Неисправимые

***

– Ромадов, слушай внимательно и пиши: сумма первых трёх членов геометрической пропорции равна двадцати восьми; знаменатель отношения равен четырем целым и одной второй, третий член в полтора раза больше этого знаменателя. Теперь остается найти четвертый член. Вот ты его и найди. Лида у доски. Он берет мел и грустно обводит глазами класс, потом начинает писать формулу. Педагог ходит по классу и нервничает. – И вы решайте! – кричит он, обращаясь к сидящим. – Нечего головами мотать. Но класс безучастен к его словам. Лохматые головы рассеянны. Лохматые головы возбуждены шумом, что врывается в окна бурными всплесками. На улице весна. Размякли мозги у старших от тепла и бодрого жизнерадостного шума, совсем разложились ребята. – Ну же, решай, головушка, – нетерпеливо понукает педагог застывшего Кольку, но тот думает о другом. Ему завидно, что другие сидят за партами, ничего не делают, а он, как каторжник, должен искать четвертый член. Наконец он собирает остатки сообразительности и быстро пишет. – Вот. – Неправильно, – режет халдей. Мальчик пишет снова. – Опять не так. – Брось, Коленька, не пузырься, опять неправильно, – лениво тянет Максим. Тогда Лида, набравшись храбрости, решительно заявляет: – Я не знаю! – Сядь на место. С облегченным вздохом Коля идет к своей парте и, усевшись, забывает о математике. По его мнению, гораздо интереснее слушать, как на парте сзади Илья рассказывает о своих вчерашних похождениях. Он гулял с Дрейком в парке, дарил ему цветы, целовался и теперь возбужденно об этом рассказывает. Его слушают с необычайным вниманием, и, поощрённый, Мазеллов увлекся. – Смотрю, он на меня взглянул и улыбнулся, я тоже. Потом догнал и говорю: «Вам не скучно?» – «Нет, говорит, отстаньте!» А я накручиваю все больше да больше, под ручку подцепил, ну и пошли. – А дальше? – затаив дыхание спрашивает Ярик. Илюха улыбается. – Дальше было дело… – говорит он неопределенно. Все молчат, зачарованные, прислушиваясь к шуму улицы и к обрывкам фраз математика. Колька уже несколько раз украдкой приглаживает волосы и представляет себе, как он знакомится с девушкой. Она непременно будет черноволосая, пухленькая, и носик у нее будет такой… особенный. На Камчатке Ден, наслушавшись своего парня, замечтался и гнусавит в нос романс: Очи чёрные, очи красные, Очи жгучие и прекрасные, – Коломиец, к доске! Как я люблю вас… – Коломиец, к доске! Грозный голос преподавателя ничего хорошего не предвещает, и Дрейк, очнувшись, сразу взвешивает в уме все шансы на двойку. Двойку он и получает, так как задачу решить не может. – Садись на место. Эх ты, очи сизые! – злится педагог. Звонок прерывает его слова. Сегодня математика была последним уроком, и теперь ишцы свободны, а через час первому и второму разряду можно идти гулять. Едва захлопнулась дверь за педагогом, как класс, сорвавшись с места, бросается к окнам. – Я занял! – Я! – Нет, я! Происходит горячая свалка, пока все кое-как не устраиваются на подоконниках. Лежать на окнах стало любимым занятием ишцев. Отсюда они жадно следят за сутолокой весенней улицы. Они переругиваются со сторожем, перекликаются с торговками, и это им кажется забавным. – Эй, борода! Соплю подбери. В носу тает, – гаркает Шеф на всю улицу. Сторож вздрагивает, озирается и, увидев ненавистные рожи ишцев, разражается градом ругательств: – Ах вы, губошлепы проклятые! Ужо я вам задам. – О-го-го! Задай собачке под хвост. – Дядя! Дикая борода! На противоположной стороне стоят девчонки-торговки; они хихикают, одобрительно поглядывая на ребят. Ишцы замечают их. – Девочки, киньте семечка. – Давайте деньги. – А нельзя ли даром? – Даром за амбаром! – орут девчонки хором. Закупка подсолнухов происходит особенно, по-ишски изобретательно. Со второго этажа спускается на веревке шапка, в шапке деньги, взамен которых торговка насыпает стакан семечек, и подъемная машина плывет наверх. В разгар веселья в классе появляется Косталмед. – Это что такое? – кричит он. – А ну, долой с подоконников! Сразу окна очищаются. Костец удовлетворенно покашливает, потом спокойно говорит: – Первый и второй разряды могут идти гулять. Классы сразу пустеют. Остающиеся с тоской и завистью поглядывают через окна на расходящихся кучками шкидцев. Особой группой идут трое – Мазеллов, Лида и Бобёр. Они идут на свидание, доходят до угла и там расходятся в разные стороны. В классе тишина, настроение у оставшихся особенное, какое-то расслабленное, когда ничего не хочется делать. Несколько человек – на окнах, остальные ушли во двор играть в рюхи. Те, что на окнах, сидят и мечтают, сонно поглядывая на улицу. И так до вечера. А вечером собираются все. Приходят возбужденные «любовники», как их прозвали, и наперебой рассказывают о своих удивительных, невероятных приключениях.

