожаной кобурой для волшебной палочки, выставленной на всеобщее обозрение. И хотя на его лице читалась резкость и стоическое безразличие, на нем были те же признаки физической активности: легкий румянец, ни капли пота, но волосы были в легком беспорядке, как будто он несколько раз провел по ним руками. Вероятно, в раздражении. — Грейнджер. Он, должно быть, был рядом, когда Гарри получил ее сообщение, а значит, они все еще преподавали вместе. И до сих пор никто никому не оторвал голову. Интересно. Гермиона гордилась ими. — Малфой. За одно мгновение Малфой просканировал ее с головы до ног, затем перевел взгляд на лежащего без сознания мужчину. Теперь ей лучше удавалось подмечать подобные вещи, но по-прежнему было невозможно понять, о чем он думает; каменное выражение его лица ничего не выдавало. — Ты ранена? — Нет, но он — да. — Гермиона указала на мужчину, лежащего в траве, и отступила в сторону, когда они подошли поближе, чтобы рассмотреть его. Краска отхлынула от лица Гарри. — О, черт. Это Мэтерс. Пропавший аврор. — Я вызову команду. — Гарри встал с одной стороны от обездвиженного волшебника, Малфой — с другой, в то время как Гермиона встала у его ног. — Команда С, — предложил Малфой, не отрывая взгляда от лежащего без сознания человека. — Им нужно попрактиковаться в разведке местности. Надо как следует прочесать окрестности. Три километра вокруг во всех направлениях. Гарри согласился без возражений. — И еще надо связаться с его семьей. — Позже. — Малфой присел на корточки рядом с неподвижным телом Мэтерса, положив руки на колени. — Когда его состояние стабилизируется. — Верно. — Гарри неуклюже провел по волосам. Гермиона знала, что он встревожен. Гарри воспринимал все тяжелее, чем следовало, потому что ценил всех, вплоть до Делорис. Однако он по-прежнему оставался непревзойденным профессионалом, настоящим лидером и знал, что делать. Гарри быстро отбросил свои чувства и взмахнул палочкой в воздухе, призывая серебристого оленя. Пора было приниматься за работу. Опустившись на одно колено в траву, Малфой плавным движением убрал палочку обратно в кобуру. На него это подействовало не так сильно, как на Гарри — по крайней мере, не так заметно. Его реакция была гораздо более тонкой, и поэтому ее было труднее выявить. Первым намеком на его внутреннее состояние стал тот простой факт, что Малфой, казалось, не был удивлен жестокостью. Гермиона не заметила на его лице ничего, кроме безразличия. — Ты его знаешь? — Не так, как Поттер. Гермиона поняла, что он имел в виду. Быть аврором — а теперь и главой офиса авроров — было карьерой Гарри, и он знал, что будет заниматься этим долгое время. Он всегда считал своей миссией знать каждого, кто на него работал. Семьи, дни рождения, хобби. И текущие операции, и сотрудничество с Опергруппой были для него именно заданиями. А вот люди, с которыми он над этими заданиями работал, действительно имели значение Малфой, насколько она могла судить, был другим. Люди, работавшие под его началом, были просто людьми. Он не пытался узнать их поближе и не стремился завоевать их уважение. Все по делу. Такой линейный способ мышления не всегда оправдывал себя. его отстраненность и то, что он был Драко Малфоем, вероятно, и привели к тому, что все полагались на Гарри. И скорее всего по этой же причине ему, казалось, было все равно. — Я прослежу, чтобы его перевезли в Святого Мунго. Когда он очнется, его, вероятно, нужно будет допросить. Малфой осмотрел раны мужчины. — Похоже, это дело рук Кэрроу. Они особенно усердствуют с Круциатусом. А еще они считают, что отпустить пленников в лес без палочки, чтобы охотиться на них как на добычу — вполне приемлемая форма развлечения. У нее хватило ума подумать, прежде чем спрашивать, откуда он узнал об этом варварстве. Малфой выглядел задумчивым. — Он тебе что-нибудь сказал? — Мое имя. — Это его нисколько не смутило, и она рассказала ему остальное. — Мы видим тебя. Мы видим вас всех. Она заметила, как его передернуло, как напряглись его плечи, когда он поднял на нее глаза. На секунду Гермиона увидела в них беспокойство. — Что-нибудь еще? Что-нибудь... более конкретное? — Нет. Гарри присоединился к ним, его челюсть была плотно сжата. — Они скоро будут здесь. С ним все будет в порядке? В его глазах светилась надежда, несмотря на мрачное выражение лица. — Скорее всего, он закончит так же, как родители Лонгботтома, — сказал Малфой. — Бесполезно допрашивать его или даже восстанавливать его воспоминания. — В устранении долгосрочных последствий заклятья удалось добиться значительных успехов. Невозможно узнать, насколько поврежден его мозг, пока он не придет в сознание. — Сколько