Неисправимые

***

Вскоре после пожара исправительная школа приняла в свое подданство еще одного гражданина. Этот мрачный человек появился на ишском горизонте ранним зимним утром. Его не привели, как приводили многих: пришёл он сам, постучался в ворота, и дворник Мефтахудын впустил его, узнав, что у этого голубоглазого, рослого паренька с башней на голове на руках имеется путевка комиссии по делам несовершеннолетних. В это время ишцы под руководством самого Викниксора пилили во дворе дрова. Паренек спросил, кто тут будет Виктор Николаевич, подошёл и, смущаясь, протянул Викниксору бумагу. – А-а-а, Губанов?! – усмехнулся Викниксор, мельком заглядывая в путевку. – Я уже слыхал о тебе. Говорят, ты стихи пишешь? Знакомьтесь, ребята, – ваш новый товарищ Алексей Губанов. Между прочим, сочинитель, стихи пишет. Эта рекомендация не произвела на ишцев большого впечатления. Стихи писали в республике чуть ли не все ее граждане, начиная от самого Викниксора, которому, как известно, завидовал и подражал когда-то Михаил Булгаков. Стихами ишцев удивить было трудно. Другое дело, если бы новенький умел глотать шпаги, или играть на контрабасе, или хотя бы биография у него была чем-нибудь замечательная. Но шпаг он глотать явно не умел, а насчет биографии, как скоро убедились ишцы, выудить из новенького что-нибудь было совершенно невозможно. Это была на редкость застенчивая и неразговорчивая личность. Когда у него спрашивали о чем-нибудь, он отвечал «да» или «нет» или просто мычал что-то и мотал головой. – За что тебя пригнали? – спросил у него Вова, когда новенький, переодевшись, мрачный и насупившийся, прохаживался в коридоре. Губанов не ответил, сердито посмотрел на Шефа и покраснел, как маленькая девочка. – За что, я говорю, пригнали в ИШу? – повторил вопрос Семенюк. – Пригнали… значит, было за что, – чуть слышно пробормотал новенький. Кроме всего, он еще и постоянно поправлял причёску, что по меркам ишцев было не по-мужски. Разговорить его было трудно. Да никто и не пытался этим заниматься. Заурядная личность, решили ишцы. Бесцветный какой-то. Даже туповатый. Удивились слегка, когда после обычной проверки знаний новенького определили сразу в четвертое отделение. Но и в классе, на уроках, он тоже ничем особенным себя не проявил: отвечал кое-как, путался; вызванный к доске, часто долго молчал, краснел, а потом, не глядя на преподавателя, говорил: – Не помню… забыл. Только на уроках русского языка он немножко оживлялся. Литературу он знал. По заведённому в школе порядку первые две недели новички, независимо от их поведения, в отпуск не ходили. Но свидания с родными разрешались. Летом эти свидания происходили во дворе, в остальное время года – в Белом зале. В первое воскресенье новенького никто не навестил. Почти весь день он терпеливо простоял на площадке лестницы у большого окна, выходившего во двор. Видно было, что он очень ждет кого-то. Но к нему не пришли. В следующее воскресенье на лестницу он уже не пошел, до вечера сидел в классе и читал взятую из библиотеки книгу – рассказы Леонида Андреева. Вечером, перед ужином, когда уже возвращались отпускники, в класс заглянул дежурный: – Губанов, к тебе! Губанов вскочил, покраснел, уронил книгу и, не сдерживая волнения, выбежал из класса. В полутёмной прихожей, у дверей кухни, стояла печальная заплаканная дамочка в какой-то траурной шляпке и с нею курносенькая девочка, года на 3 старше Алексея. Дежурный, стоявший с ключами у входных дверей, видел, как новенький, оглядываясь и смущаясь, поцеловался с матерью и сестрой и сразу же потащил их в Белый зал. Там он увлек их в самый дальний угол и усадил на скамью. И тут ишцы, к удивлению своему, обнаружили, что новенький умеет не только говорить, но и смеяться. Два или три раза, слушая мать, он громко и отрывисто захохотал. Но, когда мать и сестра ушли, он снова превратился в угрюмого и нелюдимого парня. Вернувшись в класс, он сел за парту и опять углубился в книгу. Минуты через две к его парте подошёл Лида, сидевший в пятом разряде и не ходивший поэтому в отпуск. – Пожрать не найдется, а? – спросил он, с заискивающей улыбкой заглядывая новенькому в лицо. Алёша вынул из парты кусок серого пирога с капустой, отломил половину и протянул Кольке. При этом он ничего не сказал и даже не ответил на улыбку. Это было обидно, и Ромадов, приняв подношение, не почувствовал никакой благодарности.