***

Уже распустились почки и светлой, нежной зеленью покрылись деревья церковного сада. На улицах бушевала весна. Был май. Вечерами в окна ИШи врывался звон гитары, пение, шарканье множества ног и смех девушек. А когда начались белые ночи, к ишцам пришла любовь. Разжёг Мазеллов, за ним Лида. Потом кто-то сообщил, что видел Бобра с девчонкой. А дальше любовная горячка охватила всех. Едва наступал вечер, как тревога охватывала все четвертое отделение. Старшие скреблись, мылись и чистились, тщательно причесывали волосы и спешили на улицу. Лишение прогулок стало самым страшным наказанием. Наказанные целыми часами жалобно выклянчивали отпуск и, добившись его, уходили со счастливыми лицами. Не останавливались и перед побегами. Улица манила, обещая неиспытанные приключения. Весь Старо-Петергофский, от Фонтанки до Обводного, был усеян фланирующими ишцами и гудел веселым смехом. Они, как охотники, преследовали девчонок и после наперебой хвалились друг перед другом. Даже по ночам, в спальне, не переставали шушукаться и, уснащая рассказ грубоватыми подробностями, поверяли друг другу сокровенные сердечные тайны. Только двоих из всего класса не захватила общая лихорадка. Вадя Козаков и Дрейк были, казалось, по-прежнему безмятежны. Эвелон в это время увлекался поэтическими образами Генриха Гейне и, по обыкновению, проморгал новые настроения, а Ден… Ден грустил. Блондин не проморгал любовных увлечений ребят, он все время следил за ними и с каждым днем становился мрачнее. Дрейк разрешал сложную психологическую задачу. Он вспомнил прошлое, и это прошлое теперь не давало ему покоя, вырастая в огромную трагедию. Ему вспоминается детский распределитель, где он пробыл полгода и откуда так бесцеремонно был выслан вместе с парой брюк в ИШу. В распределителе собралось тогда много малышей, девчонок и мальчишек, и Дрейк – в то время еще не Дрейк, а Денчик – был среди них как Гулливер среди лилипутов. От скуки он лупил мальчишек и дёргал за косы девчонок. Однажды в распределитель привели новенькую. Была она ростом повыше прочей детдомовской мелюзги, блондинка - красавица, с серыми глазами. – Как звать? – спросил Денчик. – Арина. – А фамилия? – Шикина, – ответила девочка, – Арина Шикина. – А вы кто такая? – продолжал допрос Ден, нахально оглядывая девчонку. Новенькая, почувствовав враждебность в денискином поведении, вспыхнула и так же грубо ответила: – А тебе какое дело? Дерзость девчонки задела парня. – А коса у тебя крепкая? – спросил он угрожающе. – Попробуй! Коломиец протянул руку, думая, что девчонка завизжит и бросится жаловаться. Но она не побежала, а молча сжала кулаки, приготовившись защищаться, и эта молчаливая отвага смутила Дена. – Руки марать не стоит, – буркнул он и отошёл. Больше он не трогал ее, и хотя особенной злости не испытывал, но заговаривать с ней не хотел. Арина первая заговорила с ним. Как-то раз Дениса назначили пилить дрова. Он пришел в зал подыскать себе помощника и остановился в нерешительности, не зная, кого выбрать. Ариша, стоявшая в стороне, некоторое время глядела то на Дениса, то на пилу, которую он держал в руках, потом, подойдя к нему, негромко спросила: – Пилить? – Да, пилить, – угрюмо ответил Ден. – Я пойду с тобой, – краснея, сказала Арина. – Я очень люблю пилить. Дрейк, сморщившись, с сомнением оглядел девочку. – Ну, хряем, – сказал он недовольно. Полдня они проработали молча. Арина не отставала от него, и совсем было незаметно, что она устала. Тогда Денчик подобрел. – Ты где научилась пилить? – спросил он. – В колонии, на Помойке. – блондинка рассмеялась и, видя, что парень не понимает, пояснила: – На Мойке. Это мы ее так – помойкой – прозвали… Там только одни девочки были, и мы всегда сами пилили дрова. – Подходяще работаешь, – похвалил Ден. К вечеру они разговорились. Окончив пилку, Дрейк сел на бревно и достал сигарету. А Арина рассказывала о своих проделках на Мойке. И тут Денис сделал открытие: оказывается, девчонки могли рассказать много интересного и даже понимали мальчишек. Тогда, растаяв окончательно, Дрейк распахнул свою душу. Он тоже с гордостью рассказал о нескольких своих подвигах. Арина внимательно слушала и весело смеялась, когда Ден говорил о чем-нибудь смешном. Парень разошелся, совершенно забыв, что перед ним девчонка, и, увлекшись, даже раза два выругался. – Ты совсем как мальчишка, – сказал он ей. – Правда? – воскликнула Ариша, покраснев от удовольствия. – Я похожа на мальчишку?.. Я даже курить могу. Дай-ка. И, выхватив из рук Дениса окурок, она храбро затянулась и выпустила дым. – Здорово! – сказал восхищенный Дрейк. – Фартовая девчонка! – Ах, как я хотела бы быть мальчишкой. Я все время думаю об этом, – сказала печально девушка. – Разве это жизнь? Вырастешь и замуж надо… Потом дети пойдут… Скучно… Арина тяжело вздохнула, а Денис, растерявшись, потер лоб. – Это верно, – сказал он. – Не везет вам, девчонкам. Через неделю они уже были закадычными друзьями. Арина много читала и пересказывала другу прочитанное. Ден, признававший только детективную, «сыщицкую» литературу, был очень удивлен, узнав, что существует много других книг, не менее интересных. Правда, герои в них, судя по рассказам Арины, были вялые и все больше влюблялись и ревновали, но блондин дополнял её рассказы уголовными подробностями. Рассказывает Ариша, как граф страдал от ревности, потому что графиня изменяла ему с бедным поэтом, а Дрейк покачает головой и вставит: – Дурак! – Почему? – По шее надо было ее. – Нельзя. Он любит. – Ну, так тому бы вставил перо куда следует… – А она бы ушла с ним. Граф ревновал же. – Ах, ревновал, – говорит парень, смутно представляя себе это непонятное чувство. – Тогда другое дело… – Ну вот, граф взял и уехал, а они стали жить вместе. – Уехал? – Ден хватается за голову. – И все оставил? – Все. – И мебели не взял? – Он им оставил. Он великодушный был. Денис с досадой крякает. – Балда твой граф. Я бы на его месте все забрал: и кровать бы увез, и стол, и комод, – пусть живут как знают… Иногда они горячо спорили, и тогда дня мало было, чтобы вдоволь наговориться. – Знаешь, – сказала однажды Арина, – приходи к нам в спальню, когда все заснут. Никто не помешает, будем до утра разговаривать… И Денис согласился. Целый час выжидал он в