Неисправимые

***

Десять часов вечера. Хрипло пробрякали часы. Звенит звонок. Утомлённая длинным, слепым зимним днем с бесконечными уроками и ноской дров, ИШа идет спать. Затихает здание, погружаясь в дремоту. Дежурная воспитательница – немка Эланлюм – очень довольна. Сегодня воспитанники не бузят. Сегодня они бесшумно укладываются в постели и сразу засыпают. Не слышно диких выкриков, никто не дерётся подушками, все вдруг стали послушными, спокойными и тихими… Такое настроение у воспитанников бывает редко, и Эланлюм чрезвычайно рада, что это случилось как раз в ее дежурство. Её помощник – воспитатель, полный, белокурый, женоподобный мужчина, по прозвищу Шершавый, – уже спит. Шершавый – скверный воспитатель из породы «мягкотелых». Он благодушен, не быстр в движениях и близорук, – это позволяет ишцам в его присутствии бузить до бесчувствия. Сегодня Шершавый утомлён. Он не только воспитатель, но и фельдшер, лекпом, лекарский помощник. Сегодня был медицинский осмотр, и Шершавый очень устал, перещупав и перестукав полсотни воспитанников. Шершавый спит, но Эланлюм не сердится на него. Ей кажется, что она и без помощника уложила всех спать. Эланлюм смотрит на часы – четверть одиннадцатого. Она решает еще раз обойти здание, заходит в четвертый класс и застревает в дверях. Весь класс сидит на партах. Вид у ребят заговорщицкий. При входе немки все вскакивают и замирают, потом к ней подходит Шабанов и с не свойственной ему робостью говорит: – Элла Андреевна, сегодня мы справляем юбилей – выход двадцать пятого номера «Зеркала». Элла Андреевна, мы бы хотели отпраздновать это важное для нас событие устройством маленького банкета и поэтому всем классом просим вас разрешить нам остаться здесь до двенадцати часов. Мы обещаем вам вести себя тихо. Можно? Глаза всего класса впились в воспитательницу. Немка растрогана. – Хорошо, сидите, но чтобы было тихо. Она уходит. В классе начинаются приготовления. Выдвинут на середину круглый стол, уставленный скромными яствами, средства на которые собирались всем классом в течение двух недель. Яйцефонк ставит на стол чайник с кипятком и, расставив кружки, развязным голосом говорит: – Прошу к столу. Ребята чинно рассаживаются за столом. Дрейк пробует сказать речь: – Товарищи, итак, вышел двадцать пятый номер нашего «Зеркала»… Он хочет продолжать, но не находит слов. Да и без слов все ясно. Он достает из парты комплект «Зеркала» и раскладывает его по партам. Двадцать пять номеров пестрой лентой раскинулись на черном крашеном дереве, двадцать пять номеров – двадцать пять недель усиленного труда, – это лучше всяких слов говорит об успехе редакции. Класс с уважением смотрит на газету, класс разглядывает старые номера, как какую-нибудь музейную реликвию. Только Братишкин не интересуется «Зеркалом»; забравшись в угол, он расправляется с колбасой, параллельно залипая в телефон. Он тоже взволнован, но не газетой, а едой и количеством подписчиков на Твиче. Потом ребята вновь усаживаются за стол, пьют чай, хрустят галетами, едят бутерброды с маслом и сыром. В классе жарко. Поставленная на время холодов чугунка топится с утра дровами, наворованными у дворника. От чая и от жары все размякли и, лениво развалившись, сидят, не зная, о чем говорить. Третьеклассник Бобёр, случайно затесавшийся на банкет, начинает тихо мурлыкать «Яблочко»: Эх, яблочко на подокойничке, В Петрограде появился покойнички. Но «Яблочко» – не очень подходящая к случаю песня. Ребятам хочется спеть что-нибудь более торжественное, величавое, и вот Денис затягивает школьный гимн: Мы из разных школ пришли, Чтобы здесь учиться, Братья, дружною семьёй, Будем же труди-и-ться. Ребята подхватывают: Бросим прежнее житьё, Позабудем что прошло. Смело к но-о-о-вой жизни! Смело к но-о-о-вой жизни! Один Вова не поет. Он считает, что сидеть в телефоне гораздо приятнее. Улыбаясь широкой улыбкой, он сидит около печки, смеясь с очередного тиктока и отправляет в рот ещё один кусок