Неисправимые

***

Как показало время, Викниксор был прав, когда отрекомендовал нового воспитанника даровитым, способным парнишкой. Так как способный Дрейк уже около недели жил в ИШе, то решили, что пора испробовать его даровитость на общественной работе. Особенно большой общественной работы в то время в ИШе не было, но среди немногих общественных должностей была одна особо почетная и важная – дежурство по кухне. Дежурный, назначавшийся из воспитанников, прежде всего обязан был ходить за хлебом и другими продуктами в кладовую, где седенький старичок эконом распоряжался желудками своих питомцев. Дежурный получал продукты на день и относил их на кухню к могущественной кухарке, распределявшей с ловкостью фокусника скудные пайки крупы и селедок таким образом, что выходил не только обед из двух блюд, но еще и на ужин коечто оставалось. Дрейка назначили дежурным, но так как это поле деятельности ему было незнакомо, то к нему приставили помощником и наставником еще одного воспитанника – Гвина.

***

Когда зимние лучи солнца робко запрыгали по стенкам спальни, толстенький и меланхоличный Гвин хмуро поднялся с койки и, натягивая тапки, прохрипел: – Дрейк, вставай. Ты дежурный. Вставать не хотелось: кругом, свернувшись калачиком, распластавшись на спине или уткнувшись носом в подушку, храпели восемь молодых абобусов, и так хотелось закутаться с головой в теплое одеяло и похрапеть еще полчаса вместе с ними. За стеной брякал рояль. Это Верблюдыч, проснувшийся с первым солнечным лучом, разучивал свою гамму. Верблюдыч сидел за роялем, – это означало, что времени восемь часов. Ден лениво зевнул и обратился к Сане: – Курить нет? – Нету. Потом оба кое-как оделись и двинулись в кладовку. Кладовая находилась на чердаке, а площадкой ниже, в однокомнатной квартирке, жил эконом. От лестницы эту квартиру отделял довольно длинный коридор, дверь в который была постоянно замкнута на ключ, и нужно было долго стучаться, чтобы эконом услышал. Дрейк и Гвин остановились перед дверью в коридор. Гвин, лениво потягиваясь, стукнул кулаком по двери, вызывая эконома, и вдруг широко раскрыл заспанные глаза. Дверь открылась от удара. – Ишь ты, тетеря. Забыл закрыть, – покачал головой Саня и, знаком позвав Дениса, пошел в темноту. Добрались ощупью до другой двери, открыли и вошли в прихожую, залитую солнечным светом. В прихожей было так тепло и уютно, что заспанные общественники невольно медлили входить в комнату эконома, наслаждаясь минутами покоя и одиночества. В этот момент и случилось то простое, но памятное дело, в котором Коломиец впервые выказал свои незаурядные способности. Гвин стоял и силился побороть необычайную сонливость, упорно направляя все мысли к одному: надо войти к эконому. В момент, когда, казалось, сила воли поборола в нем лень и когда он хотел уже нажать ручку двери, вдруг послышался голос Дрейка, странно изменившийся до шепота: – Курить хочешь? Хотел ли курить Саня? Еще бы не хотел! Поэтому вся энергия, собранная на то, чтобы открыть дверь, вдруг сразу вырвалась в повороте к Дрейку и в энергичном возгласе: – Хочу! – Ну, так, пожалуйста, кури. Вон табак. Гвинский проследил за взглядом Дрейка и замер, упершись глазами в стол. Там правильными рядами лежали аккуратненькие коричневые четвертушки табаку. По обложке наметанный глаз курильщика определил: высший сорт Б. Пачек сорок – было мысленное заключение практических математиков. Взглянули друг на друга и решили, не сговариваясь: 40 – 2 = 38. Авось не заметят недостачи. Так же молча подошли к столу и, положив по пачке в карман, вышли на цыпочках из комнаты.