кровати, пока угомонятся ребята и разойдутся воспитательницы, потом прокрался в спальню девчонок. Арина его ждала. – Полезай скорей, – шепнула она, давая место. И, закрывшись до подбородков одеялом, тесно прижавшись друг к другу, они шептались. – Знаешь, кто мой отец? – спрашивала тихонько Арина. – Кто? – Знаменитый изобретатель… Он итальянец… – А ты русская. Как же это? – Это мать у меня русская. Она балерина. В Мариинском театре танцевала, а когда отец убежал в Италию и бросил ее, она отравилась… от несчастной любви… Денис только глазами хлопал, слушая Арину, и не мог разобраться, где вранье, где правда. В свою очередь, он выкладывал девочке всё, что было интересного в его скудных воспоминаниях, а однажды попытался для завлекательности соврать. – Дед у меня тоже этот, как его… – Граф? – Ага. – А как его фамилия? – Дамаскин. - Арина фыркнула. – Дамаскин… Замаскин… Таких фамилий у графов не бывает, – решительно сказала она. Дрейк очень смутился и попробовал выпутаться. – Он был… вроде графа… Служил у графа… кучером… В тот вечер Арина долго смеялась над другом и прозвала его графским кучером. Денис привык к Шикиной, и ему было даже скучно без нее. И неизвестно, во что бы перешла эта дружба, если бы не беда, свалившаяся на Дена. Но, как известно, он здорово набузил, и вот в канцелярии распределителя ему уже готовили сопроводительные бумаги в ИШ. Последнюю ночь друзья не спали. Дрейк, скорчившись, сидел на кровати около подруги. – Я люблю тебя, – шептала Арина. – Давай поцелуемся на прощанье. Она крепко поцеловала парня, потом, оттолкнув его, заплакала. – Брось, – бормотал растроганный Коломиец. – Чёрт с ним, чего там… Чтобы утешить подругу, он тоже поцеловал её. Ариша быстро схватила его руку. – Я к тебе приду, – сказала она. – Поклянись, что и ты будешь приходить. – Клянусь, – пробормотал уничтоженный и растерянный Ден. Утром он уже был в ИШе, вечером пошел с новыми друзьями сшибать окурки, а через неделю огрубел, закалился и забыл клятву. Но однажды дежуривший по кухне Хелин, необычайно взволнованный, ворвался в класс. – Ребята! – заорал он, давясь от смеха. – Ребятки! Дрейка девчонка спрашивает. Невеста. Класс ахнул. – Врёшь! – крикнул Илья, жутко недовольный тем, что какая-то особа претендует на его парня. – Врёшь, – пролепетал сидевший в углу Ден, невольно задрожав от нехорошего предчувствия. – Вру? – завопил толстяк. – Я вру? Ах мать честная! Хряй скорее!.. Денис поднялся и, едва передвигая онемевшие ноги, двинулся к дверям. А за ним с ревом и гиканьем сорвался весь класс. – Ни одна женщина не посмеет увести моего жениха! – ревел Коряков, гогоча. – Печки-лавочки! А ну поглядим-ка, что за невеста! Орущее, свистящее, ревущее кольцо, в котором, как в хороводе, двигался онемевший от ужаса Дрейк ввалилось в прихожую и он увидел Арину. Она стояла, прижавшись к дверям, и испуганно озиралась по сторонам, окружённая пляшущими, поющими, кривляющимися ишцами. Хелин дёргал её за рукав и кричал: – Вон он, вон он, твой Денчик! Арина бросилась к Дрейку как к защитнику и он, взяв ее руку, беспомощно огляделся, ища выхода из адского хоровода. – Дрейк с невестой! Дрейк с невестой! – кричали ребята, танцуя вокруг несчастной парочки. – Через почему такое вас двое? – пел петухом Колька в самое ухо Коломийца. – Дю-у-у! – вдруг грохнул весь хоровод. Арина, взвизгнув, зажала уши. У Дена потемнело в глазах и нагнув голову, он, как бык, ринулся вперед, таща за собой Аришу. – Дю-у-у! – стонало, ревело и плясало вокруг многоликое чудовище. Дрейк пробился к дверям, вытолкнул девчонку на лестницу и выскочил сам. Кто-то напоследок треснул его по шее, кто-то сунул ногой в зад, и он как стрела понёсся вниз. Шикина стояла внизу на площадке. Губы её вздрагивали. Она стыдилась взглянуть на Дена. А он, почёсывая затылок, бессвязно бормотал о том, что ребята пошутили, что это у них такой обычай, а самому было и стыдно и досадно за себя, за Арину, за ребят. Разговор так и не наладился. Арина скоро ушла. Две недели вся школа преследовала Дрейка. Его вышучивали, над ним смеялись, издевались и – больше всего – негодовали. Ишец – и дружит с девчонкой. И смех и позор. Позор на всю школу. Единственным кто не смеялся над бедным Денисом был Илья, его парень, который к слову тоже дружил с девчонкой, кажется Ксюшей. Парни часами напролёт сидели в тёмной подсобке, целовались, курили, говорили по душам и Ден уже жалел, что позволил себе дружить с девчонкой. «Дурак, баба, нюня!» – ругал он себя, с ужасом вспоминая прошлое, но в глубине осталась какая-то жалость к Арине. Многое передумал Дрейк за это время и наконец принял твердое решение, как и подобало настоящему ишцу. Через две недели Арина снова пришла в ИШу. Она осталась на дворе и попросила вызвать Дениса Коломийца. Ден не вышел к ней, но выслал Яйцефонка. – Вам Дениса? – спросил, усмехаясь, Ярик. – Ну, так Денис велел вам убираться к матери на лёгком катере. Шлёт вам привет Нарвский совет, Путиловский завод и сторож у ворот, Богомоловская улица, петух да курица, поп Ермошка и я немножко! Ярик декламировал до тех пор, пока сгорбившаяся спина девочки не скрылась за воротами. Вернувшись в класс, он доложил: – Готово… На лёгком катере. – Молодец Дрейк! – восхищались ребята. – Как отбрил. Денис улыбался, хотя радости от подвига не чувствовал. Честь ИШи была восстановлена, но на душе у блондина остался какой-то мутный и грязный осадок. А вот теперь, через два года, Дрейк снова вспомнил Арину. На его глазах ломались традиции доброго старого времени. То, что тогда было позором, теперь считалось подвигом. Теперь все бредили, все рассказывали о своих подругах, и тот, у кого ее не было, был самый несчастный и презираемый всеми. «За что же я её тогда?» – с горечью думал Денис, и едкая обида на ребят разъедала сердце. Ведь это из-за них он прогнал Арину, а теперь они сами делали то же, и никто не смеялся над ними. Дрейк ходил мрачный и неразговорчивый. Думы об Арине не выходили из головы, и с каждым днем сильнее росло желание увидеть ее, пойти к ней. Однажды он открыл свою тайну Эвелону Вадим выслушал его и, щуря темные подслеповатые глаза, важно сказал: – По-моему, тебе надо сходить к ней и извиниться. – Ты думаешь? – обрадовался Ден. – Я думаю, – сказал Вадик.

