Неисправимые

***

Он вошёл в канцелярию, снял поблёкшую фетровую шляпу, поправил завязанный на шее бантом шарф и отрекомендовался: – Сергей Петрович Айвазовский, внук своего деда – Айвазовского – того самого, что «Девятый вал» написал и вообще… Пришёл просить места. Долгая безработица истрепала нервы, измучила голодом, холодом и тоской безделья… Айвазовский решил обратиться в дефективный детдом. Викниксор просмотрел рекомендацию губоно и, просматривая, мельком оглядел Айвазовского. Был он довольно высокого роста, широк в плечах, а гордое, с поднятым носом, лицо заставляло предполагать твердый и сильный характер. – Хорошо, – сказал Викниксор. – Я приму вас штатным воспитателем; но, кроме того, нам нужен преподаватель рисования… Вы могли бы?.. – Я внук Айвазовского, – с гордостью ответил тот. – А кроме того, я окончил Академию художеств. Я… – Прекрасно, – оборвал завшколой. – Вы зачислены в штат. Завтра вы дежурите с двух часов дня. Надеюсь, вы сумеете подойти к воспитанникам. – О! – воскликнул Айвазовский. – Это я сумею сделать… У меня есть опыт… Я… Похоже было, что он хотел добавить – «внук Айвазовского», но не сказал этого, не успел: в коридоре затрещал звонок, возвещая о конце урока, и канцелярия заполнилась педагогами и воспитателями. Айвазовский помял шляпу, посмотрел на разговорившегося с другими Викниксора, хотел было протянуть руку, потом раздумал и, сказав: «До завтра», вышел из канцелярии, поблёскивая золочёным пенсне на задранном вверх носу. На другой день после уроков в класс четвертого отделения вошёл Викниксор в сопровождении Айвазовского. Воспитанники встали. – Ребята, – проговорил Викниксор, – вот ваш новый воспитатель… Художник. Очень хороший человек… Надеюсь, что сойдётесь с ним… Когда Викниксор вышел из класса, ребята обступили нового воспитателя. Тот, в свою очередь, сжав под мышкой портфель, рассматривал через пенсне своих новых питомцев. В классе он почему-то сразу возбудил смешливое настроение. – Как имя твое, о пришелец, новый воин из стана халдеев? – притворно торжественным тоном вопросил Стинт. – Меня зовут Сергей Петрович, – ответил воспитатель. – А фамилия моя Айвазовский. – Айвазовский! – раздались возгласы. – Не художник ли? – Да, художник, – вскинув голову, ответил халдей. – Я внук своего деда Айвазовского, который написал «Девятый вал» и другие картины. – Здорово! – воскликнул Дрейк. Ребята еще плотнее обступили нового воспитателя. Тот уселся за пустую парту и положил перед собой портфель. – А вы что делаете? – спросил он. – Чем занимаетесь в свободное время? – Халдеев бьём, – ухмыльнулся Шеф. – Что? – переспросил Айвазовский. – Халдеев бьём, – повторил Шеф. – Бузим, в очко дуемся… – Да-а, – протянул Айвазовский, не понявший сказанного Володей. – А я, – сказал он, – иначе с вами занятия поведу. У меня своя система воспитания. – Какая же у вас система? – спросил кто-то. – Может, расскажете? – попросил Ден. – У меня система следующая: я сам провожу с воспитанниками часы их досуга, читаю им вслух, играю… В толпе ребят кто-то хихикнул. – Интересно, – сказал Денис. – Что ж, вы сегодня и приступите к воспитательной работе? – Да, я думаю. «Внук своего деда» порылся в портфеле и вытащил какую-то книжку. – Я прочту вам сейчас интересную вещь, – сказал он. – Я хорошо читаю, кончил, между прочим, декламационные курсы… – Валите, читайте, – перебил Хесус. Айвазовский положил книгу на стол. – Это что? – спросил Стинт и, взглянув на заглавие, громко расхохотался. – «Крокодил» Корнея Чуковского, – прочел он. – Ловко! Класс задрожал от смеха. Воспитатель недоумевающе оглядел смеющихся и спросил: – Вы чего смеётесь? Это очень интересная книга. – Ладно, читайте! – снова закричал Хес. Айвазовский встал, поставил ногу на скамейку парты и, закинув голову, начал: Жил да был крокодил, Он по Невскому ходил, Папиросы курил, По-турецки говорил... Кр-ро-кодил, Кррро-кодил Крррокодилович... Читал он эти детские юмористические стихи с таким пафосом, так ревел, произнося слово «крокодил», что слушать без смеха было нельзя. Ребята заливались. Айвазовский обиженно захлопнул книгу. – Что смешного? – сказал он задрожавшим от обиды голосом. – Вы глупые мальчишки и не понимаете поэзии. – Вали, читай! – кричали ребята. – Читайте, Сергей Петрович! Похмурившись немного, воспитатель перевернул страницу и продолжал чтение. Каждый раз, как он декламировал: «Кр-ро-кодил, кррро-кодил, Крррокодилович», стекла в классе дрожали от неудержимого, буйного, истерического смеха. Когда он кончил, Макс вскочил на парту и произнес: – Внимание! Традиции и обычаи 89 сквада в частности и всей ИШи в целом требуют, чтобы каждому новому ишцу или халдею давалась кличка. Настоящий новоиспеченный халдей не является исключением и ждет своего боевого крещения. Думаю, что имя Крокодил больше всего подойдёт к нему. – Браво! – закричали ребята, награждая Макса аплодисментами. Потом каждый счёл долгом подойти к Айвазовскому, похлопать его по плечу и сказать: – Поздравляю, Крокодил Крокодилович. Воспитатель сидел, растерянно разглядывая облепившие его лица. Он не знал, что делать, или же просто не сумел проявить свой прекрасный воспитательский опыт. Так началась педагогическая карьера Крокодила Крокодиловича Айвазовского, внука своего деда, великого морского пейзажиста Айвазовского. С первых же дней он потерял у воспитанников авторитет… – Барахло, – сказали ишцы.