колбасы. – Ярик, сходи посмотри, который час, – говорит Дрейк. Но в эту минуту дверь отворяется и входит Эланлюм. – Пора спать, ребята. Уже половина первого. Никто не возражает ей. Ишцы вскакивают. Бесшумно расставляются по местам столы, табуретки и стулья, убираются остатки юбилейного ужина, складывается на железный поднос посуда. Коломиец бережно и любовно укладывает в свою парту виновника торжества – комплект «Зеркала» – и вместе с другими на цыпочках идет к выходу. В дверях его останавливает Эланлюм. Кивком головы она показывает на чугунку. Ден возвращается. Наспех поковыряв кочергой и видя, что головешек нет, он закрывает трубу. Выходя из класса, он замечает, что на полу у самой стены прижался крохотный уголек, случайно выскочивший из чугунки. Надо бы подобрать или затоптать его, но возвращаться блондину лень. «Авось ничего не случится. Погаснет скоро», – мысленно решает он и выходит из класса. В спальне тихо. Все спят. Воздух уже достаточно нагрелся и погустел от дыхания, но почему-то теплая густота делает спальню уютней. Пахнет жильем. Слабо мерцает угольная лампочка, свесившаяся с потолка, настолько слабо, что через запушенные инеем окна виден свет уличного фонаря, пробивающийся в комнату и освещающий ее. В спальне тихо. Изредка кто-нибудь из ребят, самый беспокойный, увидев что-то страшное во сне, слабо вскрикнет и заворочается испуганно на кровати. Потом вскинет голову, сядет, увидит, что он не в клетке с тиграми, не на уроке математики и не на краю пропасти, а в родной ишской спальне, и вновь успокоится. И в комнате опять тихо.

***

Денис проснулся, перевернулся на другой бок, зевнул и огляделся. Было еще темно. Все спали, так же бледно светила лампочка, но фонарь за окном уже не горел. «Часа три – четыре», – подумал голубоглазый и собирался уже опять уткнуться в подушку, как вдруг его внимание приковало маленькое сизое облачко вокруг лампочки. «Что за черт, кто бы мог курить в спальне», – невольно мелькнуло в голове. Но думать не хотелось, хотелось спать. Он опять укрылся с головой одеялом и притих. Вдруг из соседней комнаты кто-то позвал воспитателя, тот повертелся на кровати и, кряхтя, поднялся. – Кто меня зовет? – прохрипел Шершавый, болезненно морщась и хватаясь за голову. Кричал Газенфус – самый маленький и тощий из всех ишцев и в то же время самый трусливый. – Дым идет откуда-то! Воспитатель, а даже не посмотрит – откуда, – надрывался он. Теперь заинтересовался дымом и Дрейк и тоже набросился на несчастного фельдшера: – Что же вы, дядя Володя, в самом деле? Пойдите узнайте, откуда дым. Но Шершавый расслабленно простонал в ответ: – Коломиец, видишь, я болен. Пойди сам и узнай. Ден разозлился. – Идите вы к черту! Что я вам – холуй бегать? Он решительно повернулся на бок, собираясь в третий раз уснуть, как вдруг дверь с треском распахнулась – и в спальню ворвалось густое облако дыма. Когда оно слегка рассеялось, Денис увидел Викниксора. Тот тяжело дышал и протирал глаза. Потом, оправившись, спокойным голосом громко сказал: – Ребята, вставайте скорее. Однако говорить было не нужно. Половина ишцев уже проснулась и, почуяв неладное, торопливо одевалась. Викниксор, увидев полуодетого Дребу, подозвал его и тихо сказал: – Попробуй пройти к Семёну Ивановичу, к кладовой. Дыму много. Возьми подушку. Блондин молча кивнул и, схватив подушку, двинулся к двери. – Ты куда? – окликнул его одевавшийся Бобёр. И, сразу поняв все, сказал: – Я тоже пойду. – Пойдем, – согласился Денис. Спальня уже гудела, как потревоженный улей. Будили спавших, одевались. Подходя к двери, Коломиец услышал за спиной голос недовольного Вовы. Его тормошили, кричали на ухо о пожаре, а он сердито, истерично смеялся. – Уйдите, задрыги! О-го-го! Не щекочите! Отстаньте! Натягивая на ходу свой нарядный, принесенный «с воли» полушубок, Бобёр нагнал товарища. – Ну, пойдем. – Пойдем. Они переглянулись. Потом блондин решительно дёрнул дверь и вышел, наклоняя голову и закрывая