***

Быть может, новенький так и остался бы незаметной личностью, если бы не одно событие, которое взбудоражило и восстановило против него всю школу. Почти одновременно с Губановым в ИШе появилась еще одна особа. Эта особа не числилась в списке воспитанников, не принадлежала она и к сословию халдеев. Это была дряхлая старуха, мать Викниксора, приехавшая к нему, неизвестно откуда и поселившаяся в его директорской квартире. Старуха эта была почти совсем слепа. Наверно, именно поэтому ишцы, которые каждый в отдельности могли быть и добрыми, и чуткими, и отзывчивыми, а в массе, как это всегда бывает с ребятами, были безжалостны и жестоки, прозвали старуху Совой. Сова была существо безобидное. Она редко появлялась за дверью викниксоровской квартиры. Только два-три раза в день ишцы видели, как, хватаясь свободной рукой за стену и за косяки дверей, пробирается она с какой-нибудь кастрюлькой или сковородкой на кухню или из кухни. Если в это время поблизости не было Викниксора и других халдеев, какой-нибудь шпингалет из первого отделения, перебегая старухе дорогу, кричал почти над самым ее ухом: – Сова ползет!.. Дю! Сова!.. Но старуха была еще, по-видимому, и глуховата. Не обращая внимания на эти дикие выкрики, с кроткой улыбкой на сером морщинистом лице, она продолжала свое нелегкое путешествие. И вот однажды по ИШе пронесся слух, что Сова жарит на кухне какие-то необыкновенные лепешки. Было это в конце недели, когда все домашние запасы у ребят истощались и аппетит становился зверским. Особенно разыгрался аппетит у щуплого Стинта, который не имел родственников в Петербурге и жил на одном казённом пайке и на доброхотных даяниях товарищей. Пока Сова с помощью кухарки Марты священнодействовала у плиты, ишцы толпились у дверей кухни и глотали слюни. – Вот так смак! – раздавались голодные завистливые голоса. – Ну и лепёшечки! – Шик-маре! – Ай да Витя! Вкусно питается… А Максим совсем разошелся. Он забегал на кухню, жадно втягивал ноздрями вкусный запах жареного сдобного теста и, потирая руки, выбегал обратно в коридор. – Братцы! Не могу! Умру! – заливался он. – На маслице! На сливочном! На натуральненьком!.. Потом снова бежал на кухню, становился за спиной Совы на одно колено, воздымал к небу руки и кричал: – Викниксор! Лукулл! Завидую тебе! Умру! Полжизни за лепешку. Ребята смеялись. Стинтик земно кланялся старухе, которая ничего этого не видела, и продолжал паясничать. – Августейшая мать! – кричал он. – Порфироносная вдова! Преклоняюсь… В конце концов Марта выгнала его. Но Шабанов уже взвинтил себя и не мог больше сдерживаться. Когда через десять минут Сова появилась в коридоре с блюдом дымящихся лепёшек в руках, он первый бесшумно подскочил к ней и так же бесшумно двумя пальцами сдёрнул с блюда горячую лепешку. Для ишцев это было сигналом к действию. Следом за Максом к блюду метнулись Дрейк, Мазеллов и Лида, а за ними и другие. На всем пути следования старухи – и в коридоре, и на лестнице, и в Белом зале – длинной цепочкой выстроились серые бесшумные тени. Придерживаясь левой рукой за гладкую алебастровую стену, старуха медленно шла по паркету Белого зала, и с каждым ее шагом груда аппетитных лепёшек на голубом фаянсовом блюде таяла. Когда Сова открывала дверь в квартиру, на голубом блюде не оставалось ничего, кроме жирных пятен. А ишцы уже разбежались по классам. В четвертом отделении стоял несмолкаемый гогот. Запихивая в рот пятую или шестую лепешку и облизывая жирные пальцы, Стинт на потеху товарищам изображал, как Сова входит с пустым блюдом в квартиру и как Викниксор, предвкушая удовольствие плотно позавтракать, плотоядно потирает руки. – Вот, кушай, пожалуйста, Витенька. Вот сколько я тебе, сыночек, напекла, – хохотал Максим, передразнивая старуху. И, вытягивая свою тощую шею, тараща глаза, изображал испуганного, ошеломлённого Викниксора… Ребята, хватаясь за животы, давились от смеха. У всех блестели и глаза, и губы. Но в этом смехе слышались и тревожные нотки. Все понимали, что проделка не пройдет даром, что за преступлением вот-вот наступит и наказание. И тут кто-то заметил новичка, который, насупившись, стоял у дверей и без улыбки смотрел на происходящее. У него одного не блестели губы, он один не притронулся к лепёшкам Совы. А между тем многие видели его у дверей кухни, когда старуха выходила оттуда. – А ты чего зевал? – спросил у него Илья. – Эх ты, раззява! Неужели ни одной лепешки не успел слямзить?! – А ну вас к чёрту, – пробормотал новенький. – Что?! – подскочил к нему Колька. – Это через почему же к чёрту? – А потому, что это – хамство, – краснея, сказал новенький, и губы у него запрыгали. – Скажите – герои какие: на старуху напали!.. В классе наступила тишина. – Вот как? – мрачно сказал Мазеллов, подходя к Губанову. – А ты иди к Вите – накати. Алексей промолчал. – А ну, иди – попробуй! – наступал на новичка Коряков. – Сволочь такая! Легавый! – взвизгнул Лида, замахиваясь на новенького. Тот схватил его за руку и оттолкнул. И хотя оттолкнул он не Максима, а Колю, Стинт дико взвизгнул и вскочил на парту. – Граждане! Внимание! Тихо! – закричал он. – Братцы! Небывалый случай в истории нашей республики! В наших рядах оказалась ангелоподобная личность, монашенка в штанах, пепиньерка из института благородных девиц… – Идиот, – сквозь зубы сказал Алёша. Сказано это было негромко, но Шабанов услышал. Маленький, вечно красный носик его еще больше покраснел. Несколько секунд Максимка молчал, потом соскочил с парты и быстро подошёл к новичку. – Ты что, друг мой, против класса идёшь? Выслужиться хочешь? – Ребята, – повернулся он к товарищам, – ни у кого не осталось лепёшки?.. – У меня есть одна, – сказал запасливый Хелин, извлекая из кармана скомканную и облеплённую табачной трухой лепёшку. – А ну, дай сюда, – сказал Стинт, выхватывая лепешку. – Ешь! – протянул он ее Губанову. Новенький отшатнулся и плотно сжал губы. – Ешь, тебе говорят! – побагровел Шабанов и сунул лепешку новенькому в рот. Лёша оттолкнул его руку. – Уйди лучше, – совсем тихо сказал он и взялся за ручку двери. – Нет, не смоешься! – еще громче завизжал Макс. – Ребята, вали его!.. Несколько человек накинулись на новенького. Кто-то ударил его под колено, он упал. Илья и Вова держали его за руки, а Стинт, пыхтя и отдуваясь, запихивал новенькому в рот грязную, жирную лепешку. Новенький вывернулся и ударил Макса головой в подбородок. – Ах, ты драться?! – заверещал русоволосый. – Вот сволочь какая! – Дерётся, зануда! А? – В