***

Наступал вечер. Ишцы торопливо чистились, наряжались, нацепляли на грудь жетоны и один за другим убегали на улицу, каждый к своему заветному уголку. Только Эвелон не торопился. Он доставал из парты томик любимого Гейне, засовывал в карман оставшийся от обеда кусок хлеба и уходил. Ему еще не довелось мучиться, ожидая любимую где-нибудь в условном месте, около аптеки или у ларька табтреста. Вадино сердце дремало и безмятежно отстукивало секунды его жизни. Он любил только Гейне и сквер у Калинкина моста. Скверик был маленький, грязноватый, куцый, обнесенный жидкой железной решеткой, но Вадиму он почему-то нравился. Каждый день парнишка забирался сюда. Здесь, в стороне от шумной улицы, усевшись поудобнее на скамье, он доставал хлебную горбушку, раскрывал томик стихов и углублялся в чтение. Стоило только Вадиным глазам скользнуть по первым строчкам, как все окружающее мгновенно исчезало куда-то и вставал новый, невиданный мир, играющий яркими цветами и красками. Вадик поднимал голову и, глядя на темнеющую за решеткой Фонтанку, вдохновенно декламировал: Воздух свеж, кругом темнеет, И спокойно Рейн бежит, И вечерний отблеск солнца Гор вершины золотит... Он поднимал голову и в экстазе глядел, любовался серенькой Фонтанкой, которая в его глазах была уже не Фонтанка, а тихий широкий Рейн, лениво играющий изумрудными волнами, за которыми чудились очертания гор и… На скале высокой села Дева - чудная краса, В золотой одежде, чешет Золотые волоса... Вадии жадно глядел вдаль, стараясь разглядеть в тумане эту скалу, и искал глазами Лорелею, златокудрую и прекрасную. Искал долго и упорно, затаив дыхание. Но Лорелеи не было. На набережной слышался грохот телег, ругались извозчики. Тогда Эв уныло опускал голову, чувствуя, как тоска заползает в сердце, снова читал и опять загорался, ёрзал, начинал громко выкрикивать фразы, перевёртывая страницы дрожащими от возбуждения пальцами, и снова впивался глазами в серую туманную даль. И вдруг однажды увидел Лорелею. Она шла от Калинкина моста прямо к скверику, где сидел Вадик. Легкий ветерок трепал ее пышные золотистые волосы, и они вспыхивали яркими искорками в свете заходящего солнца. Правда, на Лорелее была обыкновенная короткая юбка и беленькая блузка, но Вадик ничего не видел, кроме золотой короны на голове и по причине плохого зрения не мог даже разглядеть ее лица. Он сидел неподвижный, с засунутым в рот куском хлеба, и с замиранием сердца следил за светловолосой незнакомкой. Она медленно прошла до конца сквера, так же медленно вернулась и села против Вади, положив ногу на ногу. Придушенный вздох вырвался из Вадиной груди. Он бессильно отвалился на спинку скамьи, не переставая таращить глаза на златокудрую девушку. Да, вихрем проносилось в Вадином мозгу, Лорелея! Именно такой он и представлял ее… Эти чудные волосы, эта пышная корона, окружающая прекрасное, царственное лицо… Что лицо прекрасно, Козаков не сомневался, хотя, сощурившись, видел перед собой только мутный блин. Забыв о книге, он сидел, не спуская глаз с незнакомки, и слушал, как сердце колотилось в груди. Несколько раз он с усилием отводил взгляд, пытаясь сосредоточиться на стихах, но напрасно. Через минуту он снова глядел на нее, а мысли неслись бурным потоком, перескакивая одна через другую. – Что делать? – бормотал возбужденный Вадик. – Как поступить? Он не может так уйти. Он должен подойти к ней и сказать… «Что сказать?» – в двадцатый раз с досадой спрашивал он себя. Прошло полчаса, а Эвелон всё сидел, метал огненные взгляды в сторону незнакомки и обдумывал, как лучше заговорить с ней. – Лорелея, – шептал он умилённо, – я иду к тебе, Лорелея… Но Лорелея вдруг встала, отряхнула платье и, неторопливо шагая, вышла из сквера. Сразу померкла радость. Стало скучно и холодно. В сквер ввалилась компания пьяных, распевавших во все горло: На банане я сижу, Чум - чара - чура - ра... Вадик захлопнул книжку, поднялся и уныло заковылял к выходу… На следующий день он был угрюм и рассеян. На уроках сидел задумчивый, вперив глаза вдаль. Слушал невнимательно, что-то бормоча себе под нос, а на русском языке, когда дядя Дима спросил, какое произведение является наилучшим в творчестве Сейфуллиной, Вадим рассеянно сказал: – Лорелея. – Лорелея? – переспросил дядя Дима. Все захохотали. Вадик сконфузился. – Я сказал «Виринея», – поправился он. – Это он Гейне зачитался! – закричали ребята. Но едва кончились уроки, Вадя ожил. Схватив книжку, он первый выскочил из класса. Ребята еще только начинали чиститься, а он уже шагал по Старо-Петергофскому проспекту. Вот и мост. Вадим добежал до сквера, беспокойно оглядывая скамьи, и вдруг радостно задрожал. «Здесь, – чуть не закричал он, увидев огненную шапку. – Она пришла, Лорелея пришла!» Он ринулся к скверу. Бухнувшись на свою скамью, в безмолвном восторге уставился он на Лорелею. Умилялся, восторгался, готов был кричать от радости. Пришла! Она заметила его. Какое чудесное, безмолвное свидание! Но напрасно убеждал он себя подойти к незнакомке. Проклятая робость сковала руки и ноги. Опять битых полчаса просидел Вадик. Уже стемнело, а он все сидел как приклеенный, чуть не плача с досады. И опять так же внезапно Лорелея встала и пошла к выходу. Еще не зная, что будет делать, он вскочил. Вдруг что-то белое выпало из рук незнакомки. Платок! Сердце Эва ёкнуло. Перед глазами вихрем пронеслись прекрасные сцены: пажи, рыцари, дамы, оброненный платок… Парень кинулся к белевшему на дороге комочку, быстро схватил и развернул его. Это была обертка от карамели. На бумажке танцевала рыжая женщина, и внизу было написано: «Баядерка». Поздно ночью, ворочаясь в кровати, Вадя меланхолично шептал: Чтобы значило такое, Что душа моя грустна? Потом достал из кармана брюк бумажку, тщательно разгладил ее и долго рассматривал рыжую баядерку. Ему казалось, что это не конфетная обертка, а портрет самой незнакомки. Осторожно, чтобы не смять, он положил бумажку под подушку и, счастливо улыбаясь, заснул. На другой день Эвелон снова был в сквере. И еще раз был. И еще… Незнакомка всегда словно ожидала его. А он, протосковав на скамье целый вечер, уходил домой, так и не решаясь заговорить с ней. Уроками он совсем перестал интересоваться, писал стихи или мечтал. Даже к Гейне охладел. Ишцы ссорились, расходились, заводили новые любовные интрижки, а странный Костин роман, казалось, еще только начинал разворачиваться.