подушкой рот. Сразу почувствовался противный запах гари. Дым обступил их плотной стеной. Держась за руки, они на ощупь вышли в зал. Ден открыл на минуту глаза и сквозь жуткий мрак увидел едва мерцающий глазок лампочки. Обычно светлый зал теперь был темен, как черное покрывало. Ребята миновали зал, свернули в коридор, по временам открывая глаза, чтобы ориентироваться по лампочкам. От дыма, пробивавшегося сквозь подушку, начало першить в горле, глаза слезились. Было страшно идти вперед, не зная, где горит. – А вдруг мы идем на огонь? Но вот за поворотом мелькнул яркий свет, дыму стало меньше. Эконом уже стоял у дверей, встревоженный запахом гари. – Пожар, Семён Иванович! – разом выкрикнули Дрейк и Бобёр, с жадностью глотая свежий воздух. – Пожар! Эконом засуетился. – Так что же вы! Бегите скорей в пожарную команду. Погодите, я открою черную лестницу. Звякнула цепочка. Ключ защёлкал по замку, прыгая в дрожащих руках старика. – Пойдем? – спросил Денис, нерешительно поглядывая на Бобра. – Конечно. Надо же! Если не считать подушки, которую голубоглазый держал в руках, на нем была только чёрная фуболка, лёгкие штаны в клетку и незашнурованные кроссовки. Он минуту потоптался, поглядывая на одежду товарища. Облачённому в полушубок Бобру колебаться было нечего. – Идти или не идти? Денис хотел было отказаться, но потом решил: – Ладно. Пойдем. Быстро сбежали по лестнице, татарин-дворник Мефтахудын открыл ворота, и ребята выскочили на Курляндскую. – Поглядим, где горит! – задыхаясь, крикнул Ден. Вышли на середину улицы и, поглядев в окна, ахнули. Четыре окна нижнего этажа школы, освещенные ярко-красным светом, бросали отсвет на снег. Коломиец завыл: – Наш класс. Сгорело все! «Зеркало» сгорело! И, ни слова больше не сказав, оба шкидца ринулись во мрак. Несмотря на мороз и на более чем легкий костюм, Денис почти не чувствовал холода. Только уши пощипывало. Вокруг царила тишина, на улицах не видно было ни души – было время самой глубокой ночи. Бежали долго по прямому, как стрела, Старо-Петергофскому проспекту. Проскочили мимо ярко освещенной фабрики. Потом устали, запыхались и перешли на быстрый шаг. Обоих мучил вопрос: что-то делается там, в ИШе? Вдруг блондин, не убавляя хода, шепнул Бобру: – Ой, гляди! Кто-то крадется. Оба взглянули на развалины дома и увидели серую тень, спешившую перерезать им дорогу. Бобёр побледнел. – Живые покойники! Полушубок снимут. – Идём скорее, – оборвал Дрейк. Ему-то бояться было нечего. Пожалуй, он ничем не рисковал, так как вряд ли какой бандит решится снять последнюю футболку, и притом дешёвую, которую максимум за 200 рублей продашь. Стиснув зубы и скосив глаза, ишцы прибавили шагу, с намерением проскочить мимо зловещей тени, но маневр не удался. Из-за груды кирпичей с пистолетом в руках появился человек в серой куртке. – Стой! Руки вверх! Ребята остановились и послушно подняли руки. Неизвестный, не опуская пистолета, спросил, подозрительно оглядывая ишцев: – Куда идете? У Бобра прошло чувство страха, и он, почуяв, что это не налетчик, бодро сказал; – В пожарную часть. – Откуда? – Из интерната. Пожар у нас. Серая куртка минуту нерешительно потопталась, потом, спрятав оружие и уже смягчаясь, пробурчала: – Пойдёмте. Я вас провожу. По дороге разговорились – человек с пистолетом оказался агентом. – А я вас, чертенята, за бандитов принял, – засмеялся он. – А мы – вас, – осмелев, признался агенту Дрейк. – Меня?! – Да. Мы думали, что вы – живой покойник. – Ну, этих субчиков в Питере уже не осталось. Всех давно выловили, – сказал полицейский. Тут он обратил внимание на жалкий костюм Дениса, скинул куртку и сказал: – На, накинь, а то простудишься. Пришли в часть. Едва успели подняться на второй этаж и сообщить о пожаре, как ребят уже позвали вниз. Там уже мелькали ослепительно яркие фары, блестели медные пожарные каски, прогревался мотор пожарной машины Пожарные посадили ребят в пожарную машину, и вся часть рванулась