времени это займет? — спросил Гарри. — Понятия не имею. — Гермиона левитировала письмо своей волшебной палочкой. — Это было у него в руке. Оно отравлено, и, хотя я не читала его по понятным причинам, оно выглядит так же, как и все остальные. Его рука похожа на руку Молли. Должно быть, это тот же яд. Малфой не скрывал своего замешательства; он переводил взгляд с одного на другого, пытаясь сложить кусочки головоломки. Гарри тяжело вздохнул, а Гермиона попыталась заполнить пробелы. — Это яд замедленного действия, который смертелен, если его не лечить в течение… — Я знаком с ним. Верно. Сакс. Тем не менее, в этих четырех словах было столько напряжения и завершенности, что Гермиона не стала вдаваться в подробности. — У тебя все еще есть противоядие? — Гарри посмотрел на нее. — У меня есть один флакон, которого пока хватит, но я могу сделать больше. Я бы уже принесла его, но не хотела оставлять его одного. — Вдруг случится что-нибудь еще. Или он придет в сознание. Или, что еще хуже, исчезнет. — Ты оглушила его? — спросил Малфой, нахмурившись. — Нет, это сделал охранник твоей матери, когда тот попытался на меня напасть. Я не успела применить связывающие чары. Скорее всего он был проклят — думаю, это Империус — и отправлен сюда, чтобы передать сообщение. Так что мне не в чем его винить. Он не причинил вреда, даже не близко. Внезапно понимание промелькнуло на лице Малфоя, как быстро надвигающаяся гроза. — Охрана моей матери? Почему она здесь? — Он резко обернулся, чтобы найти ее. — Где… — Вон там. Раздраженный волшебник заметил свою мать на другом берегу ручья в компании обоих охранников. Гарри извинился и отошел, когда с хлопками, тихими и не очень, начали прибывать члены Опергруппы. — Твоя мать пришла сюда, чтобы поработать в моем саду вместо прогулки. Она в безопасности под моими чарами, если тебя это беспокоит. Именно она заметила Мэтерса, когда мы заканчивали. — Так здесь ты живешь? — Малфой поднялся на ноги, внимательным взглядом серых глаз изучая дом и окрестности. Казалось, он отмечал все: от гоняющихся друг за другом кур до уголков ее сада, которые были видны с их точки обзора, и белых кирпичей, из которых был построен ее дом. — Довольно отдаленное место. Малфой протянул руку и провел по краям ее активных чар той же рукой, на которой было его кольцо с печаткой. Близко, но не прикасаясь. — Да, и он надежно защищен. Малфой провел пальцами по невидимому барьеру, все еще на расстоянии волоска. — Я не могу видеть их. — Но ты можешь видеть свою мать, верно? — Да. — Потому что тебе разрешен доступ к моему дому, как и твоей матери. Если бы не это, ты бы ничего не увидел. Малфой ничего не ответил, лишь приподнял бровь. Гермиона оглянулась на Гарри, который с властным терпением давал указания члену Опергруппы, который, казалось, не понимал, где они находятся. Гарри упомянул ее дом, и все они огляделись, ничего не видя. Казалось, до него внезапно дошла правдивость ее слов. — Но… — Ты сын моей пациентки, было разумно дать тебе доступ. Его голос был тихим, сдержанным. — Конечно. По неизвестным причинам Гермиона встала рядом с ним, все еще оставаясь вне досягаемости. — Я не позволю, чтобы твоей матери причинили вред, пока она на моем попечении. Ты ведь знаешь это, верно? Повисшее между ними молчание продолжалось до тех пор, пока не стало слышно, как первые члены команды отправились осматривать местность. Гермиона повернулась, готовясь аппарировать в свой дом, чтобы забрать все, что ей могло понадобиться, но она колебалась. — Я знаю. Гермиона стряхнула с себя внезапно возникшее чувство неловкости и аппарировала, оказавшись перед комнатой, оборудованной для варки зелий. Оттуда она забрала все, что было нужно, и через камин связалась с Тео, чтобы он прислал кого-нибудь к ней домой для транспортировки нового пациента. К тому времени, как она выбралась наружу, остальная часть Опергруппы уже отправилась исследовать местность. Нарцисса трансфигурировала что-то в кресло и, снова надев солнечные очки, со скучающим видом наблюдала за происходящим за пределами ее защитных чар. Ее охранники по стойке смирно стояли рядом с ней. — У меня встреча с моей командой по планированию вечера в честь окончания сезона, который я устраиваю. — Не ожидала, что Вы останетесь, — честно ответила Гермиона. Нарцисса скрестила ноги и переплела пальцы рук. Она не двигалась. — Подумала, что могу быть полезной. Я первая увидела его, и это было задолго до того, как мы закончили работать в саду. Однако он просто стоял там и смотрел. Я решила, что это галлюцинация. — На счет Ваших галлюцинаций... — Не хочу говорить о них прямо сейчас, мисс Грейнджер. — Она протянула