***

Эвелон вошёл в сквер и сел на свое место против Лорелеи и, раскрыв для приличия книгу, стал довольно смело поглядывать на незнакомку. Он уже привык к ней. Сегодня он твердо решил заговорить с ней и тогда… Но к чему заглядывать в будущее? Вадим захлопнул книжку и решительно поднялся. Он уже шагнул к Лорелее, мысленно подготовляя фразу, которая сразу бы открыла ей его намерения. Он не хулиган и не намерен нанести ей какое-либо оскорбление. Но тут он остановился. Широкоплечий парень в полосатой майке, покачиваясь, подошел к незнакомке… – Ну, цаца! – расслышал Вадя грубый окрик, за которым последовало продолжительное и замысловатое ругательство. Эв похолодел. Он слышал, как тихо вскрикнула Лорелея. Он уже ясно слышал грубую перебранку, глухой голос парня и выкрики незнакомки, причем голос незнакомки оказался не таким серебристым, каким он представлялся Ваде. Вадим ещё не знал, как поступить, и стоял в нерешительности, как вдруг парень, выругавшись, замахнулся на незнакомку. – А-а-а! Убивают! – закричала девушка. – Стой! – заорал Эв, прыгнув к парню и хватая его за руку. – Ни с места! Парень отступил на шаг, стараясь вырваться, но Вадик продолжал его держать и, повышая голос, кричал: – Как ты смеешь! Негодяй! Собралась толпа любопытных. Парень испуганно оглядывался по сторонам и затем, торжествующий, обернулся к Лорелее. – Не бойтесь! – сказал он, но тут же голос его осёкся и в безмолвном ужасе попятился. Он впервые увидел близко Лорелею, о которой так пламенно мечтал долгими бессонными ночами. Но что это за Лорелея! На него глянуло тупое раскрасневшееся лицо, изрытое оспой и окруженное рыжими растрепанными волосами. В довершение всего от этой особы исходил густой запах спирта. Вадик стоял окоченев, не в силах выдавать ни слова, а вокруг беспокойно спрашивали: – Что? Что случилось? – Да вот, – говорил, оправившись, парень, – я с бабой стою тихонько, разговариваю, а он драться лезет… – Неправда, граждане, – наконец выговорил Эв. – Как неправда? – вдруг взвизгнула Лорелея и, прижавшись к парню, закричала, указывая на Эвелона: – Он, хулюган черномазый. Мы разговаривали, а он… – За это морды бьют, – сказал кто-то. – Я заступиться хотел! – выкрикнул Эв. – Я вот покажу тебе, как заступаться! – гаркнул парень, осмелев и наступая на Вадю. – Я тебе дам, понт паршивый! – И правильно будет, – поддакнул опять кто-то. – Учить таких… Козаков беспомощно огляделся и, видя угрожающие лица, направился к выходу. – Вали, вали! – кричали вслед. – Поторапливайся! И Вадя не торопясь, понурившись брел к дому…