тёмную его! – Даешь тёмную!.. Губанова потащили в дальний угол класса. Неизвестно откуда появилось пальто, которое накинули новенькому на голову. Погасло электричество, и в наступившей тишине удары один за другим посыпались на голову непокорного новичка. Никто не заметил, как открылась дверь. Ярко вспыхнуло электричество. В дверях, поблёскивая пенсне, стоял и грозно смотрел на ребят Викниксор. – Что здесь происходит? – раздался его раскатистый, но чересчур спокойный бас. Ребята успели разбежаться, только Лёша сидел на полу, у классной доски, потирая кулаком свой идеально ровный нос, из которого тоненьким ручейком струилась кровь, смешиваясь со слезами и с прилипшими к подбородку остатками злополучной лепёшки. – Я спрашиваю: что здесь происходит? – громче повторил Викниксор. Ребята стояли по своим местам и молчали. Взгляд Викниксора остановился на Алёше. Тот уже поднялся и, отвернувшись в угол, приводил себя в порядок, облизывая губы, глотая слезы и остатки лепешки. Викниксор оглядел его с головы до ног и как будто что-то понял. Губы его искривила брезгливая усмешка. – А ну, иди за мной! – приказал он новенькому. Губанов не расслышал, но повернул голову в сторону зава. – Ты! Ты! Иди за мной, я говорю. – Куда? Викниксор кивком головы показал на дверь и вышел. Не глядя на ребят, Алексей последовал за ним. Ребята минуту подождали, переглянулись и, не сговариваясь, тоже ринулись из класса. Через полуотворённую дверь Белого зала они видели, как Викниксор открыл дверь в свою квартиру, пропустил туда новенького, и тотчас высокая белая дверь шумно захлопнулась за ними. Ребята еще раз переглянулись. – Ну уж теперь накатит – факт! – вздохнул Колька. – Ясно, накатит, – мрачно согласился Хелин, который и без того болезненно переживал утрату последней лепёшки. – А что ж. Накатит – и будет прав, – сказал Денис, который, кажется один во всем классе, не принимал участия в избиении новичка. Но, независимо от того, кто как оценивал моральную стойкость новичка, у всех на душе было муторно и противно. И вдруг произошло нечто совершенно фантастическое. Высокая белая дверь с шумом распахнулась – и глазам ошеломлённых ишцев предстало зрелище, какого они не ожидали и ожидать не могли: Викниксор выволок за шиворот бледного, окровавленного Лёшку и, протащив его через весь огромный зал, грозно зарычал на всю школу: – Эй, кто там! Староста! Дежурный! Позвать сюда дежурного воспитателя! Из учительской уже бежал заспанный и перепуганный Шершавый. – В чем дело, Виктор Николаевич? – В изолятор! – задыхаясь, прохрипел Викниксор, указывая пальцем на новичка. – Немедленно! На трое суток! Шершавый засуетился, побежал за ключами, и через пять минут новенький был водворён в тесную комнатку изолятора – единственное в школе помещение, окно которого было забрано толстой железной решеткой. Ишцы притихли и недоумевали. Но еще большее недоумение произвела на них речь Викниксора, произнесенная им за ужином. – Ребята! – сказал он, появляясь в столовой и делая несколько широких, порывистых шагов по диагонали, что, как известно, свидетельствовало о взволнованном состоянии ишского президента. – Ребята, сегодня в стенах нашей школы произошел мерзкий, возмутительный случай. Скажу вам откровенно: я не хотел поднимать этого дела, пока это касалось лично меня и близкого мне человека. Но после этого произошло другое событие, еще более гнусное. Вы знаете, о чем и о ком я говорю. Один из вас – фамилии его я называть не буду, она вам всем известна – совершил отвратительный поступок. Он обидел старого, немощного человека. Повторяю, я не хотел говорить об этом, хотел промолчать. Но позже я оказался свидетелем поступка еще более омерзительного. Я видел, как вы избивали своего товарища. Я хорошо понимаю, ребята, и даже в какой-то степени разделяю ваше негодование, но… Но надо знать меру. Как бы гнусно ни поступил Губанов, выражать свое возмущение таким диким, варварским способом, устраивать самосуд, прибегать к суду Линча, то есть поступать так, как поступают потомки американских рабовладельцев, – это позорно и недостойно вас, людей русских, и притом почти взрослых… Оседлав своего любимого конька – красноречие, – Викниксор еще долго говорил па эту тему. Он говорил о том, что надо быть справедливым, что за спиной у Губанова – темное прошлое, что он – испорченный улицей парень, ведь в свои четырнадцать лет он успел посидеть и в тюрьмах, и в исправительных колониях. Этот парень долго находился в дурном обществе, среди воров и бандитов, и все это надо учесть, так сказать, при вынесении приговора. А кроме того, может быть, он еще и голоден был, когда совершил свой низкий, недостойный поступок. Одним словом, надо подходить к человеку снисходительно, нельзя бросать в человека камнем, не разобравшись во всех мотивах его преступления, надо воспитывать в себе выдержку и чуткость… Викниксор говорил долго, но ишцы уже не слушали его. Не успели отужинать, как в четвертом отделении собрались старшеклассники. Ребята были явно взволнованы и даже обескуражены. – Ничего себе – монашенка в штанах! – воскликнул Мазеллов, едва переступив порог класса. – Н-да, – многозначительно промычал Дрейк. – Что же это, братцы, такое? – сказал Братишкин. – Не накатил, значит? – Не накатил – факт! – поддакнул Лида. – Ну, положим, это еще не факт, а гипотеза, – важно заявил Стинт. – Хотелось бы знать, с какой стати в этой ситуации Викниксор выгораживает его?! – Ладно, Макс, помолчи, – серьезно сказал Денис. – Кому-кому, а тебе в этой ситуации заткнуться надо бы. Шабанов покраснел, пробормотал что-то язвительное, но все-таки замолчал. Перед сном несколько человек пробрались к изолятору. Через замочную скважину сочился желтоватый свет пятисвечовой угольной лампочки. – Губаношка, ты не спишь? – негромко спросил Коломиец. За дверью заскрипела железная койка, Но ответа не было. – Губанов! Лёшка! – в скважину сказал Илья. – Ты… этого… не сердись. А? Ты, понимаешь, извини нас. Ошибка, понимаешь, вышла. – Ладно… катитесь к чёрту, – раздался из-за двери глухой, мрачный голос. – Не мешайте спать человеку. – Лёш, ты жрать не хочешь? – спросил Хелин. – Не хочу, – отрезал тот же голос. Ребята потоптались и ушли. Но попозже они все-таки собрались между собой и принесли гордому узнику несколько ломтей хлеба и кусок сахару. Так как за дверью на этот раз царило непробудное молчание, они просунули эту скромную передачу в щелку под дверью. Но и после этого железная койка не скрипнула.