руку и коснулась кольца, висевшего на цепочке у нее на шее. — Это было довольно трудное утро. — Это понятно. — Гермиона не стала продолжать. — Мы обсудим это позже. Затем ведьма опустила очки, окидывая Гермиону беглым взглядом. — Вижу, Вы не пострадали. Хорошо. Я слышала, что присутствие моего охранника разозлило Вас. Он просто действовал по моему приказу, чтобы защитить Вас. Я была... — Она замолчала, поправляя очки и поворачивая голову туда, где были ее сын и Гарри — не кричали и не ссорились, — а просто разговаривали на другом берегу ручья. Гарри кивнул, и, когда один из членов Опергруппы вернулся на место происшествия, подошел поговорить с ними. Малфой остался наедине с Мэтерсом, все еще лежащим без сознания. Когда он опустился на колени рядом с мужчиной и вытащил свою палочку, Гермиона быстро извинилась и рывком аппарировала на другой берег ручья, к Малфою и пострадавшему аврору. Она сразу же заметила, что кровь вокруг его рта и подбородка очищена. Глаза были закрыты, а грудь мерно поднималась и опускалась при каждом вдохе. Казалось, он спит. Он скоро проснется, и, вероятно, его нужно успокоить. Затем она кое-что поняла. — Ты что-нибудь сделал… — Я не силен в целительстве, Грейнджер. — Малфой поднялся на ноги, убирая палочку в карман. — Поттер очистил кровь. — Хорошо. — У Гермионы не было доказательств, но почему-то она знала, что он лжет. Внутри нее росло любопытство, которое больше нельзя было игнорировать. То, что он сделал для Мэтерса, было малостью. Вот только была в этом какая-то человечность — небольшое проявление доброты абсолютно не вязалось с образом человека, старательно выстраивавшего свою репутацию так, чтобы только укреплять уже утвердившееся мнение о Малфое. Циничный. Апатичный / Безразличный. Дотошный. Отстраненный. Требовательный. Правильный. Гермиона вспомнила фотографию с малышом Скорпиусом из его кабинета, то, как Малфой никогда не отгораживался от своего сына, как он прижимал к себе мальчика, когда тому снилась мама, и до самой последней минуты ждал, когда тот придет на кухню — ладно, может… не такой уж он и правильный? Двойственность Малфоя все еще не давала Гермионе покоя.. Таинственность, которой он окутал себя, должна быть намеренной. Он предпочитал оставаться загадкой, и у нее было несколько предположений, почему. Единственным решением уравнения Драко Малфоя было то, что его поведение обеспечивало ему настоящую приватность и определенную степень контроля. Все — друзья, враги или незнакомцы — считали, что знают Малфоя достаточно хорошо, чтобы предсказать, что он скажет или сделает в той или иной ситуации. Оставляя ему возможность либо доказать, что они верны, либо нет. Это всегда был его выбор. А возможность выбирать ему выпадала нечасто. Как и его сыну. Возникал вопрос о том, кем он был на самом деле. Эта мысль постоянно крутилась у нее в голове и возникала всякий раз, когда он делал нечто неожиданное. Или даже нечто ожидаемое. — Я позвонила Тео, он отправит... Появилась Сьюзан, а за ней две медиведьмы, которых Гермиона знала только в лицо. Малфой отошел от Мэтерса и оставил ее. Она быстро объяснила ситуацию, подробно описала диагностические заклинания, которые применила, и вручила им зелья. Гермиона оставила их, чтобы организовать транспортировку. Покончив с обязанностями, она подошла к Гарри и Малфою, которые, казалось, о чем-то спорили. Когда она подошла ближе, они оба выглядели так, словно ждали, когда она присоединится. — Что? — Осторожно спросила Гермиона. — Воспоминания Нарциссы о том, что она видела… — Ах, да. По ее словам, она заметила его раньше, чем сказала об этом. — Мне было интересно, как долго Мэтерс был там. Видела ли она его в какой то момент краем глаза. Безопасно ли извлечь воспоминания из ее памяти? — Гарри бросил смущенный взгляд на Малфоя, который оставался непроницаемым. — Я спрашиваю только из-за ее… — Деменции, Поттер, —рявкнул Малфой так внезапно, что Гермиона вздрогнула. Гарри уставился на него, стиснув зубы. — Я пытался быть деликатным… —Когда не нужно. Не рядом со мной. Я прекрасно знаю о болезни своей матери, а Грейнджер — ее целительница. И она не нуждается в твоей жалости. — Он выплюнул последнее слово так, словно оно было ядовитым. — Я не жалею ее, я... —Ты можешь извлечь воспоминания, Гарри. Это не должно быть проблемой. Это действительно не было проблемой. Вот только когда спросили саму Нарциссу, несколько неловких секунд она оглядывала всех троих, а затем нахмурилась. —Воспоминание о чем именно? Если Гермиона и заметила, как слегка вытянулось лицо ее сына, то благоразумно оставила это при себе. *** По дороге домой с Кингс-Кросс после первого курса