Неисправимые

***

На Старо-Петергофском проспекте в Санкт-Петербурге среди сотен других каменных домов затерялось облупившееся трехэтажное здание, которому после распада СССР суждено было превратиться в исправительную школу. В советское время здесь помещалось коммерческое училище. Потом оно исчезло вместе с учениками и педагогами. Ветер и дождь попеременно лизали каменные стены опустевшего училища, выкрашенные в чахоточный серовато-желтый цвет. Холод проникал в здание и вместе с сыростью и плесенью расползался по притихшим классам, оседая на партах каплями застывшей воды. Так и стоял посеревший дом со слезящимися окнами. Улица с очередями, с торопливо пробегающими людьми в кожанках словно не замечала его пустоты, да и некогда было замечать. Жизнь кипела в других местах: в мэрии, магазинах, правительстве. Но вот однажды тишина здания нарушилась грохотом шагов. Люди в кожанках, с портфелями, пришли, что-то осмотрели, записали и ушли. Потом приехали подводы с дровами. Отогревали здание, чинили трубы, и наконец прибыла первая партия крикливых шкетов-беспризорников, собранных неведомо откуда. Много подростков за время смутных девяностых растеряли своих родителей и сменили семью на улицу, а школу на воровство, готовясь в будущем сделаться ворами и экстремистами. Нужно было немедленно взяться за них, и вот сотни и тысячи пустующих, полуразрушенных домов снова приводили в порядок, для того чтобы дать кров, пищу и учение маленьким бандитам. Подростков собирали всюду. Их брали из «нормальных» детдомов, из детских колоний, из распределительных пунктов, от измученных родителей и из отделений полиции, куда приводили разношерстную беспризорщину прямо с облавы по притонам. Комиссия при губоно сортировала этих «дефективных», или «трудновоспитуемых», как называли тогда испорченных улицей ребят, и оттуда эта пестрая публика распределялась по новым домам. Так появилась особая сеть детских домов-школ, в шеренгу которых стала и вновь испечённая «Исправительная школа для трудновоспитуемых №89» Фактически жизнь ИШДТ и началась с прибытия этой маленькой партии необузданных шкетов. Первые дни новорожденной школы шли в невообразимом беспорядке. Четырнадцати - и тринадцатилетние ребята, собранные с улицы, скоро спаялись и начали бузить, совершенно не замечая воспитателей. Верховодить сразу же стал Ромадов, предпочитавший называть себя Лидой или просто Колей. Он был среднего роста и за всё время пребывания в школе вырос сантиметров на 20. Пришел Николай вместе с парнем, по фамилии Гвинский, из нормального детского дома, где он собирался убить заведующего. Как-то летним вечером Ромадова по приказу завдетдомом не пустили гулять, и он поклялся жестоко отомстить за такое зверство. На другой день Саня – его верный товарищ – достал ему пистолет, и Лида пошёл в кабинет заведующего. Гвинский стоял у дверей и ждал единственного выстрела – другого не могло быть, так как в пистолете был один патрон. Что произошло в кабинете, осталось неизвестным. Выстрела Саня так и не услышал, а видел только, как раскрылась дверь и разъяренный заведующий стремительно протащил за шиворот бледного Колю. Впоследствии Ромадов рассказывал, что, когда он скомандовал «руки вверх», заведующий упал на колени и лишь осечка испортила все дело. За это неудавшееся покушение и за целый ряд других подвигов Колю перевели в ИШу. Вместе с ним был переведен и его верный товарищ Гвин. «Гвин», в противоположность Лиде, был плотным здоровяком, но всегда ходил хмурый. Таким образом, став кентами, они дополняли друг друга. Быть кентами означало жить в долгой и крепкой дружбе. «Кенты» должны были всем делиться между собой, каждый должен был помогать своему другу. Придя в ИШу, грозная парочка сразу поставили дело так, что остальные шесть шкетов боялись дохнуть без их разрешения, а Вова Иванов по прозвищу Каша стал подобострастно прислуживать новым заправилам. Состав педагогов еще не был подобран и воспитанникам жилось вольготно. День начинался часов в одиннадцать утра, когда растрёпанная кухарка вносила в спальню вчерашний обед и чай. Не вставая с кровати, принимались за еду. Коля, потягиваясь на кровати, грозно покрикивал на Володю: – Подай суп! Принеси кашу! Иванов беспрекословно выполнял приказания, бегая по спальне, за что милостиво получал в награду сигарету. Провизии было много, несмотря на то, что в городе, за стенами школы, сидели еще на карточках с «осьмушками». Происходило это оттого, что в детдоме было пятнадцать человек, а пайков получали на сорок. Это позволяло первым обитателям ИШи вести сытную и даже роскошную жизнь. Уроков в первые дни не было, поэтому вставали лениво, часам к двенадцати, потом сразу одевались и уходили из школы на улицу. Часть ребят под руководством Вовы шла «крохоборствовать», собирать окурки, другая часть просто гуляла по окрестным улицам, попутно заглядывая и на рынок, где, между прочим, прихватывала с лотков зазевавшихся торговцев незначительные вещицы, вроде ножей, ложек, книг, пирожков, яблок и т.