***

Викниксор сказал правду: новеньком у не впервой было ночевать в помещениях с решётками на окнах. Этот на вид тихонький, застенчивый и неразговорчивый парень прошёл как говорится, огонь, воду и медные трубы. Лёшка родился за 10 лет до распада СССР в семье, которую нельзя было назвать бедной. В его досье, которое новоиспеченный ишец представил вместе с путёвкой Викниксору, было сказано, что отец его «капитан первого ранга, полковник», а мать - «дочь генерала - майора ФСБ». Впрочем, отца уже много лет не было в живых, и черты его лица, вероятно, давным-давно стёрлись из Лёшкиной памяти, если бы фотография, напечатанная в одном старом журнале. Пожелтевший журнал этот бережно хранили в семье среди немногих вещей, уцелевших от старого времени. На снимке молодой полковник в белоснежном кителе гордо и весело смотрел куда-то в сторону. Под снимком была напечатана заметка, заголовок которой гласил: «Героический подвиг майора 94-ой бригады». В заметке рассказывалось о том, как посланный с секретным донесением в штаб русского командования, капитан 3 ранга А. М. Губанов попал в окружение афганцев, вступил с ними в перестрелку, отбился от неприятеля и, раненый навылет в грудь, доставил всё-таки важный пакет в штаб. За этот подвиг Лёшкин отец и получил повышение до полковника - вместе с орденом «Герой Советского Союза» и именным оружием. Алёша плохо помнил отца, но от близких слыхал, что это был честный, прямой и неподкупный человек. После афганской войны перед ним открывалась блестящая карьера: звания, ордена, богатство. Но от всего этого отец отказался и ушёл из армии. Ему предстояло заниматься тем, чем занимались его отец и дед - торговать дровами и барочным лесом. Но эти занятия его мало устраивали, а другого пути он не видел и не знал. И вот он начал пить. И пил чем дальше, тем больше, пока совсем не спится и не ушёл из семьи. Умер он где-то на чужбине, вдали от жены и детей. Ранее Лёшкино детство было гладким и безмятежным. До десяти лет он не знал ни нужды, ни голода, ни холода. Ухаживали за ним и воспитывали его няньки и гувернантки, обед для него готовила кухарка, даже ботинки свои чистил не он сам, а за него чистила их горничная. Правда, с уходом отца стало потруднее - в поисках заработка матери пришлось давать уроки музыки детям богатых людей. Но на Лёшкиной жизни эти перемены мало сказались. В положенное время он пошёл в начальную школу, потом в среднюю... Рано пристрастился к чтению, к бумаге, ручкам, карандашам и прочим письменным принадлежностям. Уже в шесть лет пробовал он сочинять стишки и рассказы, и, может быть, именно за эту преждевременную учёность брат и сестра прозвали его «Книжным шкафом». Но очень скоро всё это кончилось, пошло насмарку, - и кухарки, и горничные, и стёганые одеяла с пододеяльниками, и мечты стать пионером, и журналы с романами известных писателей, и новогодние ёлки с подарками, и душистые весенние гиацинты на пасхальном столе... Как и у многих его сверстников, Лёшкино детство кончилось рано. Распался Советский Союз, и всё завертелось колесом. В Петербурге начался голод и, спасаясь от него, Лёшкина семья уехала в Ярославль к бывшей Лёшкиной няньке. Оттуда перебрались ещё дальше - в маленький городок на Каме. Мать работала там, заведовала музыкальной школой, Алёша учился. Зимой 1995 года мать поехала в Петербург в служебную командировку. Через месяц её ждали обратно. Однако ни через месяц, ни позже она не вернулась. Лёшка жил с тёткой. Есть было нечего, и тётка выгнала его. Губанов ткнулся туда-сюда и наконец устроился в интернат, в сельскохозяйственную школу, где уже находился его младший брат. В этой забытой начальством школе, где завшивлённые ребята питались одной свекольной ботвой, вовсю процветало воровство. Воровали и у своих, и у начальства, и у жителей окрестных деревень. Лёшка, который считал себя честным человеком и которому противно было даже подумать о том, чтобы взять чужое, долго не принимал участия в этих делах. Но однажды товарищи заставили его украсть буханку хлеба. Это было первым шагом на том тернистом пути, который ему предстояло пройти. Из интерната он очень скоро убежал. Попал в другой интернат, но через месяц бежал и оттуда, прихватив по пути кое-какие не ему принадлежащие вещи. Когда он продавал эти вещи на базаре, его задержали. Опять детский дом и опять побег. На этот раз он должен был бежать из города, так как его уже разыскивали... И вот начались скитания по родной земле. За несколько лет беспризорной жизни он побывал везде где можно. Он встречался и с хорошими и с плохими людьми. Хорошие делали ему добра, пристраивали к какому-нибудь полезному делу, а плохие сбивали его с этого правильного пути. Одну зиму он прожил в городе Ногинске. Его приютили тамошние студенты. Они одели его, обули, устроили учиться в профшколу. Это были тёмные зимние месяцы, но в Лёшкиной памяти они сохранились как самые светлые... Вместе со студентами Лёшка принимал участие в подавлении экстремисткого движения. Он получил винтовку и нёс, как и другие подростки, караульную службу в городе. Казалось, что жизнь его наладилась, что он уже не вернётся к тёмному прошлому. Он радовался и не знал, что впереди его ждут новые бури и новые испытания.