Гермиона рассказывала бесконечные истории о своем пребывании в Хогвартсе. Естественно, она умолчала о злополучном ночном наказании в Запретном лесу, двуличном Квиррелле и о том, что она чуть не умерла. Если бы она рассказала родителям все, они бы никогда не позволили ей вернуться в ее настоящий дом. Когда Гермиона рассказала о распределяющей шляпе, о возможности выбора, родители попросили ее распределить их. Просто ради забавы. Насчет отца она ответила без раздумий. Он был квинтэссенцией Хаффлпаффа и обладал всеми его качествами: верность, справедливость, беспристрастность, терпение и скромность. С матерью было сложнее, но в конечном счете она выбрала Гриффиндор. Гермиона чувствовала, что больше всего похожа на нее саму: смелая, отважная, умная и храбрая. Гипотетическая ошибка при распределении оставалась незамеченной больше двадцати лет, пока не обнаружилась на импровизированном ужине. Все шло как обычно, и у Гермионы были большие планы на этот вечер. Весь день после инцидента с незваным гостем она провела, обновляя медицинскую карту Нарциссы. Чарльз Смит прислал совой первоначальные результаты анализов, но их было трудно понять, поскольку Гермиона не была врачом. Однако в Святого Мунго было несколько врачей-сквибов, к которым можно было обратиться за помощью с расшифровкой данных. Остаток дня она провела, назначая встречи. Уставшая от долгого рабочего дня, Гермиона буквально рухнула в кресло, в котором обычно сидела, и провела почти час за чтением, наблюдая, как ее отец рисует под джазовую музыку на заднем плане. И тут произошло нечто. Сдвиг. Отец Гермионы отошел от холста, и ее взгляд упал на его последнюю работу. Рассвет. Момент восхода солнца. Начало нового дня. Начало. Художник из Гермиона был так себе — ни навыков, ни желания их приобрести, но она знала достаточно, чтобы понять, насколько это отличается от привычных абстракций отца и как далеко он продвинулся в своем мастерстве. Детали, от направления лучей до пары звезд на противоположных концах холста, были тщательно продуманными и выразительными. Ее отец постучал испачканными краской пальцами по подбородку. — Мы работаем над разными стилями в моем классе рисования. Что думаешь? — Выглядит великолепно, папа. — В ее голосе было столько эмоций, что это привлекло внимание отца. — Ты в порядке? Прошли годы с тех пор, как он в последний раз спрашивал ее мнение о своей работе. — Да, все в порядке. — Хорошо. — Его довольная улыбка вдохновила ее на то, чтобы улыбнуться самой. Он выглядел таким гордым, на его щеке виднелись темно-синие отпечатки пальцев и все такое. Он закрыл глаза, позволяя музыке унести его в прошлое. — Диззи сегодня звучит неплохо, правда? Гермионе не нравилась музыка, но она была фанаткой своего отца. — Да, это точно. — Его улыбка стала шире. Это чувство надежды и оптимизма не покидало ее до тех пор, пока мать не позвала их вниз ужинать. Оно мгновенно угасло, когда она заметила Рона за столом. Ее отец резко остановился, явно озадаченный, но любезно поздоровался с ним. — Рад снова видеть тебя, Рон. — И я Вас, мистер Грейнджер. Пока Гермиона пребывала в замешательстве, до нее дошли две вещи. Во-первых, приглашение ее матери было ловушкой. Во-вторых, она на самом деле была Слизеринкой. Хитрость. Находчивость. Амбициозность. Решительность. — Рон зашел поздороваться. — Ее мать одарила их гостя теплой, значительной улыбкой. — И раз уж он пришел аккурат к ужину, я пригласила его остаться. Надеюсь, ты не против. Закатив глаза, ее отец сел рядом с женой и, как обычно, похвалил блюдо — запеченную баранину, картофель и салат — как делал это каждый день. Гермиона уже знала, что мясо будет пресным и пережаренным. Она уставилась на Рона. Не то чтобы он был ужасным лжецом — врать он мог наравне с лучшими. Но Гермиона знала его. Легкий румянец и нервозность ни о чем не говорили, но его незаметная реакция на слова ее матери выдавала его с головой. Этого доказательства было достаточно, чтобы подтвердить — его присутствие заранее запланировано. Ожидаемо. Предусмотрено. Гермиона почувствовала, как в ней вспыхнул гнев, но постаралась подавить его прежде, чем он успеет разгореться. Она улыбнулась. Это была вымученная и саркастичная улыбка, наполненная едва скрываемым презрением. — Вот как... — Она замолчала, чтобы выдохнуть следующее слово. — Мило. Рон знал ее так же хорошо. Его глаза расширились, когда он потянулся за стаканом воды. — Да, не так ли? Присаживайся. Рон. — При этих словах рыжеволосый мужчина вскинул голову в ответ. — Будь добр, принеси стул Гермионе. Ее отец откинулся на спинку стула, наблюдая за происходящим, а Рон съежился, понимая, что лучше не выполнять