***

Сонную тишину спальни нарушил треск двери, и два возбужденных шпаргонца ворвались в комнату. – Ребята, табак! Восемь голов мгновенно вынырнули из-под одеял, восемь пар глаз заблестело масляным блеском, узрев в поднятых руках Гвина и Дрейка аппетитные пачки. Первым оправился Мазеллов. Быстро вскочив с койки и исследовав вблизи милые четвертушки, он жадно спросил: – Где? Дежурные молча мотнули головами по направлению к комнате эконома. Илья сорвался с места и скрылся за дверьми. Спальня притихла в томительном ожидании. – Ура, сволочи! Есть! Коряков влетел победоносно, размахивая двумя пачками табаку. Пример заразителен, и никакие силы уже не могли сдержать оставшихся. Решительно всем захотелось иметь по четвертке табаку, и, уже забыв о предосторожностях, спальня сорвалась и, как на состязаниях, помчалась в заветную комнату… Через пять минут ИШа ликовала. Каждый ощупывал, мял и тискал злосчастные пакетики, так неожиданно свалившиеся к ним. Каша, заядлый курильщик, страдавший больше всех от недостатка курева и собиравший на улице «чиновников», был доволен больше всех. Он сидел в углу и, крепко сжимая коричневую четвертку, безостановочно повторял: – Табачок есть. Табачок есть. Дрейк, забравшись на кровать, глупо улыбался и пел: Шинель английский, Табак японский, Ах, шарабан мой На радостях даже не заметили, что на подоконнике притулилась лишняя пачка, пока Маз не обратил внимания. – Сволочи! Чей табак на подоконнике? У всех есть? – У всех. – Значит, лишняя?.. – Лишняя. – Ого, здорово, даже лишняя! – Тогда лишнюю поделим. А по целой пачке заначим. – Вали! – Дели. Согласны. Лишнюю четвертку растерзали на десять частей. Когда дележку закончили, Илья грозно предупредил: – Табак заначивайте скорее. Не брехать. Приходящим ни слова об этом. Поняли, сволочи? А если кого запорют, сам и отвиливай, других не выдавай. – Ладно. Вались. Знаем… В это утро воспитатель Батька, войдя в спальню, был чрезвычайно обрадован тем обстоятельством, что никого не надо было будить. Все гнездо было на ногах. Батька удовлетворенно улыбнулся и поощрительно сказал: – Здорово, ребята! Как вы хорошо, дружно встали сегодня! Мазеллов, ехидно подмигнув, загоготал: – Ого, дядя Сережа, мы еще раньше можем вставать. – Молодцы, ребята. Молодцы. – Ого, дядя Сережа, еще не такими молодцами будем. Между тем Дрейк и Гвин снова пошли в кладовую. Эконом еще ничего не подозревал. Как всегда ласково улыбаясь, он не спеша развешивал продукты и между делом справлялся о новостях в школе, говорил о хорошей погоде, о наступивших морозах и даже дал обоим ишцам по маленькому куску хлеба с маслом. Дрейк молчал, а Гвин хмуро поддакивал, но оба вздохнули свободно только тогда, когда вышли из кладовой. Остановившись у дверей, многозначительно переглянулись. Потом Ден сокрушенно покачал головой и процедил: – Огребём. – Огребём, – поддакнул Саня.