***

Первый урок рисования состоялся на другой день в четвертом отделении. Крокодил вошёл в класс и, пройдя к учительскому столу, поставил на него карельской березы ящичек с карандашами и вылитый из гипса усеченный конус. При его входе встало человек пять, остальные решили испытать отношение нового педагога к дисциплине и остались сидеть. Крокодил никому замечания не сделал, а, выложив из ящика груду разнокалиберных карандашных огрызков, сказал: – Возьмите себе по карандашу. Каждый подошёл к столу и выбрал огрызок подлиннее и получше. На столе осталось еще штук двадцать пять карандашей. Стинт, страдавший какой-то чувственной любовью к предметам канцелярского обихода – карандашам, ручкам, бумаге, – подмигнул Дрейку и, вздохнув, шепнул: – Смачно. А? – Д-да, – поддакнул Коломиец, жадно оглядев карандашную груду. – Приготовьте бумагу, – скомандовал преподаватель. – Новое дело, – возмутился Лида. – Что мы, свою бумагу будем портить, что ли? – Факт, – поддержал Хесус. – Тащите из халдейской – там этого добра имеется. – Верно? – спросил Крокодил. – У вас такой порядок? – А то как же иначе. Крокодил пошел в канцелярию. Не успела захлопнуться дверь, как Макс, Денис, а за ними и все остальные ринулись к столу. Через секунду от карандашной груды на столе осталась жалкая кучка в пять–шесть самых плохих, рвущих бумагу карандашей. Возвратившись с бумагой, Крокодил не заметил расхищения. Он роздал бумагу и, поставив на верх классной доски усеченный конус, предложил воспитанникам нарисовать его. Имевшие склонность к изобразительным искусствам принялись рисовать, а остальные, вынув из парт книжки, углубились в чтение. Книги читали самые разнохарактерные. Дрейк мысленно перенёсся в Нью-Йорк и там на Бруклинском мосту вместе с «гениальным сыщиком Нат Пинкертоном» сбрасывал в воду Гудзонова пролива двенадцатого по счету преступника… Стинт переходил от аграрной революции к перманентной и, не соглашаясь с Каутским, по привычке даже в уме пошмыгивал носом… Губанов сочувственно вздыхал, ощущая острую жалость к коварно обманутой любовником бедной Лизе, а Кашин дрался в горячей схватке на стороне отважных мушкетеров, целиком погрузившись в пухлый том романа Дюма… Класс разъехался в разные части света: кто к индейцам в прерии, кто на Северный полюс. Звонка не услышал никто, и к настоящей жизни из мира грез призвал лишь возглас Крокодила: – А где же карандаши? Никто не ответил. – Где же карандаши? – повторил педагог. Опять никто не ответил. Воспитанники разбрелись по классу и не обращали внимания на воспитателя. – Отдайте же карандаши! – уже с ноткой отчаяния в голосе прокричал Крокодил. – Пошёл ты, – пробасил Вова, – не зевай, когда не надо. Ребята рассмеялись. – Не зевай, Крокодил Крокодилович, – сказал Ванька Дипинс и хлопнул воспитателя по плечу. – Ах, так! – закричал Крокодил. – Так я вам замечание запишу в «Летопись». Мне Виктор Николаевич сказал: будут шалить – записывайте. – Ни хрена, – возразил Лёшка. – Всех не перепишете. – Нет, перепишу, – ответил уже дрожавший от негодования Крокодил. – Я вам коллективное замечание напишу… Колл-лективное замечание! – повторил он и, осененный этой мыслью, сорвался с места и, схватив усеченный конус и пустой ящичек, выбежал из класса. «Коллективное замечание» он действительно записал: «Воспитанники четвертого отделения похитили у преподавателя карандаши и отказались их возвратить, несмотря на требования учителя». Викниксор заставил класс возвратить карандашные огрызки и оставил все отделение на два дня без прогулок. Класс озлобился. – Ябеда несчастный! – кричал Макс в набитой до отказа верхней уборной. – Ябеда! Фискал! Крокодил гадов! – Покрыть его!.. – предложил кто-то. – Втёмную! – Отучить фискалить! Решили крыть. Вечером, когда Айвазовский вошёл в класс, ему на голову набросили чье-то пальто, кто-то погасил электричество, затем раздался клич: – Бей! И с каждой парты на голову несчастного халдея полетели тяжеловесные книжные тома. Кто-то загнул по спине Айвазовского поленом. Он закричал жалобно и скрипуче: – Ай! Больно! – Хватит! – крикнул Стинт. Зажгли свет. Крокодил сидел за партой, склонив голову на руки. Со спины у него сползало старое, рваное приютское пальто. Злоба сразу прошла, стало жалко плачущего, избитого халдея. – Хватит, – повторил Стинт, хотя уже никто не думал продолжать избиение. Айвазовский поднял голову. Лицо сорокалетнего мужчины было мокро от слез. Жалость прошла, стало противно. – Тьфу… – плюнул Братишкин. – Как баба какая-то, ревёт. А еще халдей… У нас Иван и тот не заплакал бы. Таких только бить и надо. Айвазовский жалко улыбнулся и сказал: – Ладно, пустяки. Стало еще жалостнее… Стало стыдно за происшедшее… – Вы нас простите, Сергей Петрович, – хмуро сказал Шабанов. – Запишите нам коллективное замечание для формы, а как человек – простите. – Ладно, – повторил Крокодил. – Я вас прощаю и записывать никого не буду. – Вот это человек, – сказал Губанов. – Бьют его, а он прощает. Прямо толстовец какой-то, а не халдей. Айвазовский встал. – Ну, я пойду… Дойдя до дверей и открыв их, он вдруг круто обернулся и, побагровев всем лицом, закричал: – Я вам покажу, дьяволы!.. Я вам… Сгною! – проревел он и выбежал из класса.