эту просьбу. Особенно если он не хотел снова увидеть канареек. — Э-э-э... — голубые глаза продолжали блуждать, пока он пытался придумать какой-нибудь выход из ситуации. Гермиона наблюдала за ним с таким же интересом, с каким Ал смотрел на червяка, извивающегося в грязи после грозы. — Я вполне способна сама найти себе стул, спасибо. — Она села на последнее свободное место. Рон слабо улыбнулся ей, она сердито посмотрела на него в ответ. Он громко сглотнул. — Это хорошие манеры, Гермиона. Ты никогда не должна отвергать доброту мужчины. Она была готова разразиться бесконечной обличительной речью, но вспомнила о цели, которой хотела достичь сегодня вечером. Гермиона сосчитала до десяти, затем до двадцати, прежде чем изобразить улыбку. — Что у нас на ужин? — Я приготовила жаркое из баранины, как ты любишь. Сегодняшняя трапеза стоила ей таких усилий, каких она не прилагала уже годы. — Ну разве Рон не красавчик? — Ее мама приподняла брови. Не было такого волшебного числа, до которого она могла бы досчитать, чтобы не сорваться. Отец Гермионы вздохнул с нехарактерным для него нетерпением. — Теперь мы можем есть? — Да, дорогой, мы можем. Ужин начался. По крайней мере, для них троих. Что касается Гермионы, то она хотела сказать миллион вещей, и не все из них были приятными или соответствовали ее идеальному темпераменту. Пытаясь сдержаться, она только усугубила ситуацию. Теперь все запуталось в узлы, которые невозможно было распутать, не нарушив достигнутого ею прогресса. Не считая разговора с отцом, Гермиона предположила, что неожиданное приглашение действительно что-то значило для ее матери. Знак перемен. Это дало ей надежду на то, что она на пути к искуплению своих прошлых ошибок в отношениях с ними. Но этот ужин был всего лишь уловкой для ее матери, чтобы поиграть в сватовство. И это обожгло. Гермиона резко встала. — Мам, можно тебя на пару слов? — После ужина, лю… — Сейчас. Пожалуйста. — Она направилась в гостиную, подальше от посторонних ушей. Когда в дверях появилась ее мама, она не выглядела довольной. Что ж, хотя бы в этом они сходились во мнениях. — Гермиона. — Ее мама вошла в комнату и скрестила руки на груди. — Я уже знаю, о чем ты думаешь. Может, ты пока этого не замечаешь, но сегодня вечером я делаю тебе одолжение. — Я не понимаю, каким образом вопиющее игнорирование всего, что я сказала, делает мне одолжение, поэтому, пожалуйста, объясни мне. Никогда не склонная отступать, она приняла вызов, брошенный Гермионой. — Тебе почти тридцать два, и ты одинока. Это не проблема, за исключением того, что ты уже много лет одна. Ты даже не пытаешься. Если бы ты этого хотела, я бы не возражала, но это не так. Есть человек, который прошел через все это вместе с тобой, через то, чего мы с твоим отцом не можем понять. Он явно любит тебя, но ты ему этого не позволяешь. — Мы с Роном уже проходили этот путь. Ничего не вышло. Мы не подходим друг другу. — А кто сказал, что это не сработает сейчас? Разговор с ее матерью был похож на попытку научить арифмантике трехлетнего ребенка, не умеющего читать. — Ты зря тратишь свое время, не говоря уже о его и моем. Ты слушала хоть что-нибудь из того, что я... — Чего ты хочешь, Гермиона? Ты сама-то знаешь? — Мама провела рукой по волосам — так она часто делала, когда была близка к пику разочарования. Это было одной из многих их общих черт. — Ты застряла на одном и том же месте на долгие годы. С момента того припадка ты стоишь на месте, занимаясь своими пациентами, садом и отговорками. Гермиона вздрогнула. — Спасибо за поддержку. — Я не говорю, что не поддерживаю тебя. Я говорю, что беспокоюсь за тебя. — Потому что мне почти тридцать два и я одинока? — Гермиона усмехнулась. — Мне не нужен партнер, чтобы чувствовать себя полноценной, мам. Я и так счастлива. — Правда? — Она обеспокоенно шагнула к ней. — Потому что, если бы ты была по-настоящему счастлива, вряд ли бы я так волновалась. Ты плывешь по течению уже так давно, что потерялась. Не понимаю, почему ты так настроена против мужчины, который хочет сделать тебя счастливой. — Потому что он не может, мам! Не может! — Рон хочет дать вашим отношениям еще один шанс. Как он может, если ты замкнулась в себе и даже не допускаешь возможности, что это может сработать? — Я устала спорить о том, чего я не хочу. — Что возвращает меня к моему предыдущему вопросу: чего ты хочешь? Ты хотя бы знаешь? Ты явно чего-то ждешь, но не стремишься к этому. Ты сдалась, милая, и меня, как твою мать, это беспокоит. И... возможно, мне не стоило приглашать Рона на ужин… — Возможно? — Гермиона ненавидела свой пронзительный голос. Ненавидела то, что она была на грани слез. — Я