***

День потянулся по заведённому порядку. Утренний чай сменился уроками, уроки – переменами, все было как всегда, только приходящие удивлялись: сегодня приютские не стреляли у них, по обыкновению, докурить «оставочки», а торжественно и небрежно закуривали свои душистые самокрутки. В четвертую перемену, перед обедом, Денис забеспокоился: пропажа могла скоро открыться, а у него до сих пор под подушкой лежал табак. Подстегивали его и остальные, уже успевшие спрятать свою добычу. Не переводя духа взбежал он по лестнице наверх в спальню, вытащил табак и остановился в недоумении. Куда же спрятать? Закинуть на печку? Нельзя – уборка будет, найдут. В печку – сгорит. В отдушину – провалится. Дрейк выскочил в коридор, пробежал до ванной и влетел туда. Сунулся с радостью под ванну и выругался: кто-то предупредил его – рука нащупала чужую пачку. В панике помчался он в пустой нижний зал, превращенный в сарай и сплошь заваленный партами. С отчаянной решимостью сунул табак под ломаную кафедру и только тогда успокоился. Спускаясь вниз, Коломиец услышал дребезжащую трель звонка, звавшего на обед. Вспомнил, что он дежурный, и сломя голову помчался на кухню. Надо было нарезать десять осьмушек – порций хлеба для интернатских, – ведь это была обязанность дежурного. Ишский обед был своего рода религиозным обрядом, и каждый вновь приходящий питомец должен был твердо заучить обеденные правила. Сперва в столовую входили воспитанники «живущие» и молча рассаживались за столом. За другой стол садились «приходящие». Минуту сидели молча, заложив руки за спины, и ерзали голодными глазами по входным дверям, ведущим в кухню. Затем появлялся завшколой с тетрадочкой в руках и начинался второй акт – перекличка. Ежедневно утром и вечером, в обед и ужин выкликался весь состав воспитанников, и каждый должен был отвечать: «Здесь». Только тогда получал он право есть, когда перед его фамилией вырастала «птичка», означающая, что он действительно здесь, в столовой, и что паек не пропадет даром. Затем дежурный вносил на деревянном щите осьмушки и клал перед каждым на стол. После этого появлялась широкоскулая, рябоватая Марта, разливавшая неизменный пшенный суп на селедочном отваре и неизменную пшенную кашу, потому что, кроме пшена да селедок, в кладовой никогда ничего не было. Постное масло, которым была заправлена каша, иногда заменял тюлений жир. По сигналу Викниксора начиналось всеобщее сопение, пыхтение и чавканье, продолжавшееся, впрочем, очень недолго, так как порции супа и каши не соответствовали аппетиту ишцев. В заключение, на сладкое, Викниксор произносил речь. Он говорил или о последних событиях за стенами школы, или о каких-нибудь своих новых планах и мероприятиях, или просто сообщал, на радость воспитанникам, что ему удалось выцарапать для школы несколько кубов дров. Точка в точку то же повторилось и в день дежурства Дрейка, но только на этот раз речь Викниксора была посвящена вопросам этическим. С гневом и презрением громил завшколой ту часть несознательных учеников, которая предается отвратительному пороку обжорства, стараясь получить свою порцию поскорее и вне очереди. Речь кончилась. Довольна ли была аудитория, осталось неизвестным, но завшколой был удовлетворен и уже собирался уйти к себе, чтобы принять и свою порцию селедочного бульона и пшенной каши, как вдруг всю эту хорошо проведенную программу нарушил эконом. Он старческой, дрожащей походкой выпорхнул из двери, подковылял к заву и стал что-то тихо ему говорить. Ишцы нюхом