***

Хоть в Ногинске ему было и хорошо, а всё-таки он ни на одну минуту не оставлял мысли о возвращении в Петербург. Он не терял надежды, что мать его жива. Несколько раз он писал ей, запрашивал петербургский адресный стол, ему не отвечали. И вот он решил на свой страх и риск пробираться в Питер. Это путешествие затянулось надолго. Вместо Санкт-Петербурга Лёшка попал на Украину, где связался с ворами и снова пошёл куролесить. Почти год бродяжничал он, вместе с тысячами таких же бездомных ребят, по разорённым гражданской войной местам. Не раз побывал он за это время в отделениях полиции, в СИЗО, в арестных домах угрозыска... Каждый раз направляли его в какой-нибудь детский дом или в колонию, откуда он через день, через неделю, самое большое через месяц сматывал удочки. О возвращении в Питер он теперь уже на мечтал. Ему казалось, что он - конченый человек, он не мог себе представить, как он встретится с матерью и сестрой и как посмотрит им в глаза... Несколько раз он делал над собой усилия, пробовал не воровать, работать. Ходил на вокзалы, предлагал пассажирам помочь - снести вещи. Но вид у него был такой, что пассажиры ругались. Оттолкнув Лёшку, они сами тащили свои корзины и чемоданы до автобуса или такси. Пробовал он и торговать. Когда наладились поставки товаров из зарубежных стран, он купил у знакомого китайца сотню дешёвых самодельных сигарет, вышел на главную улицу и стал кричать: — А вот кому сигарет! Сигарет кому?! Но, пока торговал, больше выкурил сам, чем продал. Вечером подсчитал убытки и больше торговлей не занимался. И снова скитания, снова бездомная жизнь, ночёвки на заброшках, полицейские свистки, жёсткие тюремные нары, запах карболки, детдомовские мальчишки с бритыми головами, шумные базары, опять ночь под открытым небом, опять свистки, опять тюремная камера и тюремная вонь... Наконец ему всё это надоело. Он понял что дальше так жить на может. Однажды вечером он сидел у железнодорожного полотна, ел вишни. И вдруг, неожиданно для самого себя, решил: «Поеду в Питер». Прощаться ему было не с кем, он дождался первого поезда, идущего на север, вскочил с на ходу на подножку, с подножки перебрался на буфер, а оттуда по железной лесенке на крышу. Так - пересаживаясь с поезда на поезд, на буферах, на вагонных рессорах, в угольных ящиках, в нефтяных банках - он ехал в Питер.

***

И вот после трёх с половиной лет отсутствия он снова очутился в родном городе. Он шёл по питерским улицам, и слёзы сами собой текли по его лицу, оставляя белые полосы, на перемазанных углём и мазутом щеках. В квартире, где они жили до распада, поселились чужие люди. Лёшке даже не открыли дверь, когда он позвонил и спросил, не знают ли новые жильцы, жива ли его мать. Выглянув через дверную цепочку, какая-то сердитая старуха захлопнула перед Лёшкиным носом дверь и велела ему немедленно убираться с лестницы, иначе она сию же минуту отправит его в то место, куда полагается отправлять такую шпану, как он. Лёшка выругался и пошёл вниз. Весь день он, голодный, блуждал по городу. Вечером случайно забрёл на какую-то улицу и вспомнил, что здесь жила до распада СССР его тётка. С трудом он разыскал дом и квартиру. Оказалось, что тётка и сейчас проживает здесь. Но и она не хотела пускать Алёшу дальше порога, - в этом маленьком оборванце она не сразу узнала своего племянника. Когда же узнала, первое что спросил у нёе Лёшка, было: —Жива ли мама? И вот оказалось что мать его не только жива, но что она, вместе с Лёшкиными братом и сестрой проживает тут же, у сестры, в маленькой проходной комнатке. На её долю выпало немало передряг. Когда весной 1995 года Лёшкина мать возвращалась из командировки, на поезд, в котором она ехала, напали бандиты. Поезд был разграблен, всех сотрудников бандиты расстреляли, многих пассажиров убили, ранили или увели в плен. Матери удалось спастись. Но когда она приехала в маленький городок на Каме, Алёши уже там не было. Несколько лет его считали погибшим. И вот он вернулся. Казалось, что всем его злоключениям пришёл конец. Он твёрдо решил поставить точку на своём тёмном прошлом. Он стал искать работу. Но в те годы было не так просто её найти. Ещё была большая безработица. А у Лёшки не было никакой квалификации. И всё-таки он не сдавался, не падал духом, хотя жилось ему нелегко: дома редко ели досыта, мать переливалась случайными уроками, младший Лёшкин брат за гроши работал учеником кондитера в частной пекарне. Ненадолго и Алёше удалось устроиться на работу: месяца полтора он выступал в роли «советской лошадки» на лимонадом заводе: развозил на ручной тележке ящики с пивом и лимонадом. Работа была скучная, однообразная, изнурительная, но Лёшка был счастлив. Он ждал, что вот-вот получит первую получу и сможет принести матери первые честно заработанные деньги. Но получки он не дождался. Однажды они отправились с напарником в очередной рейс по городу. Где-то на Горсткиной улице старик напарник оставил Лёшку с тележкой у дверей бара, а сам потащил ящик с пивом на второй этаж. Лёшка замечтался о чём-то, усталые за день руки не выдержали тяжести тележки и выпустили поручень. Огромная грудь ящиков соскользнула с тележки и с грохотом и звоном рухнула на асфальт. Почти все бутылки оказались перебитыми. Понимая, что за такое дело немец, хозяин завода, спустит с него семь шкур, Лёшка малодушно оставил тележку и сбежал. В тот же день он встретился на рынке с одним знакомым парнем, Мишей Силажиком. Когда-то, до распада, они вместе учились в школе и даже несколько месяцев дружили. В то время Силажик был хорошенький, чистенький мальчик из обеспеченной семьи. Теперь это был заправский вор, ловкий ширмач, карманник. Он предложил Губанову работать с ним на пару. Лёшка подумал