уже сказала ему, что мне это неинтересно, а ты заставляешь его думать, что он сможет убедить меня, хотя это не так. Ее мать вздохнула. — Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Ты проснешься через десять лет и пожалеешь, что была слишком упряма, чтобы остепениться с кем-то, кто тебя хочет. Это суровый урок, но ты не можешь получить все, что хочешь. Иногда тебе нужно найти кого-то и держаться за него. Понимание заставило ее отшатнуться. Дело было не в Роне, ее мать хотела, чтобы она нашла кого-нибудь. Кого угодно. Это было эгоистично. По отношению и к ней, и к Рону. Он заслуживал большего, чем быть для нее кем-нибудь. — Однажды ты поймешь. Гермиона покачала головой. Она была готова пойти на компромисс по многим вопросам, но не по этому. Не сейчас. Больше нет. — Как моя мать, ты должна поощрять меня стремиться к большему, чем просто к теплому телу. Ты должна советовать мне найти кого-то, кто поймет и примет меня полностью, со всеми моими недостатками. Кого-то, с кем я смогу сделать то же самое. Ты должна была сказать мне, что я стою этого и заслуживаю лучшего, чем довольствоваться тем, кто, мне не подходит на молекулярном уровне. Ты должна была сказать мне подождать. Ее мать была на расстоянии вытянутой руки. Как обычно. Хотя она старалась и иногда добивалась успеха, она не была нежной и поддерживающей матерью, скорее слишком прагматичной и непреклонной в своих взглядах. —Твой отец был не в моем вкусе, но я все равно в него влюбилась. Это не значит, что нужно смириться с тем, кто не соответствует твоим фантазиям. — Но это так, когда ты не любишь, когда ты знаешь, что на самом деле любят тоже не тебя. — Конечно, он тебя любит. Гермиона тяжело вздохнула. — Рону нравится его представление обо мне, но не я сама. — Это несправедливо, Гермиона. — Нет, послушай. — Она подняла руку. — Я ворчу. Я самодовольная и властная. Наконец-то я смирилась с тем, что не всегда права, но меня все еще чертовски раздражает, когда такое случается. Я высокомерная и аналитичная. Я бросаю вызов. Я раздражаю. У меня есть свой собственный этический кодекс, согласно которому я не одобряю нарушение одних правил, но спокойно отношусь к нарушению других. Это не имеет смысла, но иногда я так делаю. Я не спешу экспериментировать без доказательств успеха, потому что боюсь... — Ты больше, чем все твои отрицательные стороны, милая. — Я знаю это, но это те части меня, которые Рону не нравятся, на которые он жалуется и хочет изменить. И хотя я иногда могу подстраиваться, в большинстве случаев я не хочу этого делать, потому что без этих недостатков, без тех частей меня, которые его раздражают, я не буду собой. Если я вернусь к нему, мы поссоримся / будем ссориться, и, чтобы сохранять мир в долгосрочной перспективе, мне придется играть роль. Придется сдерживать себя и успокаивать его. Я не могу этого сделать. И не буду. Я лучше останусь одна, чем буду пытаться быть кем-то другим. — Ты думаешь, я не иду на компромисс с твоим отцом? Вот… — Разница в том, что вы двое любите друг друга. — Гермиона не могла сдержать нахлынувших эмоций. — Рон любит ту версию, какой он меня себе представляет, без тех досадных недостатков, которые он так ненавидит, но это не работает, потому что я не она. Я не та, за кого он меня принимает, и не та, кем я была когда-то. Я — это я. Ее мать вздохнула, казалось, в миллионный раз. — Я хочу для тебя самого лучшего. — Но ты не знаешь, что это. — Гермиона отвела взгляд. — Ужин стынет. Мы не должны заставлять всех ждать. Жестом указав на дверь и коротко взглянув на мать — благо, дальнейших возражений не последовало — она вышла из комнаты. За столом было тихо, как никогда; ее отец уже почти доел свою порцию. Рон так и не смог съесть ни кусочка. Когда ее мать уселась и принялась за еду, он взглянул на Гермиону, одарив ее несколькими взглядами, что было его способом выразить беспокойство. Она кивнула в ответ и принялась за баранину. — Ужин выглядит восхитительно. — Спасибо. — Ответ ее матери был резким и сухим, совсем не похожим на ее прежний жизнерадостный тон. Гермиона чувствовала свою вину из-за испортившегося настроения мамы, но гораздо больше ее расстраивало, что после этого разговора, похоже, ей придется с ней мириться. Ужин прошел в тишине, и напряжение было настолько сильным, что сказывалось на каждом взаимодействии. Никто не мог усидеть на месте. Пальцы барабанили по столешнице. Туфли стучали по кафельному полу. Вилки скрежетали по тарелкам. Рон болтал на бессмысленные темы, а ее отец, периодически отвечая, украдкой поглядывал на ее мать, которая ела с совершенно отсутствующим выражением лица. Она отвечала на пустую болтовню