вперед, разрывая сгустившуюся ночную тишину звоном, воем пожарной сирены, рёвом мотора и тряской на кочках. Когда подъехали к школе, там уже стояла довольно большая толпа зевак. Почти одновременно приехала еще одна пожарная часть. Дрейк и Бобёр по черной лестнице потопали было наверх, но эконом выгнал их, несмотря на самые горячие протесты. В это время в спальне разыгрывалась трагедия. Много времени прошло, пока удалось разбудить спящих, а когда все наконец проснулись, в комнате уже стоял густой дым. Он пробивался из всех щелей, быстро заполняя помещение. Началась паника. Кто-то из малышей заплакал. Треснуло где-то выдавленное стекло. Ребята вдруг все сразу забегали, громко закричали, заметались. В этот момент распахнулась дверь и в спальню ворвалась Эланлюм. – Дети! Берите подушки. Все ко мне! Как стадо баранов к пастуху, прихлынули к немке воспитанники, ожидая от нее чуда, и даже Вова, нерешительно почесав затылок и спокойно докурив сигарету, приблизился к ней. Эланлюм повысила голос, стараясь перекричать гудевшую массу. – Закройте рты подушками. Все идите за мной. Чтобы не растеряться, держитесь друг за друга. Пожар разрастался. Это было видно по дыму, густому-густому и черному. Эланлюм раскрыла двери настежь и смело вышла навстречу черной завесе. За ней двинулись остальные. Идти было недалеко. Нужно было лишь свернуть направо, сделать три шага по площадке лестницы и открыть дверь в квартиру немки, где имелся выход на другую лестницу. Уже вся школа толпилась на лестничной площадке, нетерпеливо дожидаясь, когда откроют заветную дверь, но передние что-то замешкались. Искали ручку – медную дверную ручку – и не находили. Десятки рук шарили по стенам, хватаясь за карнизы, мешая друг другу, – ручки не было. Искали на ощупь. Открытые глаза все равно мало помогли бы – дым, черный как сажа, слепил глаза, вызывая слезы. Послышались сдавленные выкрики: – Скорей! – Задыхаемся! Кто-то не выдержал, закашлялся и, глотнув дым, издал протяжный вопль. Стало страшно. Братишкин, мрачно стоявший у стенки, наконец не выдержал и, растолкав сгрудившихся на лестнице товарищей, медленно провел рукой по стене, нащупав планку, опять провел и наткнулся на ручку. Брызнул яркий свет из открытой двери, и обессилевшие, задыхающиеся шпингалеты, шатаясь, ввалились в коридор. Эланлюм пересчитала воспитанников. Все были на месте. Она облегченно вздохнула, но тут же опять побледнела. – Ребята! А где воспитатель? Мертвым молчанием ответили ей ишцы. – Где воспитатель? – снова, и уже с тревогой, переспросила немка. Тогда Володя, добродушно улыбнувшись, сказал: – А он там в спальне еще лежит, чудак. Охает, а не встаёт. Потеха! Эланлюм взвизгнула и, схватившись за голову, кинулась в дымный коридор по направлению к спальне. Минут через пять раздался громкий стук в дверь. Когда ишцы поспешили открыть ее, им представилось невиданное зрелище. Немка волокла за руку Шершавого, а тот бессильно полз по полу в одних пижамные штанах и нижней рубахе. Язык у него вылез наружу, в глазах светилось безумие – он задыхался. Общими усилиями обоих втащили в коридор. Шершавый безжизненно упал на пол, а Эланлюм, тяжело дыша, прислонилась к стене. Через минуту она уже оправилась, и снова голос ее загремел под сводами коридора: – Все на лестницу! На улицу не выходите. Все идите в дворницкую к Мефтахудыну. Ребята высыпали во двор, но к дворнику никто но пошел. Забыв о запрете, все выскочили на улицу. Дрожа от холода, ишцы уставились на горящие окна, страх прошел, было даже весело. А у забора стояли Стинт и Дрейк и чуть не плакали, глядя на окна. Вот зазвенело стекло, и пламя столбом вырвалось наружу, согревая мёрзлую штукатурку стены. За углом запыхтела паровая машина, начавшая качать воду, надулись растянутые по снегу рукава. Мимо пробежали топорники, слева от них поднимали лестницу, и проворный пожарный, поблёскивая каской, уже карабкался по ступенькам вверх. Жалобно звякнули последние стекла в горящем