***

Поведение Айвазовского возбуждало всеобщую злобу. Случай с «христианским прощением» нашел отклик: Крокодила покрыли и в третьем отделении. Кипчаки избили его основательно и, когда он попытался разыграть и у них умилительную сцену «всеобщего прощения», добавили еще и «на орехи». Били не книгами, а гимнастическими палками и даже кочергой. На оба отделения градом сыпались замечания, все воспитанники этих отделений не выходили из четвертого и пятого разрядов. В ответ на усиление наказаний разгоралась и большая буза… Крокодил не успевал отхаживать синяки. В «Летописи» тех дней попадались записи такого рода: «Шабанов и Тушенцов не давали воспитанникам старшей группы покоя: в продолжение нескольких часов кричали, смеялись, разговаривали, всячески ругали воспитателя, называя его всевозможными эпитетами, особенно Тушенцов, который неоднократно подходил к койке воспитателя, стараясь его ударить, придавить и т.п.». Или: «Губанов в спальне говорил Шабанову, спрашивая у него: «Дай мне сапог, я хочу ударить им в воспитателя» Или: «Кто-то из воспитанников бросил сапогом в воспитателя при общем и единодушном одобрении учеников старшей и третьей группы». Обилие замечаний в «Летописи» заставило задуматься педагогический совет школы, в частности и самого Викниксора. Нужно было найти что-нибудь, что бы отвлекло воспитанников от бузы и помогло им выйти из бесконечного пятого разряда. И Викниксор придумал. Однажды за ужином он заявил: – Ребята… До сих пор у нас были только плохие замечания… Сейчас мы вводим и хорошие замечания… каждый ваш хороший поступок будет записываться в «Летопись». Плюс на минус равняется нулю… Хорошее замечание уничтожает плохое. ИШа радовалась, но недолго. Вскоре оказалось, что хороший поступок – определение неясное. В тот же день Семенюк, полгода не бравший в руки учебника географии, вызубрил наизусть восемнадцать страниц «Европейской России». Хорошего замечания он не получил, так как оказалось, что учить уроки – вещь хорошая, но не выдающаяся, учиться и без замечаний надо… Все упали духом, а Вова, не имея сил простить себе сделанной глупости, со злобы избил Крокодила. Тогда Викниксор нашел выход. – Поступком, который заслуживает хорошего замечания, – сказал он, – будет считаться всякая добровольная работа по самообслуживанию – мытье и подметание полов, колка дров и прочее. ИШа взялась за швабры, пилы и мокрые тряпки, принялась «заколачивать» хорошие замечания. Воспитатели записывали замечания часто без проверки. Это навело хитроумного и изобретательного Дрейка на идею. Однажды он подошёл к Крокодилу и сказал: – Запишите мне замечание – я уборную вымыл. Айвазовский тотчас же сходил в канцелярию и записал: «Коломиец добровольно вымыл уборную». Денису это понравилось. Через полчаса он опять подошёл к Крокодилу. – Запишите – я верхний зал подмёл. Крокодил недоверчиво посмотрел на воспитанника, но все-таки пошел записывать. Дрейк, обремененный десятком плохих замечаний, обнаглел. – Я и