Рона ласковыми взглядами, даже когда речь заходила о чем-то магическом, в чем она ничего не смыслила. Все попытки вовлечь Гермиону в разговор заканчивались тем, что ее мать снова замолкала, так что через некоторое время она сама перешла на короткие фразы, выражающие согласие или несогласие, зная при этом одно. Настроение матери сохранится до конца ужина. И так оно и было. Даже во время десерта — апельсиново-медовый пирог с фисташками. Она хотела спросить рецепт, но ее мать положила по кусочку отцу и Рону, а потом неожиданно ушла, чтобы ответить на явно выдуманный телефонный звонок. Пожав плечами, Гермиона положила себе кусочек, пока отец наблюдал за ней. Рон никогда не отличался особым тактом, но по крайней мере ему хватило смекалки завести разговор, только когда они вышли из дома и сели на лужайке у ручья. — Что случилось с твоей мамой? А то она совершенно изменилась после того, как вы двое вернулись после разговора. — Мы говорили о том, что она вмешивается в дела, которых не понимает. — Гермиона не видела смысла врать. — О тебе, если быть точной. — Обо мне? — Если она снова пригласит тебя на ужин — а я знаю, что в этот раз она пригласила тебя. — Он поморщился. — Просто... сделай одолжение нам обоим и откажись. — Она прислушалась к медленно текущей воде и раскатам грома, доносящимся с юга. — Я не хочу, чтобы она своими действиями продолжала создавать у тебя впечатление, что ты можешь переубедить меня, когда я знаю, что ты не сможешь. — Переубедить тебя? —Ты же не дурак, Рон. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Есть только одна причина, по которой ты мог принять приглашение моей матери на ужин, не предупредив меня. А у тебя на это была куча времени. И в самом деле, накануне вечером он зашел к ней домой и застал Гермиону на пороге, вооруженную подарочными зельями и чаем — она отправлялась в гости к Дафне и Дину в преддверии появления ребенка. Рон увязался за ней и торчал рядом, пока они осматривали детскую и болтали, а затем проводил ее домой и остался посмотреть с ней фильм. Достаточно времени, чтобы упомянуть об ужине с ее родителями. Рон вздохнул. Его глупая игра в полную невинность закончилась. — Я пытаюсь, Гермиона. — Он бросил камень в сторону ручья и нахмурился, когда промахнулся. — Как я уже и говорил тебе, я буду пытаться. Сегодняшний вечер... прошел не очень хорошо. — Мягко сказано. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Гермиона? Я… — Я хочу, чтобы ты прислушался к тому чего хочу я, а не к тому, чего хочется тебе. Я не просила тебя пытаться. Вообще-то как раз наоборот, я просила тебя оставить все в прошлом. Он вперил в нее тяжелый взгляд, но она не дрогнула. Не моргала, пока он не моргнул. Рон закатил глаза, его волосы мягко трепал вечерний ветерок. — Почему ты так настроена против меня? Когда-то мы любили друг друга. Рон не ошибался. Они любили друг друга, несмотря на войну и траур, восстановление и исцеление. Несмотря на тысячи ссор, смех и тишину между ними. Гермиона думала об их совместной жизни как о первой любви — тогда вообще все случалось впервые, а истинного значения слова «любовь» она толком не понимала. В то время она даже себя не знала и не любила. Первые пару лет Гермиона думала, что любовь не будет сложнее, чем война, через которую они только что прошли, и боль от понесенных потерь. Она думала, что любовь — это ответ на все ее вопросы. Она верила, что любовь заключается в том, чтобы быть нужной и бескорыстно ставить его счастье превыше своего собственного; страдать во имя всего этого, просто ради какой-то версии жизни, которую она даже не была уверена, что хочет. Это было красиво, поэтично, но нереально. Гермиона повзрослела, как и все люди. Она менялась; неизбежно при той жизни, которую она вела после войны. Это было не совсем разумно и мудро, но в то время она была сосредоточена на той важной роли, которую она играла в Министерстве, будучи их защитницей. Она и не подозревала, что на самом деле была для них скорее питомцем, бегающим в их беличьем колесе, изматывая себя, но не приближалась ни к чему конкретному. Поначалу она развивалась не в нужном направлении, но, по крайней мере, она росла. Но ее любовь к Рону? Она никак не росла. Все осталось прежним. Стало комфортным. Статичным. Как и он сам. Что еще хуже, Рон и не стремился развиваться. Он считал, что у них и так все хорошо, несмотря на ссоры и стычки, когда он боролся за свое первое место в ее приоритетах. По мере того как она продвигалась по службе, Рон все крепче привязывался к той Гермионе, которой она была раньше. Девушка из Хогвартса. Девушка в палатке. Девушка, которая ставила его потребности выше