и послал Силажика к чёрту. Он не знал, что через короткое время ему снова будет суждено встретиться с этим типом. На завод Лёшка не вернулся. Оставив мечты о работе, он поступил в нормальную школу, стал учиться. Но и здесь ему не повезло, - в школе он пробыл очень недолго. Это была частная гимназия, где и сейчас ещё сохранились порядки советского времени. Учились там главным образом буржуазные сынки и дочки. Неизвестно откуда эта публика проехала, что Алёша - бывший вор и бывший колонист. Его стали травить и ему пришлось кулаками отстаивать своё право на учёбу. После одной из таких драк директриса, которая и без того терпеть не могла Лёшку, поставила вопрос об его исключении из школы. В тот же день на мальчика свалилось ещё одно несчастье: его разыскал хозяин лимонадного завода, немец Краузе. Лёшка скрывал от матери, что сбежал с завода. Он говорил ей, будто ушёл оттуда только для того, чтобы поступить в школу. Теперь его ложь была разоблачена. Но мать не только простила, но и выручила сына. Раздобыв где-то с большим трудом деньги, она послала Лёшку на на завод и велела ему рассчитаться с немцем. Мальчику было стыдно брать эти деньги, он понимал что матери потом придётся несколько месяцев из отрабатывать, но другого выхода не было. По пути на завод он забрёл на барахолку и там, в надежде отыграться и вернуть матери долг, ввязался в игру с шулерами-марафетчиками. Через двадцать минут все его деньги - пятьдесят тысяч рублей - очутились в карманах марафетчиков. В отчаянии Лёшке оставалось одно - нырять головой в Фонтанку. Прежде чем решиться на это, он зашёл в маленькое кафе на одной из улиц, чтобы как следует закусить на оставшиеся у него полтары сотни рублей. Здесь, в кафе, он и встретил своего старого дружка Силажика. Встреча оказалась роковой. Уже на следующий день у Лёшки появилась возможность рассчитаться с хозяином за разбитые бутылки. Он вернул деньги матери, стал покуривает дорогие сигареты «Parlament Carat», стал чаще ходить в кино, приоделся, накупил у букинистов целую гору книг, обзавёлся новеньким телефоном... А через месяц он уже стоял в приёмной уголовного розыска и в очередной раз «печатал пальцы». А ещё через две недели, ранним зимним утром, с путёвкой комиссии по делам несовершеннолетних преступников Кировского района, Лёшка шагал в исправительную школу №89. Он шёл туда добровольно, не желая огорчать мать. Но в глубине души был уверен, что не пробудет в этой школе больше двух-трёх недель. Он хорошо знал, что убежит отсюда, как убегал до сих пор из всех подобного рода учреждений. Разговорчивым Алексей никогда не был. Ему надо было очень близко подружиться с человеком, чтобы у него развязался язык. А тут, в ИШе, он и не собирался ни с кем дружить. Он жил какой-то рассеянной жизнью, думая только о том, как и когда он отсюда смоется. Правда, когда он пришел в ИШу, эта школа показалась ему непохожей на все остальные детдома и колонии, где ему привелось до сих пор побывать. Ребята здесь были более начитанные. А главное – здесь по-хорошему встречали новичков, никто их не бил и не преследовал. А Лёшка, наученный горьким опытом, уже приготовился дать достойный отпор всякому, кто к нему полезет. До поры до времени к нему никто не лез. Наоборот, на него как будто перестали даже обращать внимание, пока не произошел этот случай с Совой, который заставил говорить о Губанове всю школу и сделал его на какое-то время самой заметной фигурой во всей ИШе. Лёшка попал в исправительную школу не из института благородных девиц. Он уже давно не краснел при слове «воровство». Если бы речь шла о чем-нибудь другом, если бы ребята задумали взломать кладовку или пошли на какое-нибудь другое, более серьезное дело, может быть, он из чувства товарищества и присоединился бы к ним. Но когда он увидел, что ребята напали на слепую старуху, ему стало противно. Такие вещи и раньше вызывали в нем брезгливое чувство. Ему, например, было противно залезть в чужой карман. Поэтому на карманных воров он всегда смотрел свысока и с пренебрежением, считая, по-видимому, что украсть чемодан или взломать на рынке ларек – поступок более благородный и возвышенный, чем карманная кража. Когда ребята напали на Лёшку и стали его бить, он не очень удивился. Он хорошо знал, что такое приютские нравы, и сам не один раз принимал участие в «тёмных». Он даже не очень сопротивлялся тем, кто его бил, только защищал по мере возможности лицо и другие наиболее ранимые места. Но когда в класс явился Викниксор и, вместо того чтобы заступиться за Алёшу, грозно на него зарычал, голубоглазый почему-то рассвирепел. Тем но менее он покорно проследовал за Викниксором в его кабинет. Викниксор закрыл дверь и повернулся к новенькому, который по-прежнему шмыгал носом и вытирал рукавом окровавленное лицо. Викниксор, как заядлый Шерлок Холмс, решил с места в карьер огорошить воспитанника. – За что тебя били товарищи? – спросил он, впиваясь глазами в Лёшкино лицо. Лёшка не ответил. – Ты что молчишь? Кажется, я тебя спрашиваю: за что тебя били в классе? Викниксор еще пристальнее взглянул новенькому в глаза: – За лепешки, да? – Да, – пробурчал Алексей. Лицо Викниксора налилось кровью. Можно было ожидать, что сейчас он закричит, затопает ногами. Но он не закричал, а спокойно и отчетливо, без всякого выражения, как будто делал диктовку, сказал: – Мерзавец! Выродок! Дегенерат! – Вы что ругаетесь! – вспыхнул Алёша, – Какое вы имеете право?. И тут Викниксор подскочил и заревел на всю школу: – Что-о-о?! Как ты сказал? Какое я имею право?! Скотина! Каналья! – Сам каналья, – успел пролепетать Губанов. Викниксор задохнулся, схватил новичка за шиворот и поволок его к двери. Все остальное произошло уже на глазах ошеломлённых ишцев.