почуяли неладное, физиономии их вытянулись, и добрая пшенка, пища солдат и детдомовцев времен гражданской войны и разрухи, обычно скользкая, неощутимая и гладкая, вдруг сразу застряла в десяти глотках и потеряла свой вкус. В воздухе запахло порохом. Эконом говорил долго, – пожалуй, дольше, чем хотелось ишцам. Десять пар глаз следили, как постепенно менялось лицо Викниксора: сперва брови удивленно прыгнули вверх и кончик носа опустился, потом тонкие губы сложились в негодующую гримасу, пенсне скорбно затрепетало на горбинке, а кончик носа покраснел. Викниксор встал и заговорил: – Ребята, у нас случилось крупное безобразие! Экстерны беззаботно впились в дышавшее гневом лицо зава, ожидая услышать добавочную речь в виде второго десерта, но у живущих сердца робко екнули и разом остановились. – В нашей школе совершена кража. Какие-то канальи украли из передней нашего эконома одиннадцать пачек табаку, присланного для воспитателей. Ребята, я повторяю: это безобразие. Если через полчаса виновные не будут найдены, я приму меры. Так что помните, ребята!.. Это была самая короткая и самая содержательная речь из всех речей, произнесенных Викниксором со дня основания ИШи, и она же оказалась первой, вызвавшей небывалую бурю. За словами Викниксора последовало всеобщее негодование. Особенно возмущались экстерны, для которых все это было неожиданным, а интернатским ничего не оставалось делать, как поддерживать и разделять это возмущение. Буря из столовой перелилась в классы, но полчаса прошло, а воров не нашли. Таким образом, автоматически вошли в силу «меры» завшколой, которые очень скоро показали себя. После уроков у интернатских отняли пальто. Это означало, что они лишены свободной прогулки. Это был тяжелый удар. Само по себе пришло тоскливое настроение, и хотя активное ядро – Мазеллов, Лида , Дрейк и Гвин старались поддерживать дух и призывать к борьбе до конца, большим успехом их речи уже не пользовались. Напрасно Илья, свирепо вращая зелёными глазами и скрипя зубами, говорил страшным голосом: – Смотрите, сволочи, стоять до последнего. Не признаваться!.. Его плохо слушали. Долгий зимний вечер тянулся томительно и скучно. За окном, покрытым серыми ледяными узорами, бойко позванивали трамваи и слышались окрики извозчиков. А здесь, в полутемной спальне, томились без всякого дела десять питомцев. Дрейк забился в угол и, поймав кошку, ожесточенно тянул ее за хвост. Та с отчаянной решимостью старалась вырваться, потом, после безуспешных попыток, жалобно замяукала. – Брось, Дрейк. Чего животную мучаешь, – лениво пробовал защитить «животную» Колька, но Дрейк продолжал свое. – Дрейк, не мучь кошку. Ей тоже небось больно, – поддержал Ромадова Гвин. Кошкой заинтересовались и остальные. Сперва глядели безучастно, но, когда увидели, что бедной кошке невтерпеж, стали заступаться. – И чего привязался, в самом деле! – Ведь больно же кошке, отпусти!.. – Потаскал бы себя за хвост, тогда узнал бы. В спальню вошел воспитатель. – Ого, Батька пришел! Дядя Сережа, дядя Сережа, расскажите нам что-нибудь, – попробовал заигрывать Илья, но осекся. Батька строго посмотрел на него и отчеканил: – Коряков, не забывайтесь. Я вам не батька и не Сережа и прошу ложиться спать без рассуждений. Дверь шумно захлопнулась. Долго ворочались беспокойные ишцы на поскрипывающих койках, и каждый по-своему обдумывал случившееся, пока крепкий, властный сон по одолел их тревоги и под звуки разучиваемого Верблюдычем мотива не унес их далеко прочь из душной спальни.