всех в месяцы (и годы) после войны из-за потери Фреда. Девушка, с которой ему было комфортно только благодаря привычке и близости. Девушка, которой она больше не могла быть, не только потому, что слишком усердно работала, чтобы уделять ему внимание, которого он жаждал, но и потому, что Гермиона хотела большего. После разрыва их отношений Гермиона думала, что все связано с карьерой, но это было не так. Не совсем. Она осознала это, оглядываясь назад и изучая ущерб, который нанесла сама себе, и последствия своей беспечности. Ремонт и реставрация привели к тому, что она стала гораздо более осознанной и в последующие месяцы после ухода наконец познакомилась с собой. Потребовалась терапия, покупка дома и разведение сада — потребовалось стать Целительницей, — чтобы Гермиона смогла исцелить себя. Не от того, что произошло, а от всех травм, с которыми она помогала справиться другим, но игнорировала сама. Потребовалась полная перестройка, чтобы лучше осознать свою личность и восстановить связь между тем, кем она была до и после войны, теперь с полным пониманием того, как одно стало другим. Она еще не определила, что это было за «больше», но знала, чем это не является. / Она не могла точно сказать, в чем конкретно заключается это «лучше осознать», но точно знала, чем оно не является. И для нее лучше не предполагало отступления назад. Только движение вперед. — Нечего сказать? Гермиона фыркнула. — Серьезно? Ты же меня знаешь. — Знаю. — Голос Рона звучал так серьезно. — Я устала говорить об этом. — Думаю, ты упрямишься и ведешь себя неразумно. — Раздражение и горечь Рона вырвались наружу, дав волю чувствам, которые он подавлял на протяжении всего их короткого разговора. — Ты так и не сдвинулась с места, ты никогда… — Фактически, это некорректно. Мне не нужно быть с кем-то другим, чтобы доказать тебе, что я двигаюсь дальше. Я устала от необходимости объясняться. Я устала от того, что ты думаешь, что я должна… — Я не говорю тебе, что ты должна что-то делать. Я говорю, что я здесь и хочу попробовать и посмотреть, сможем ли мы вернуться к тому, что было между нами раньше. Я хочу… — Неужели я так мало значу для тебя? — Ее голос звучал тише, чем предполагалось, но в нем было все, что она чувствовала. — Ты очень важна для меня, Гермиона. Конечно, важна! Вот почему я продолжаю пытаться, хотя ты отказываешься дать мне шанс. Это все, чего я хочу. Один шанс. — Один шанс для чего именно? Ты так много хочешь от меня, Рон, но то, чего хочу я, не имеет значения. Это не любовь. Это не то, что она значит и как должна ощущаться. — Герм... — Любовь — это взаимное уважение и принятие, а не попытки заставить другого человека стать меньше или убедить, что его желания — это лишь упрямство. Любовь — это гораздо больше. — Гермиона, я знаю, что такое любовь, и я знаю, что она у нас была. Мы обязаны это сделать для себя, наших друзей и наших семей, чтобы… — Я ничего не должна ни тебе, ни кому бы то ни было еще. — Слова вырвались наружу прежде, чем она смогла сдержать свой пыл. — Я должна только себе — всегда быть лучшей версией себя, на каждом этапе своей жизни. Я обязана себе быть счастливой. Рон поднял на нее глаза. — Я не всегда счастлива, Рон. Мне неспокойно, и я еще не поняла, чего именно хочу или что ищу. Но я хочу это сделать, — ей было трудно произнести это признание вслух, но еще труднее признаться в этом самой себе. Ее переполняли эмоции, становившиеся с каждой секундой все более необузданными. Слезы катились по щекам, но она не скрывала их. Ни от него, ни от себя. — Я хочу разобраться в этом. Я не хочу соглашаться, и ты тоже не должен. Ты должен хотеть большего. Ты заслуживаешь большего, чем кого-то, кто не хочет того же, что и ты. Рон отвернулся, поджав губы, а Гермиона раскрыла двери к той части своей души, которую никогда не показывала. К секретам, подавленным во время отношений и хранимым в последующие годы. — Я... я хочу, чтобы меня видели. Я хочу близости. Я хочу связи. Я хочу, чтобы меня вывернул наизнанку тот, кто знает меня так же хорошо, как я знаю себя. Я хочу, чтобы кто-то любил меня такой, какая я есть, а это не ты. Я не могу продолжать изгибаться, извиваться и вытягиваться изо всех сил, чтобы сохранить мир и сделать тебя счастливым. Я сорвусь. Снова. Воспоминания выбили его из колеи. — Гермиона. — Я люблю себя. Я знаю себе цену. Может, я найду то, что ищу, а может и нет, но я лучше буду ждать всю оставшуюся жизнь, чем соглашусь на нечто меньшее, чем то, что я заслуживаю. А я заслуживаю, чтобы меня любили по-настоящему… или не любили совсем.

Если это не воспламеняет вашу душу, значит, оно не стоит того, чтобы все сжигать.

С.Черчилль.