***

Несколько дней Денис думал об Арине, и, чем дальше, тем больше он убеждался: Вадик прав. «Надо сходить», – решил он наконец. Совесть пытала и мучила его несколько дней и ночей, слово «извинись» как заевшая пластинка повторялось в его голове и собрав все силы в кулак, он пошёл. Распределитель помещался недалеко от ИШи, на Курляндской улице. Трехэтажное здание окружал небольшой садик. Перед калиткой Дрейк остановился, чувствуя, как замирает сердце. Во дворе несколько девочек в серых казённых платьях играли в лапту. «А может, ее нет здесь? Перевели куда-нибудь?» – подумал Денис не то тревожно, не то радостно и, толкнув калитку, вошёл в сад. – Ай, мальчишка! – вскричала одна из девочек. Они бросили игру и остановились, издалека разглядывая его. – Ты зачем здесь? – крикнула другая, курносая, воинственно размахивая лаптой. Денис перевёл дух и сказал: – Мне надо Арину, Арину Шикину. – Аришу? – разом выкрикнули девчонки и побежали к лестнице, крича: – Ариша, Ариша, выходи! К тебе пижончик. Денис стоял ни жив ни мертв. В эту минуту он уже раскаивался, что пришел, и понял, что затеял безнадежное дело. Оробев, он взглянул было на калитку, но знакомый голос пригвоздил его к месту. – Что вы орёте? Как не стыдно! – услышал он и сразу узнал голос Арины. Девочки примолкли и расступились и Ден увидел её, выросшую и изменившуюся. Шикина подходила к нему и вот она остановилась, оглядела Дрейка с головы до ног, удивленно подняла брови. Не узнала. – Вам что? – строго спросила она. Дрейк растерялся окончательно. Все обращения, которые он придумывал по дороге, словно от толчка выскочили из головы. – Здравствуй, Арина, – пролепетал он. – Не узнаешь? Девочка минуту пристально смотрела на парня, и вдруг яркий румянец залил ее лицо. «Узнала», – радостно подумал Ден. – Арина! – заговорил он вдохновенно. – Арина, а ведь я не забыл своей клятвы… Ты видишь… Арина молчала, только лицо ее странно подёргивалось, будто она готова была расплакаться. Денис запнулся на минуту и сбился… – А ты… ты помнишь клятву? – смутившись, спросил он. Арина минуту помолчала, словно раздумывая, потом, качнув головой, тихо сказала: – Нет, я ничего не помню… – Да ну, – недоверчиво протянул Ден. – А как по ночам болтали, не помнишь? – Нет… – А про папу своего американца-изобретателя тоже не… Внезапно Дрейк замолчал и с испугом поглядел на Арину. Девочка стояла бледная, кусая губы, и с ненавистью смотрела на него. Казалось, сейчас она закричит, затопает, обругает его. – Ариш! – позвал чей-то тонкий голос. – Открой библиотеку… – Сейчас! – крикнула Шикина, и, когда снова повернулась к Денису, лицо ее было уже спокойно. – Слушайте, – сказала она тихо. – Убирайтесь вон отсюда. – Убираться? – спросил Ден. – Отсюда? Улыбка еще блуждала на его физиономии, когда он ошалело повторял: – Значит, совсем?.. Убираться? – Да, совершенно. – Окончательно? Коломиец очутился за калиткой. – А клятва? – дрогнувшим голосом спросил он, подняв глаза на Арину и на секунду что-то хорошее мелькнуло на ее лице, но тотчас же исчезло. – Поздно вспомнил, – сказала она тихо. – Всё кончено. – Совсем? – Навсегда. Денис уныло вздохнул. – Ламца-дрица! – сказал он с грустью, потом плюнул на носок кеды и тихо заковылял прочь.

***

Дрейк медленно шёл, раздумывая о случившемся. У школы его окликнул Илья. – Дениска, – кричал брюнет. – Хочешь конфет? – Давай, – сказал Ден и, не глядя, протянул руку. Илья расстегнул рюкзак и начал в нём копаться, ищя припрятанный для особого случая пакетик с конфетами. Зеленоглазый выбирал конфеты, а сам поглядывал на Дрейка до одури влюблённым взглядом и говорил как его любит, не переставая. Денис слушал любовные воркования Ильи и внезапно новая мысль осенила его. – Хорошо! – сказал он. – Пусть отвергает, мы не заплачем. Он быстро взглянул на Илью и спросил: – Хочешь, каждый день гулять с тобой буду? Мазеллов застыл. – Конечно хочу! – Вот и прекрасно, – сказал Дрейк. – Завтра в семь. – И парни медленно пошли в школу. – Эвелон вешается! – крикнул Яйцефонк, едва они показались в дверях. – Где??? – В уборной. Закрылся, кричит, никого не подпускает… Парни побежал наверх. Оттуда доносился отчаянный шум. Когда они вбежали в класс, там происходила свалка. Ребята вытащили Вадима из уборной. Он брыкался и кричал, чтобы его отпустили, а потом вырвался и полез в окно. Его держали, а он, отбиваясь, исступленно вопил: – Пустите, не могу! – Вадик, ангелок, успокойся. – Не успокоюсь!.. Долго болтались Вадины ноги над Старо-Петергофским проспектом, но все же ребята одолели его и втащили обратно. Вадя притих, лишь изредка хватался за голову и скрипел зубами. Поздно вечером Дрейк и Эвелон сидели в зале. – Плюнь на все, – утешал блондин, – девчонок много, может и парня найдёшь. Я вон себе какого подцепил: на свиданки водит, цветы дарит, конфетами угощает. Денис вынул горсть конфет. Вадик протянул было руку, но тотчас отдёрнул. На карамели плясала рыжая баядерка. – Не ем сладкого, – сказал он, морщась. Потом, поглядев на собеседника, спросил: – А ты был у своей? – Я? – удивился Дрейк, – У кого это? Уж не у той ли, о которой рассказывал? – Ну да, у той… – Вот чудак! – захохотал Коломиец. – Вот чудак! Очень мне надо шляться ко всякой. Не такой я дурак. А немного помолчав, грустно добавил: – Ну их… Женщины, ты знаешь, вообще какие-то… непостоянные…