***

Рано утром Дрейк проснулся от беспокойной мысли: цел ли табак? Он попытался отмахнуться от этой мысли, но тревожное предчувствие не оставляло его. Кое-как одевшись, он встал и прокрался в зал. Вот и кафедра. Ден, поднатужась, приподнял ее и, с трудом удерживая тяжелое сооружение, заглянул под низ, но табаку не увидел. Тогда, потея от волнения, он разыскал толстую деревянную палку, подложил ее под край кафедры, а сам лег на живот и стал шарить. Табаку не было. Дрейк зашел с другой стороны, опять поискал: по-прежнему рука его ездила по гладкой и пыльной поверхности паркета. Он похолодел и, стараясь успокоить себя, сказал вслух: – Наверное, под другой кафедрой. Опять усилия, ползание и опять разочарование. Под третьей кафедрой табаку также не оказалось. – Сперли табак, черти! – яростно выкрикнул Денис, забыв осторожность. – Тискать у товарищей! Ну, хорошо! Злобно погрозив кулаком в направлении спальни, он тихо вышел из зала и зашел в ванную. Когда он снова показался в дверях, на лице его уже играла улыбка. В руке он держал плотно запечатанную четвертку табаку.

***

– Элла Андреевна! А как правильно: «ди фенстер» или «дас фенстер»? – Дас. Дас. Эланлюм любила свой немецкий язык до самозабвения и всячески старалась привить эту любовь своим питомцам, поэтому ей было очень приятно слышать назойливое гудение класса, зазубривавшего новый рассказ о садовниках. – Киселёв, о чем задумался? Учи урок. – Ромадов, перестань читать посторонние книги. Дай ее сюда немедленно. – Элла Андреевна, я не читаю. – Дай сюда немедленно книгу. Книга Ромадова водворилась на столе, и Эланлюм вновь успокоилась. Когда истек срок, достаточный для зазубривания, голос немки возвестил: – Теперь приступим к пересказу. Коряков, читай первую строку. Илья легко отчеканил по-немецки первую фразу: – У реки был берег, и на земле стоял дом. – Коломиец, продолжай. – У дома стояла яблоня, на яблоне росли яблоки. Вдруг в середине урока в класс вошел Верблюдыч и скверным, дребезжащим голосом проговорил, обращаясь к Эланлюм: – Ошень звиняйсь, Элла Андреевна. Виктор Николайч просил прислать к нему учеников Коломийц, Коряков унд Ромадов. Разрешите, Элла Андреевна, их уводить. – Не Коломийц, а Коломиец! Научись говорить, Верблюд! – пробурчал оскорбленный Дрейк, втайне гордившийся своей оригинальной фамилией, и захлопнул книгу. По дороге ребята сосредоточенно молчали, а обычно ласковый и мягкий Верблюдыч угрюмо теребил прыщеватый нос и поправлял пенсне. Невольно перед дверьми кабинета завшколой ишцы замедлили шаги и переглянулись. В глазах у них застыл один и тот же вопрос: «Зачем зовет? Неужели?» Викниксор сидел за столом и перебирал какие-то бумажки. Шпаргонцы остановились, выжидательно переминаясь с ноги на ногу, и нерешительно поглядывали на зава. Наступила томительная тишина, которую робко прервал Дрейк. – Виктор Николаевич, мы