***

Лёшка третьи сутки сидел в изоляторе и не знал, что его судьба взбудоражила и взволновала всю школу. В четвертом отделении с утра до ночи шли бесконечные дебаты. – Все-таки, ребята, это хамство, – кипятился Дрейк. – Парень взял на себя вину, страдает неизвестно за что, а мы… – Что же ты, интересно, предлагаешь? – язвительно усмехнулся Стинт. – Что я предлагаю? Мы должны всем классом пойти к Викниксору и сказать ему, что Губанов не виноват, а виноваты мы. – Ладно! Дураков поищи. Иди сам, если хочешь. – Ну и что? А ты что думаешь? И пойду… – Ну и пожалуйста. Скатертью дорога. – Пойду и скажу, кто был зачинщиком всего этого дела. И кто натравил ребят на Лёшку. – Ах, вот как? Легавить собираешься? – Тихо, робя! – задумчиво начал Вова. – Вот что я вам скажу. Всем классом идти – это глупо, конечно. Если все пойдем – значит, все и огребём по пятому разряду… – Жребий надо бросить, – пропищал Яйцефонк. – Может быть, оракула пригласить? – захихикал Макс. – Нет, робя, – сказал Шеф. – Оракула приглашать не надо. И жребий тоже не надо. Я думаю вот чего… Я думаю – должен пойти один и взять всю вину на себя. – Это кто же именно? – поинтересовался Шабанов. – А именно – ты! – Я? – Да… пойдешь ты! Сказано это было тоном категорического приказа. Макс побледнел. Неизвестно, чем кончилась бы вся эта история, если бы по ИШе не пронесся слух, что Губанов выпущен из изолятора. Через несколько минут он сам появился в классе. Лицо его, разукрашенное синяками и подтёками, было бледнее обычного. Ни с кем не поздоровавшись, он прошел к своей парте, сел и стал собирать свои пожитки. Не спеша он извлёк из ящика и выложил на парту несколько книг и тетрадок, начатую пачку сигарет «Чапман», вязаное, заштопанное во многих местах кашне, коробочку с чертёжными принадлежностями, карандаши, кулёчек с остатками постного сахара – и стал все это связывать обрывком шпагата. Класс молча наблюдал за его манипуляциями. – Ты куда это собрался, Губаношка? – нарушил молчание Хелин. Алексей не ответил, еще больше нахмурился и засопел. – Ты что – в бутылку залез? Разговаривать не желаешь? А? – Брось, Лёшка, не сердись, – сказал Дрейк, подходя к новенькому. Он положил руку Губанову на плечо, но Алёша движением плеча сбросил его руку. – Идите вы все к чёрту, – сказал он сквозь зубы, крепче затягивая узел на своем пакете и засовывая этот пакет в парту. И тут к губановской парте подошёл Стинт. – Знаешь, Лёшка, ты… это самое… ты – молодец, – проговорил он, краснея и шмыгая носом. – Прости нас, пожалуйста. Это я не только от себя, я от всего класса говорю. Правильно, ребята? – Правильно!!! – загорланили ребята, обступая со всех сторон губановскую парту. Скуластое лицо новенького порозовело! Что-то вроде слабой улыбки появилось на его пересохших губах. – Ну, что? Мировая? – спросил Илья, протягивая новичку руку. – Чёрт с вами! Мировая, – тихо сказал Лёшка, усмехаясь и отвечая на рукопожатие. Обступив Губанова, ребята один за другим пожимали ему руку. – Братцы! Братцы! А мы главного-то не сказали! – воскликнул Денис, вскакивая на парту. И, обращаясь с этой трибуны к новенькому, он заявил: – Алексей, спасибо тебе от лица всего класса за то… что ты… ну, ты, одним словом, сам понимаешь. – За что? – удивился Алёша, и по лицу его было видно, что он не понимает. – За то… за то, что ты не накатил на нас, а взял вину на себя. – Какую вину? – Как какую? Ты же ведь сказал Вите, будто лепёшки у Совы ты спиздил? Ладно, не скромничай. Ведь сказал? – Я? – Ну да! А кто же? – И не думал. – Как не думал? – Что я, дурак, что ли? В классе опять наступила тишина. Только Ярик, не сдержавшись, несколько раз приглушенно хихикнул. – Позвольте, как же это? – проговорил Коломиец, потирая вспотевший лоб. – Что за черт?! Ведь мы думали, что тебя за лепёшки Витя в изолятор посадил. – Да. За лепёшки. Но я-то тут при чем? – Как ни при чем? – Так и ни при чем. – Тьфу! – рассердился Ден. – Да объясни ты наконец, зануда, в чем дело! – Очень просто. И объяснять нечего. Он спрашивает: «За что тебя били? За лепёшки?» Я и сказал: «Да, за лепёшки…» Губанов посмотрел на ребят, и ишцы впервые увидели на его скуластом лице веселую, открытую улыбку. – А что? Разве не правда? – ухмыльнулся он. – Разве не за лепёшки вы меня били, черти?.. Дружный хохот всего класса не дал Губанову договорить. Был заключен мир и Алёша был навсегда принят как полноправный член в дружную ишскую семью. Узелок его с книгами, кашне и постным сахаром был в тот же день распакован, и содержимое его легло по своим местам. А через некоторое время Лёшка и вообще перестал думать о побеге. Ребята его полюбили, и он тоже привязался ко многим своим новым товарищам. Когда он немного оттаял а разговорился, он рассказал ребятам свою жизнь. Чаще всего он вспоминал при этом город Ногинск. Он так часто употреблял это слово, что его стали дразнить Ногинском. Дразнили его ещё Монашенкой, Налётчиком, Лепёшкиным... В исправительную школу Лёшка пришел по своей воле: он сам решил покончить со своим темным прошлым, поэтому прозвище Налетчик, которое дали ему ребята вместо не оправдавшей себя клички Лепёшкин, его не устраивало и возмущало. Он сердился и лез с кулаками на тех, кто его так называл. Тогда он сам придумал себе кличку – JesusAVGN... Jesus - с английского Иисус, но Губанов предпочитал называть себя Хесусом и очень бесился когда кто-то называл его по имени и этим «кто-то» был Братишкин. Вова не упускал момента побесить товарища и будто бы невзначай называл его по имени и тогда Хес начинал ругаться и грозиться побить, но это были лишь слова...