д. К обеду ИШа в полном составе собиралась в спальне и ждала, когда принесут котлы с супом и кашей. Столовой еще не было, обедали там же, где и спали, удобно устраиваясь на койках. Сытость располагала к покою. Как молодые свинки, перекатывались питомцы по койкам и вели ленивые разговоры. «Трудяги» - сборщики разбирали мерзлые «чинаши», тщательно отдирая бумагу от табака. Потом эта сырая, промёрзлая масса раскладывалась на бумаге и начиналась сушка. Сушили после вечернего чая, когда с наступлением зимних сумерек появлялась уборщица и, громыхая кочергой и заслонками, затапливала печку. Серенький, скучный день проходил тускло, и поэтому поминутно брызгающая красными искрами печка с весёлыми язычками пламени всегда собирала вокруг себя всю школу. Усевшись в кружок, ребята рассказывали друг другу свои похождения, и тут же на краю печки сушился табак – самая дорогая валюта школы. Полумрак, теплота, догорающие в печке поленья будили в ребятах новые мысли. Затихали. Каждый думал о своем. Тогда Коля доставал свою балалайку и затягивал тоскующим голосом любимую песню: По приютам я с детства скитался, Не имея родного угла. Ах зачем я на свет появился, Ах зачем меня мать родила... Песню никто не знал, но из вежливости подтягивали, пока Вова, ухарски тряхнув черной головой, не начинал играть «Яблочко» на «зубарях». «Зубари», или «зубарики», были любимой музыкой в ИШе, и всякий новичок прежде всего старательно и долго изучал это сложное искусство, чтобы иметь право участвовать в общих концертах. Для зубарей важно было иметь слух и хорошие зубы, остальное приходило само собой. Техника этого дела была такая. Играли на верхних зубах, выщёлкивая мотив ногтями четырех пальцев, а иногда и восьми пальцев, когда зубарили сразу двумя руками. Рот при этом то открывался широко, то почти совсем закрывался. От этого получались нужной высоты звуки. Спецы по зубарям доходили до такой виртуозности, что могли без запинки сыграть любой самый сложный мотив. Таким виртуозом был Вова. Уж очень он не любил петь и всецело отдался зубарикам. Он был одновременно и дирижёром, и солистом ишского оркестра зубарей. Обнажив белые крупные зубы, Иванов мечтательно закидывал голову и быстрой дробью начинал выбивать мелодию. Потом подхватывал весь оркестр, и среди наступившей тишины слышался отчаянный треск зубариков. Лица теряли человеческое выражение, принимали тупой и сосредоточенный вид, глаза затуманивались и светились вдохновением, свойственным каждому музыканту. Играли, разумеется, без нот, но с чувством, запуская самые головоломные вариации, и в творческом порыве не замечали, как входил заведующий. Это означало, что пора спать. В первые дни штат ИШи был чудовищно велик. На восемь воспитанников было восемь служащих, хотя среди них не было никого лишнего. Один дворник, кухарка, уборщица, завшколой, помощница зава и три воспитателя. Завшколой – суровая фигура. Грозные брови, пенсне на длинном носу и волосы ежиком. Начало педагогической деятельности Виктора Николаевича уходило далеко в глубь времен. О днях своей молодости он всегда вспоминал и рассказывал с любовью. Воспитанники боялись его, но скоро изучили и слабые стороны. Он любил петь и слушать песни. Часто, запершись во втором этаже в зале, он садился за рояль и начинал распевать на всю школу «Стеньку Разина» или «Дни нашей жизни». Тогда у дверей собиралась кучка слушателей и ехидно прохаживалась на его счет: – Эва, жеребец наш заржал! – Голосина что у дьякона. – Шаляпин непризнанный!.. Завшколой переехал в интернат с первого дня его основания и поселился во втором этаже. От интерната квартиру заведующего отделял один только зал, который в торжественные минуты назывался «Белым залом». Стены Белого зала были увешаны плохими репродукциями с картин и портретами русских писателей, среди которых почетное место занимал портрет Ф. М. Достоевского. В качестве помощницы заведующего работала его жена, белокурая немка Элла Андреевна Люмберг, или просто Эллушка, на первых порах взявшая на себя роль кастелянши, но потом перешедшая на преподавание немецкого языка. Они-то и являлись основателями школы. Воспитателей было немного. Один – студент, преподаватель гимнастики, получивший кличку Батька. Другой – хрупкий естествовед, влюбленный в книжки Кайгородова о цветах, мягкий и простодушный человек, потомок дореволюционных петербургских немцев-аптекарей. Прежде всего «ненормальный» питомник не принял его трудно выговариваемого имени. Герберта Людвиговича сперва переделали в Герб Людовича, потом сократили до Герб Людыча, потом любовно и просто стали звать Верблюдычем и наконец окончательно закрепили за ним имя Верблюд. Однако Верблюда любили за мягкость, хотя и смеялись над некоторыми его странностями. А их у него было много. То подсмотрят ребята, как Верблюдыч перед сном начинает танцевать в кальсонах, напевая фальшивым голосом мазурку, то вдруг он начнет мучить ребят, настойчиво разучивая гамму на разбитом пианино, которое не в добрый час оказалось у него в комнате. Музыка у Верблюдыча была второй страстью после цветов. Однако все же он играть ни на чем не умел и за все свое пребывание в школе не поразил ишцев ни одним новым номером, кроме гаммы. Третий педагог был ни то ни се. Он скоро исчез со ишского горизонта, обидевшись на маленький паек и на слишком тяжелую службу у «дефективных». Впоследствии он был грузчиком на складе какого-то магазина, а потом ушёл работать на стройку сварщиком.