пришли. Заведующий повернулся, потом встал и нараспев проговорил: – Очень хорошо, что пришли. Потрудитесь теперь принести табак! Если бы завшколой забрался на стол и исполнил перед ними «танец живота», и то тройка не была бы так удивлена. – Виктор Николаевич! Мы ничего не знаем. Вы нас обижаете! – раздался единодушный выкрик, но завшколой, не повышая голоса, повторил: – Несите табак! – Да мы не брали. – Несите табак! – Виктор Николаевич, ей-богу, не брали, – побожился Дрейк, и так искренне, что даже сам удивился и испугался. – Вы не брали? Да? – ехидно спросил зав. – Значит, не брали? Ребята сробели, но еще держались. – Не-ет. Не брали. – Вот как? А почему же ваши товарищи сознались и назвали вас? – Какие товарищи? – Все ваши товарищи. – Не знаем. – Не знаете? А табак узнаете? – Викниксор указал на стол. У ребят рухнули последние надежды. На столе лежали надорванные, помятые, истерзанные семь пачек похищенного табаку. – Ну, как же, не брали табак? А? – Брали, Виктор Николаевич! – Живо принесите сюда! – скомандовал заведующий. За дверьми тройка остановилась. Ден, сплюнув, ехидно пробормотал: – Ну вот и влопались. Теперь табачок принесем, а потом примутся за нас. А на кой черт, спрашивается, брали мы этот табак! – Но кто накатил, сволочи? – искренне возмутился Илья. – Кто накатил? Этот злосчастный вопрос повис в воздухе, и, не решив его, тройка поползла за своими заначками. Первым вернулся Дрейк. Положил, посапывая носом, пачку на стол зава и отошел в сторону. Потом пришел Лида. Корякова не было. Прошла минута, пять, десять минут – Илья не появлялся. Викниксор уже терял терпение, как вдруг Мазеллов ворвался в комнату и в замешательстве остановился. – Ну? – буркнул зав. – Где табак? Илья молчал. – Где, я тебя спрашиваю, табак? – Виктор Николаевич, у меня нет… табаку… У меня… тиснули, украли табак, – послышался тихий ответ брюнета. Дрейка передернуло. Так вот чей табак взял он по злобе, а теперь бедняге Илюхе придется отдуваться. Рассвирепевший Викниксор подскочил к Мазеллову и, схватив его за шиворот, стал яростно трясти, тихо приговаривая: – Врать, каналья? Врать, каналья? Неси табак! Неси табак! Денису казалось, что трясут его, но сознаться не хватало силы. Вдруг он нашел выход. – Виктор Николаевич! У Корякова нет табака, это правда. Викниксор прекратил тряску и гневно уставился на защитника. Ден замер, но решил довести дело до конца. – Видите ли, Виктор Николаевич. Одну пачку мы скурили сообща. Одна была лишняя, а одну… а одну вы ведь нашли, верно, сами. Да? Так вот это и была Корякова пачка. – Да, правильно. Мне воспитатель принес, – задумчиво пробормотал заведующий. – Из ванной? – спросил Коряков. – Нет, кажется, не из ванной. Сердце Дрейка опять екнуло. – Ну, хорошо, – не разжимая губ, проговорил Викниксор. – Сейчас можете идти. Вопрос о вашем омерзительном поступке обсудим позже.