нижний зал подмёл! – крикнул он вслед уходящему Айвазовскому. – Запишите отдельно. Монополизировать изобретение блондину не удалось. Скоро вся ИШа насела на Крокодила. В день он записывал до пятидесяти штук хороших замечаний. ИШа выбралась из пятого разряда и уже подумывала пробираться к первому, когда Викниксор, заметив злоупотребления с Крокодилом, запретил последнему записывать кому-либо «плюсные» замечания. К этому времени относится и появление «индульгенций». Вечно избиваемый, оплеванный Крокодил дошёл до последней степени падения. Когда его избивали, он просил, умолял, чтобы его не били, извинялся… – Извиняюсь, – говорил он воспитаннику, который из юмористических побуждений наступал ему на ногу. Держал он себя кротко и плохие замечания записывал лишь в крайних случаях. Тогда Максимка придумал следующую вещь. – Мы знаем, – сказал он, – что вам записывать плохие замечания велит Викниксор, – иначе бы вы не стали халдейничатъ, побоялись… – Да, ты прав, я принужден записывать, – согласился Айвазовский. – А поэтому, – заявил Макс, – я предлагаю следующее: за каждое ваше замечание вы будете выдавать нам бумажку, индульгенцию, предъявитель которой может вас в любой момент избить без всякого с вашей стороны противоречия. Не смевший пикнуть в присутствии Вовы Крокодил беспрекословно согласился. Каждый раз, записав замечание, он выдавал записанному им воспитаннику бумажку такого содержания: ИНДУЛЬГЕНЦИЯ Предъявитель сего имеет право избить меня в любой день и час, когда я свободен и не в канцелярии. С. П. Айвазовский Текст и форму индульгенции составил Стинт. Он же первый получил индульгенцию, но избивать Крокодила не стал и бумажку спрятал.

***

Айвазовский вошёл в класс. – К вам дело, – заявил Стинт. – Какое дело? – спросил Крокодил, усаживаясь на свое место. Макс подошёл к нему, вынул из кармана пачку бумажек и, сосчитав их, положил на стол. – Двадцать восемь штук, сэр, – сказал он. – Это что? – прошептал Крокодил, побледнев. – Индульгенции, милый друг, индульгенции, – ответил Максим. – Ну-ка, подставляй спину. Педагог, не сказав ни слова, с тоской посмотрел на Семенюка и нагнул спину. Под дружный хохот класса Шабанов отстегал двадцать восемь ударов. За ним вышел Илья. – У меня меньше, – сказал он, – двадцать шесть штучек только. Он отхлопал свои двадцать шесть ударов. Потом вышел Братишкин. При виде его Крокодил задрожал. – Ну, – пробасил Вова, – нагинайся. Он ударил кулаком по спине несчастного халдея. Крокодил взмолился: – Не так сильно. Больно ведь! Все сгрудились около стола… Владимир замахивался в восьмой раз, когда возглас у дверей заставил ребят обернуться: – Довольно! У стены стоял Викниксор. Он стоял уже больше минуты и с изумлением смотрел на творящееся. – Довольно, – повторил он, – сядьте на места. Потом, взглянув на оправлявшего пальто Крокодила, он сказал: – Вы мне нужны – на минутку… Айвазовский встал и вышел за Викниксором из класса. Больше Исправительная школа его не видала.