***

Весна делала свое дело. В стенах ИШи буйствовала беспокойная гостья – любовь. Кто знает, сколько чернил было пролито на листки почтовой бумаги, сколько было высказано горячих и ласковых слов и сколько нежнейших имен сорвалось с грубых, не привыкших к нежности губ. Даже Вова, который был слишком ленив, чтобы искать знакомств, и слишком тяжёл на подъем, чтобы целые вечера щебетать о всякой любовной ерунде, даже он почувствовал волнение и стал как-то особенно умилённо поглядывать на Хеса и в конце концов закрутил с ним роман. – Черт! – смеясь, ругался Лёша, но не сердился на Вову, а даже наоборот, на зависть другим стал его прикармливать. Шеф раздобрел, разбух и засиял, как мыльный шар. Дрейк же, словно мстя старой подруге, гулял с Ильёй и как будто специально, шествуя мимо распределителя, держал его за руку и уловив момент когда Арина оказывалась во дворе, останавливался и целовал Корякова в губы. Теперь все могли хвастать своими пассиями по праву, и все хвастали. А однажды сделали смотр своим «дамам и мужикам сердца». По понедельникам в районном кино «Олимпия» устраивались детские сеансы, в этом же кино в майские дни начальство решило устроить большой районный детский праздник. Так как при кино был сад, решили празднество перенести на воздух. К этому дню готовились долго и наконец известили школы о дне празднования. Празднество обещало быть грандиозным. ИШа не на шутку взволновалась. Влюблённые парочки, разумеется, сговорились о встрече в саду и теперь готовились вовсю. Наконец наступил этот долгожданный день. После уроков ребят одели в праздничную форму, заставили получше вымыться и наконец, построив в пары, повели в сад. ИШа явилась туда в самый разгар сбора гостей и едва-едва удерживалась в строю, но приказ Викниксора гласил: «Не распускать ребят раньше времени», и халдеи выжидали. Праздник начался обычным киносеансом в театре. Показывали кинодраму, потом комическую и видовую, а после сеанса ребята заметили исчезновение из театра пятерых «любовников». Однако очень скоро их нашли в саду. Все они были с подругами и прогуливались, гордо поглядывая на товарищей. Это было похоже на конкурс: чья подруга лучше? В этом соревновании известность получил Ромадов. Кудрявый закрутил себе такую девицу, что ишцы ахали от восхищения: – Вот это я понимаю! – Это да! – Вот так синьорита Маргарита!.. Невысокая брюнетка по-видимому, была очень довольна своим кудрявым кавалером и совершенно не замечала его хитростей. А Коля нарочно водил ее мимо товарищей и без устали рассказывал смешные анекдоты, отчего ротик девочки все время улыбался, а тёмные глаза сверкали весело и мило. Она оказалась на втором месте среди ишских пассий, а первым был Дрейк. Его природная красота сводила с ума, взгляд голубых глаз мгновенно поражал в самое сердце, а тонкая талия и грациозная походка делали его ещё женственнее. Все желали быть с ним, целовать его пухлые губы, но дозволено это было только Илье. «Не нужны мне никакие Арины, у меня есть Илья!» - думал Денис, смотря на Корякова и всё больше влюбляясь в него. Они гуляли по саду, шептались о чём-то своём и блондин тихо смеялся, мило прикрывая рот рукой. – Дениска, пошли посидим, отдохнем, – предложил Коряков. – Пошли, – робко сказал Денис и Мазеллов уволок его под большую красивую яблоню. Сидя под деревом, Дрейк думал о своих чувствах к Илье. Нет, вы не подумайте, Денис любит его, но не знает как отнесётся к ним взрослое общество. Викниксор, наверное будет в ярости, а Эланлюм, удручённо качая головой, прочитает им лекцию о том что быть гомосексуалом плохо. От таких мыслей невольно становилось плохо и блондин тяжело вздохнул, что не скрылось от Ильи, который сразу понял что что-то не так. — Дениска, всё хорошо? - спросил Мазеллов. – Ты какой-то грустный.. — Я.. я просто задумался о нас.. – ответил Денис и Коряков заметно напрягся. – Вдруг воспитатели узнают о наших отношениях? Вдруг нас разлучат? Они смотрели друг другу в глаза и Дрейк почувствовал тёплую, грубую, но одновременно и нежную руку на своей. Пальцы переплелись и на щеках блондина вспыхнул красный как закат румянец. — Илюша.. – только и успел вымолвить Денис, когда Мазеллов накрыл пухлые губы своими. Он любил целовать Коломийца, любил нежно и грубо, любил по-французски и по-итальянски, любил страстно, любил сдержанно, любил до безумия, жил ради него. Языки сплелись в танце, казалось, что бешено бьющиеся сердца вот-вот выпрыгнут, любовь вырывалась наружу, проходя через всё тело, заполняя лёгкие до отказа, горячая кровь бежала по венам, согревая молодые тела, любовь опьяняла и последние капли здравого смысла испарялись словно вода под палящим солнцем. Когда воздух в лёгких закончился, этот страстный, полный любви поцелуй разорвался и Денис повис на плече своего кавалера, опаляя сбитым дыханием загорелую шею, а Илья, обнимая блондина за талию, шептал: — Никто и ничто не сможет нас разлучить.. Я люблю тебя, Дениска. Всегда любил. — И я тебя, Илюша, очень-очень. – вторил ему Денис, чувствуя как в унисон бьются их сердца. Они просидели под яблоней до самого вечера, наслаждаясь друг другом, потом, вернувшись к ребятам, наблюдали, как те кружатся в танце, а потом и сами к ним присоединились.