***

Кончились уроки; с шумом и смехом, громко стуча выходной дверью, расходились по домам экстерны. Дрейк с тоской посмотрел, как захлопнулась за последним дверь и как дежурный, закрыв ее на цепочку, щелкнул ключом. «Гулять пошли, задрыги. Домой», – тоскливо подумал он и нехотя поплелся в спальню. При входе его огорошил невероятный шум. Спальня бесилась. Лишь только он показался в дверях, к нему сразу подлетел Мазеллов: – Денчик! Знаешь, кто выдал нас, а? – Кто? – Вова – сволочь! Иванов стоял в углу, прижатый к стене мятущейся толпой, и, напуганный, мягко отстранял кулаки от носа. Дрейк сорвался с места и подлетел к Володе. – Ах ты подлюга! Как же ты мог сделать зто, а? – Да я, ей-богу, не нарочно, братцы. Не нарочно, – взмолился тот, вскидывая умоляющие коричневые глаза и силясь объясниться. – Витя позвал меня к се-бе и говорит: «Ты украл табак, мне сказали». А я думал, вы сказали, и сознался. А потом он спрашивает, как мы украли. А я и сказал: «Сперва Коломиец и Гвинский пошли, а потом Коряков, а потом и все». – А-а потом и все, зануда! – передразнил Вову Дрейк, но бить его было жалко – и потому, что он так глупо влип, и потому, что вообще он возбуждал жалость к себе. Плюнув, Ден отошел в сторону и лег на койку. Разбрелись и остальные. Только Каша остался по-прежнему стоять в углу, как наказанный. – Что-то будет? – вздохнул кто-то. Дрейк разозлился и, вскочив, яростно выкрикнул: – Чего заныли, охмурялы! «Что-то будет! Что-то будет!» Что будет, то и будет, а скулить нечего! Нечего тогда было и табак тискать, чтоб потом хныкать! – А кто тискал-то? – Все тискали. – Нет, ты! Денис остолбенел. – Почему же я-то? Я тискал для себя, а ваше дело было сторона. Зачем лезли? – Ты подначил! Замолчали. Больше всего тяготило предчувствие висящего над головой наказания. Нарастала злоба к кому-то, и казалось, дай малейший повод, и они накинутся и изобьют кого попало, только чтобы сорвать эту накопившуюся и не находящую выхода ненависть. Если бы наказание было уже известно, было бы легче, – неизвестность давила сильнее, чем ожидание. То и дело кто-нибудь нарушал тишину печальным вздохом и опять замирал и задумывался. Дрейк лежал, бессмысленно глядя в потолок. Думать ни о чем не хотелось, да и не шли в голову мысли. Его раздражали эти оханья и вздохи. – Зачем мы пошли за этим сволочным Дрейком? – нарушил тишину Лида, и голос его прозвучал так отчаянно, что Денис больше не выдержал. Ему захотелось сказать что-нибудь едкое и злое, чтобы Колька заплакал, Но он ограничился только насмешкой: – Пойди, Лидочка, сядь к Вите на колени и попроси прощения. – И пошел бы, если бы не ты. – Дурак! – Сам дурак. Сманил всех, а теперь лежит себе. Дрейк рассвирепел. – Ах ты сволочь кудрявая! Я тебя сманивал? – Всех сманил! – Факт, сманил, – послышались голоса с кроватей. – Сволочи вы, а не ребята, – кинул Ден, не зная, что сказать. – Ну, ты полегче. За сволочь морду набью. – А ну набейте. – И набьем. Еще кошек мучает! – Сейчас вот развернусь – да как дам! – услышал Дрейк над собой голос Лиды и вскочил с койки. – Дай ему, Коля! Дай, не бойся. Мы поможем! Положение принимало угрожающий оборот, и неизвестно, что сделала бы с Дрейком рассвирепевшая ИШа, если бы в этот момент в спальню не вошел заведующий. Ребята вскочили с кроватей и сели, опустив головы и храня гробовое молчание. Викниксор прошелся по комнате, поглядел в окно, потом дошел до середины и остановился, испытующе оглядывая воспитанников. Все молчали. – Ребята, – необычайно громко прозвучал его голос. – Ребята, на педагогическом совете мы только что разобрали ваш поступок. Поступок скверный, низкий, мерзкий. Это – поступок, за который надо выгнать вас всех до одного, перевести в лавру, в реформаториум, В лавру, в реформаториум! – повторил Викниксор, и головы ишцев опустились еще ниже. – Но мы не решили этот вопрос так просто и легко. Мы долго его обсуждали и разбирали, долго взвешивали вашу вину и после всего уже решили. Мы решили… У ишцев занялся дух. Наступила такая тяжелая тишина, что, казалось, упади на пол спичка, она произвела бы грохот. Томительная пауза тянулась невыносимо долго, пока голос заведующего не оборвал ее: – И мы решили, мы решили… не наказывать вас совсем… Минуту стояла жуткая тишь. Потом прорвалась. – Виктор Николаевич! Спасибо!.. – Неужели, Виктор Николаевич? – Спасибо. Больше никогда этого не будет. – Не будет. Спасибо. Ребята облепили заведующего, сразу ставшего таким хорошим, похожим на отца. А он стоял, улыбался, гладил рукой склоненные головы. Кто-то всхлипнул под наплывом чувств, кто-то повторил этот всхлип, и вдруг все заплакали. Дрейк крепился и вдруг почувствовал, как слезы невольно побежали из глаз, и странно – вовсе не было стыдно за эти слезы, а, наоборот, стало легко, словно вместе с ними уносило всю тяжесть наказания. Викниксор молчал. Денису вдруг захотелось показать свое лицо заведующему, показать, что оно в слезах и что слезы эти настоящие, как настоящее раскаяние. В порыве он задрал голову и еще более умилился. Викниксор – гроза ишцев, Викниксор – строгий заведующий школой – тоже плакал, как и он, Дрейк, ишец… Так просто и неожиданно окончилось просто и неожиданно начавшееся дело о табаке японском – первое серьезное дело в истории исправительной школы…