этаже; фыркая и шипя, из шлангов рванулась мощная струя пены. – Наш класс горит. Сволочи! – выругался Илья, подходя к Максиму и Денису. Но те словно не слышали и, стуча зубами от холода и возбуждения, твердили одно слово: – «Зеркало»! – «Зеркало»! А Коломиец иногда сокрушенно добавлял: – Моя бумага! Мои краски! – Марш в дворницкую! – вдруг загремел голос Викниксора над их головами. В последний раз с грустью взглянув на горящий класс, ребята юркнули под ворота. Там уже толпились полуодетые, дрожащие от холода ишцы. Дворницкая была маленькая, и ребята расселись кто на подоконниках, кто прямо на полу. С улицы доносился шум работы, и ишцам не сиделось на месте, но у дверей стоял Мефтахудын, которому строго-настрого запретили выпускать учеников за ворота. Мефтахудын – татарин, добродушный инвалид, беспалый, – приехал из Самары, бежал от голода и нашел приют в ИШе. До сих пор ребята его любили, но сегодня возненавидели. – Пусти, Мефтахудын, поглядеть, – горячился Колька. Ласково отпихивая парня, дворник говорил, растягивая слова: – Сиди, поджигала! Чиво глядеть? Нечиво глядеть. Сиди на месте. То и дело то Эланлюм, то Викниксор втискивали в двери новых и новых воспитанников, пойманных на улице, и снова уходили на поиски. Ребята сидели сгрудившись, угнетенные и придавленные. Сидели долго-долго. Уже забрезжил в окнах бледный рассвет, а ишцы сидели и раздумывали. Каждый по-своему строил догадки о причинах пожара: – Жарко чугунку натопили в четвертом отделении, вот пол и загорелся. – Электрическую проводку слишком давно не меняли. – Курил кто-нибудь. Чинарик оставил… Но настоящую причину знал один лишь Денис: маленький красный уголек все время то потухал, то вспыхивал перед глазами. Наступило утро. Уехали пожарные, оставив грязные лужи с пеной и кучи обгорелых досок на снегу. Печально глядели шесть оконных впадин, копотью, дымом и гарью ударяя в нос утренним прохожим. Сгорели два класса, и выгорел пол в спальне. Утром старшие ходили по пепелищу, с грустью поглядывая на обгорелые бревна, на почерневшие рамы и закоптелые стены. Разыскивали свои пожитки, стараясь откопать хоть что-нибудь. Бродили вместе с другими и Дрейк со Стинтом, искали «Зеркало», но, как ни искали, даже следов обнаружить не могли. Они уже собирались уходить, как вдруг блондин нагнулся над кучей всякого горелого хлама, сунул в эту кучу руку и извлёк на свет что-то бесформенное, мокрое и лохматое. Замелькали исписанные печатными буквами знакомые листы. – Ура! Цело! С величайшими предосторожностями, чуть ли не всем классом откапывали любимое детище и наконец извлекли его, но в каком виде предстало перед ними это детище! Обгорели края, пожелтела бумага. Полному уничтожению «Зеркала» помешала пена и, по-видимому, обвалившаяся штукатурка, придавившая ишскую газету, и заживо похоронившая ее в развалинах. Редакция ликовала. Потом Викниксор устроил собрание, опрашивал воспитанников, интересовался их мнением, и все сошлись на одном: – Виновата буржуйка. Тотчас же торжественным актом буржуйки были уничтожены по всей школе, а на вместо них поставили новые батареи.

***

Дня через два третий и четвертый классы возобновили занятия, перебравшись во вновь оборудованные классы наверху. Классы были не хуже прежних, но холодно и неприветливо встретили воспитанников новые стены. И не скоро привыкли к ним ребята. Денис и Максим как-то сразу вдруг утратили любовь к старому «Зеркалу» и смотрели на него, как на калеку, с отвращением. Долго не могли собраться с духом и выпустить двадцать шестой номер газеты, а потом вдруг, посовещавшись, решили: «Поставим крест на старом «Зеркале». Недели через две вышел первый номер роскошного многокрасочного журнала «Зеркало», который ничем не был похож на своего хоть и почтенного, но бесцветного родителя. А исправительная школа, покалеченная пожаром, долго не могла оправиться от нанесенной ей раны, как не может оправиться от разрушений маленькая страна после большой войны.