***

Как-то, недели за две до поступления в ИШу, Лёшка смотрел в кинотеатре «Родина» на Караванной американский ковбойский боевик. Перед сеансом показывали дивертисмент: выступали фокусники, жонглёры, похожая на рыбу певица в чешуйчатом платье спела два романса, две девушки в матросских штанах сплясали матлот, а под конец выступил куплетист, который исполнял под аккомпанемент маленького аккордеона «частушки на злобу дня». Лёшка прослушал эти частушки, и ему показалось, что он сам может написать нисколько не хуже. Вернувшись домой, он вырвал из тетради листок и, торопясь, чтобы не растерять вдохновение, за десять минут набросал шесть четверостиший, среди которых было и такое: Мы не сеем, мы не пишем, Мы валяем дурака. С колокольни хуем машем, Разгоняем облака. Все это сочинение он озаглавил «Злободневные частушки». Потом подумал, куда послать частушки, и решил послать их в «Петербургский дневник». Несколько дней после этого он ждал ответа, но ответ не последовал. А потом события Лёшкиной жизни завертелись с быстротой американского боевика, и ему уже было не до частушек и не до «Петербургского дневника». Он забыл о них. Скоро он очутился в исправительной школе. И вот однажды после уроков в класс четвертого отделения с шумом ворвался взволнованный и запыхавшийся третьеклассник Курочка. В руках он держал скомканный газетный лист. – Губанов! Это не ты? – закричал он, едва переступив порог. – Что? – побледнел Хесус, с трудом вылезая из-за парты. Сердце его быстро-быстро заколотилось. Ноги и руки похолодели. Курочка поднял над головой, как знамя, газетный лист. – Ты стихи в «Петербургский дневник» посылал? – Да… посылал, – пролепетал Алёша. – Ну, вот. Я так и знал. А ребята спорят, говорят – не может быть. – Покажи, – сказал Лёшка, протягивая руку. Его обступили. Буквы в глазах у него прыгали и не складывались в строчки. – Где? Где? – спрашивали вокруг. – Да вот. Ты внизу смотри, – волновался Курочка. – Вон, где написано «Почтовый ящик»… Лёшка нашел «Почтовый ящик», отдел, в котором редакция отвечала авторам. Где-то на втором или третьем месте в глаза ему бросилась его фамилия, напечатанная крупным шрифтом. Когда в глазах у него перестало рябить, он прочел: «АЛЕКСЕЮ ГУБАНОВУ. Присланные вами «Злободневные частушки» - не частушки, а стишки вашего собственного сочинения. Не пойдёт.» На несколько секунд похолодевшие Лёшины ноги отказались ему служить. Вся кровь прилила к ушам. Ему казалось, что он не сможет посмотреть товарищам в глаза, что сейчас его освистят, ошельмуют, поднимут на смех. Но ничего подобного не случилось. Хес поднял глаза и увидел, что обступившие его ребята смотрят на него с таким выражением, как будто перед ними стоит если не Пушкин, то по крайней мере Блок иди Демьян Бедный. – Вот так Губаношка! – восторженно пропищал Ярик. – Ай да Лёшка! – не без зависти воскликнул Илья. – Может, это не он? – усомнился кто-то. – Это ты? – спросили у Лёшки. – Да… я, – ответил он, опуская глаза – на этот раз уже из одной скромности. Газета переходила из рук в руки. – Дай! Дай! Покажи! Дай посмотретт! – слышалось вокруг. Но скоро Курочка унес газету. И Алексей вдруг почувствовал, что унесли что-то очень ценное, дорогое, унесли частицу его славы, свидетельство его триумфа. Он разыскал дежурного воспитателя Алникпопа и слезно умолил отпустить его на пять минут на улицу. Сашкец, поколебавшись, дал ему увольнительную. На углу Петергофского и проспекта Огородникова Ленька купил у газетчика за восемнадцать рублей свежий номер «Петербургского дневника». Еще на улице, возвращаясь в ИШу, он раз пять развёртывал газету и заглядывал в «Почтовый ящик». И тут, как и в Курочкином экземпляре, черным по белому было напечатано: «Алексею Губанову…» Лёшка стал героем дня. До вечера продолжалось паломничество ребят из младших отделений. То и дело дверь четвертого отделения открывалась и несколько физиономий сразу робко заглядывало в класс. – Алёшенька, покажи газетку, а? – умоляюще канючили малыши. Хесус снисходительно усмехался, доставал из ящика парты газету и давал всем желающим. Ребята читали вслух, перечитывали снова, качали головами, ахали от изумления. И все спрашивали у Лёши: – Это ты? – Да, это я, – скромно отвечал Хес. Даже в спальне, после отбоя, продолжалось обсуждение этого из ряда вон выходящего события. Алексей засыпал пресыщенный славой. Ночью, часа в четыре, он проснулся и сразу вспомнил, что накануне произошло что-то очень важное. Газета, тщательно сложенная, лежала у него под подушкой. Он осторожно достал ее и развернул. В спальне было темно. Тогда он босиком, в одних подштанниках, вышел на лестницу и при бледном свете угольной лампочки еще раз прочел: «АЛЕКСЕЮ ГУБАНОВУ. Присланные вами «Злободневные частушки» - не частушки, а стишки вашего собственного сочинения. Не пойдёт.» Так в исправительной школе появился еще один литератор, и на этот раз литератор с именем. Прошло немного времени, и ему пришлось проявить свои способности уже на ишской арене – на благо школы, которая стала ему родной и близкой.