***

Пример заразителен. Праздник помог почти всем ишцам отыскать себе «дам», результатом чего явилось около двадцати новых влюблённых» Влюблённых было легко распознать. Они были смирны, не бузили, все попадали в первый или второй разряд и все стали необычайно чистоплотны. Обычно так трудно было заставить ребят умываться, – теперь они мылись тщательно и долго. Кроме того, ИШа заблестела проборами. Причёсывались ежеминутно и старательно. Такая же опрятность появилась и в одежде. Исправительная школа влюбилась. Не обошлось и без трагических случаев. Бобра однажды из-за подруги побили, так как у этой подруги уже был поклонник, ревнивый и очень сильный парень, который не замедлил напомнить о себе и свёл знакомство с Бобром на Обводном канале. После этого Бобёр целую неделю не выходил на улицу, одержимый манией преследования. Максим также много вытерпел, так как его девочка любила ходить в кино, а денег у него не было, и приходилось много и долго ее разубеждать и уверять, что кино – это гадость и пошлость. Единственным, что его радовало было то, что он смог добиться перехода своей Нели в ИШу и они, влюблённые голубки, мило ворковали сидя на подоконнике. За любовь пострадал и Лида. Ради своей возлюбленной он снёс на рынок единственное свое сокровище – готовальню, а на вырученные деньги три дня подряд развлекал свою темноглазую румяную подругу из нормального детдома. Весна бежала день за днём быстро и незаметно, и Викниксор, поглядывая на прихорашивающихся ребят, озабоченно поговаривал: – Растут ребята-то. Уже почти женихи. Скоро надо выпускать, а то еще бороду отрастят на казённых хлебах.

***

В любовных грёзах ишцы забыли об опасностях и превратностях судьбы, но однажды смятение и ужас вселились в их размягчённые сердца. Викниксор пришел и сказал: – Пора стричь волосы. Лето наступает, да и космы вы отрастили – смотреть страшно. Грязь разводите! Слова простые, а паники от них – как от пожара или от наводнения. Волосы стричь! – Да как же я покажусь моей Марусе, куцый такой? Увлекшись сердечными делами, ребята забыли о стрижке, хотя и знали, что это было в порядке вещей, как и во всех других детских домах. И вот однажды за ужином было объявлено: завтра придет парикмахер. Однако старшие решили отстоять свои волосы. Созвали негласное собрание и послали делегацию, чтобы просить разрешения четвертому и третьему отделениям носить волосы. Викниксор смягчился, и разрешение было дано, но лишь одному четвертому отделению, и при условии, чтобы ребята всегда держали волосы в порядке и причесывались. На другой день им выдали гребни, которые при детальном обследовании оказались деревянными и немилосердно драли на голове кожу. Однако и деревянные гребни были встречены с радостью. – Наконец-то мы – взрослые. – Даешь прическу! Но скоро злосчастные волосы принесли новое горе. Часто на уроке за трудной задачей ишец по привычке лез пятерней в затылок, и в результате голова превращалась в репейник, а халдей немедленно ставил на вид небрежный уход за прической. Старшие оказались между двух огней. Лишиться волос – лишиться подруги, оставить волосы – нажить кучу замечаний. Но недаром гласит русская пословица, что, мол, голь на выдумки хитра. Коля дал республике изобретение, которое обеспечило идеальный нерассыпающийся пробор. Изобретение это демонстрировалось однажды утром, в умывальне. – Способ необычайно прост и легок, – распространялся Лида, стоя перед толпой внимательно слушавших его ребят. Потом он подошёл к умывальнику и с видом фокусника начал объяснять изобретение наглядно, производя опыт над собственной головой. – Итак. Я смачиваю свои взбитые волосы обыкновенной сырой водой без каких-либо примесей. Он зачерпнул воды из-под крана и облил голову. – Затем гребнем я расчесываю волосы, – продолжал он, проделывая сказанное. – А теперь наступает главное. Пробор готов, но прическу надо закрепить. Для этого мы берем обыкновенное сухое мыло и проводим им по пробору в направлении зачеса, чтобы не сбить прически. Через пять минут мыло засохнет, и ваш пробор никогда не рассыплется. Изобретение каждый испытал на себе, и все остались довольны. Правда, было некоторое неудобство. От мыла волосы слипались, на них образовывалась крепкая кора, и горе тому, кто пробовал почесать зудевший затылок. Рука его не могла проникнуть к нужному месту. Кора мешала. Преимущество же было в том, что раз зачесанная прическа держалась весь день, а кроме того, придавала волосам особый, блестящий вид. ИШа засверкала новыми проборами, и вновь все тревоги были забыты. А под окнами на теплых и пыльных тротуарах снова нежно заворковали парочки голубков. Но изобретению Кольки не дали хода. Кто-то рассказал об этом Викниксору, а тот из предосторожности решил посоветоваться с врачом. Врач и погубил все. – От таких причесок беда. Насекомые разводятся. Вы запретите им это проделывать, а то вся школа обовшивеет. Поговорив со старшими, Викниксор решил не вызывать парикмахера, а решить проблему по другому. С большим трудом он смог раздобыть нормальные расчёски и шампуни. В тот же вечер ИШа засияла чистотой. Расчёски больше не драли кожу, а шампуни настолько хорошо отмывали волосы, что даже почёсывание головы не могло испортить причёску. Парочки снова заполонили улицы, любовь витала в воздухе, заполняя лёгкие и придавая смелость. Исправительная школа проводила весну, солнце уже пригревало по-летнему, и у ребят появились другие интересы. Так как на лето школа осталась на этот раз в городе, надо было искать курорт, и его после недолгих поисков нашли в Екатерингофском парке на берегах небольшого пруда, около старого Екатерининского дворца. Сюда устремились теперь все помыслы ишцев: к воде, к зелени, к футболу, и здесь за беспрерывной беготней постепенно забывались теплые белые весенние ночи, нежные слова и первые мальчишеские поцелуи. На смену любви пришел футбольный мяч, и только Ромадов нет-нет да и вспоминал с грустью о темноглазой девчонке из соседнего детдома, к которой он вернётся только осенью, и даже, пожалуй, не столько о ней, сколько о загубленной своей готовальне, новенькой готовальне с бархатным нутром и ровненько уложенными блестящими циркулями. Только Коля грустно вспоминал весну…