Неисправимые

***

У дефективной исправительной школы появился шеф – портовые рабочие. Торгпорт сперва помог деньгами, на которые прикупили учебников и кое-каких продуктов, потом портовики привезли дров, а когда наступило лето, предоставили детдому Канонерский остров и территорию порта для экскурсий и прогулок. Прогулки туда для ИШи были праздником. Собирались с утра и проводили в порту весь день, и только поздно вечером довольные, но усталые возвращались под своды старого дома на Петергофском проспекте. Обычно сборы на остров поглощали все внимание ишцев. Они бегали, суетились, одни добывали из гардеробной куртки, другие запаковывали рюкзаки с провизией, третьи суетились просто так, потому что на месте не сиделось. Немудрено поэтому, что в одно из воскресений, когда происходили сборы для очередного похода в порт, ребята совершенно не заметили внезапно появившейся маленькой ребячьей фигурки в серой, довольно потёртой куртке и шапочке, похожей на блин. Он – этот незаметный человечек среднего роста изумленно поглядывал на суетившихся и шмыгал носом. Потом, чтобы не затолкали, прислонился к печке и так и замер в уголке, приглядываясь к окружающим. Между тем ребята построились в пары и ожидали команды выходить на улицу. Викниксор в последний раз обошел ряды и тут только заметил притаившуюся в углу фигурку. – Ах, да. Эй, Шабанов, иди сюда. Стань в задние ряды. Ребята, это новый воспитанник, – обратился он к выстроившейся ИШе, указывая на новичка. Ребята оглянулись на него, но в следующее же мгновение забыли про его существование. Школа тронулась. Вышли на улицу, по-воскресному веселую, оживленную. Со всех сторон, как воробьи, чирикали торговки семечками, блестели нагретые солнцем панели. До порта было довольно далеко, но бодро настроенные ишцы шагали быстро, и скоро перед ними заскрипели и распахнулись высокие синие ворота Торгового порта. Сразу повеяло прохладой и простором. Впереди сверкала вода Морского канала, какая-то особая, более бурливая и волнующаяся, чем вода Обводного или Фонтанки. Несмотря на воскресный день, порт работал. Около приземистых, широких, как киты, пакгаузов суетились грузчики, сваливая мешки с зерном. От движения ветра тонкий слой пыли не переставая серебрился в воздухе. Дальше, вплотную к берегу, стоял немецкий пароход, прибывший с паровозами. Ишцы попробовали прочесть название, но слово было длинное и разобрали его с трудом – «Гамбургер Обербюр-гермейстер». – Ну и словечко. Язык свернешь, – удивился Яйцефонк, недавно пришедший в ИШу ученик. Яйцефонк – это было его прозвище, которое он придумал себе сам и очень этим гордился. Сначала его называли просто "яйцо", но после прочтения им какой-то американской книжки он стал именовать себя "Яйцефонк" Ярослав(а именно так звали парня), носил черные очки с шипами, за что постоянно получал по шапке от воспитателей, но ему было все равно. У Ярика были длинные, крашенные в блонд волосы с черными концами и он несомненно был похож на девушку даже больше чем Дрейк. Но Яйцефонк оказался очень задиристым и бойким парнем, и скоро его полюбили. Вот и теперь Ярик не вытерпел, чтобы не показать язык немецкому матросу, стоявшему на палубе. Тот, однако, не обиделся и, добродушно улыбнувшись, крикнул ему: – Здрасте, школьники! – Ого! Холера! По-русски говорит, – удивились ребята, но останавливаться было некогда. Все торопились на остров, солнце уже накалило воздух, хотелось купаться. Прошли быстро под скрипевшим и гудевшим от напряжения громадным краном и, уже издали оглянувшись, увидели, как гигантская стальная лапа медленно склонилась, ухватила за хребет новенький немецкий паровоз и бесшумно подняла его на воздух. В лодках переехали через канал и углубились в зелень, – по обыкновению, шли в самый конец Канонерского, туда, где остров превращается в длинную узкую дамбу. Жара давала себя знать. Лица ребят уже лоснились от пота, когда наконец Викниксор разрешил сделать привал. – Ура-а-а! Купаться! – Купа-а-аться! Сразу каменистый скат покрылся парнями в разноцветных шортах, Море, казалось, едва дышало, ветра не было, но вода у берега беспокойно волновалась. Откуда-то накатывались валы и с шумом обрушивались на камни. В воду влезать было трудно, так как волна быстро выбрасывала купающихся на камни. Но ребята уже приноровились. – А ну, кто разжигает! Начинай! – выкрикнул Денис, стоя на камне в одних шортах в позе а-ля "руки в боки". – Разжигай! – Дай я. Я разожгу, – выскочил вперед Мазеллов. Стал у края, подождал, пока не подошел крутой вал, и нырнул прямо в водяной горб. Через минуту он уже плыл, подкидываемый волнами. Одно за другим исчезали в волнах тела, чтобы через минуту – две вынырнуть где-то далеко от берега, на отмели. Дрейк остался последний и уже хотел нырять, как вдруг заметил новичка. – А ты что не купаешься? – Не хочу. Да и плавать особо не умею. – Плавать не умеешь? – Ну да. – Вот так да, – искренне удивился Коломиец. Потом подумал и сказал: – Все равно, раздевайся и лезь, а то ребята засмеют. Да ты не бойся, здесь мелко. Шабанов нехотя разделся и полез в воду. Несмотря на свои четырнадцать лет, был он крепким, хорошо сложенным парнем, но движения у него были какие-то неуклюжие и угловатые. Дрейк, плававший вокруг, ободрял: – Ничего. Это с непривычки. Уцепись за камни крепче, как волна найдет. Потом ему стало скучно возиться с новичком, и он поплыл за остальными. На отмели ребята отдыхали, валяясь на песке и издеваясь над Викниксором, который плавал, по ишскому определению, «по-бабьи». Время летело быстро. Как-то незаметно берег вновь усыпали тела. Ребята накупались вдоволь и теперь просиди есть. Раздали хлеб и по куску масла. Тут Денис вновь вспомнил про новичка и, решив поговорить с ним, стал его искать, но Максима нигде не было. – Виктор Николаевич, а новичку дали хлеб? – спросил он быстро. Викниксор заглянул в тетрадку и ответил отрицательно. Тогда Ден, взяв порцию хлеба, пошел разыскивать Шабанова. Велико было его изумление, когда глазам его представилась следующая картина. За кустами на противоположной стороне дамбы сидел новичок, а с ним двое немецких моряков. Самое удивительное, что все трое оживленно разговаривали по-немецки. Причем новичок жарил на чужом языке так же свободно, как и на русском. «Ого!» – с невольным восхищением подумал Дрейк и выскочил из-за куста. Немцы удивленно оглядели нового пришельца, потом приветливо заулыбались, закивали головами и пригласили Коломийца сесть, поясняя приглашение жестами. Блондин, не желая ударить лицом в грязь, призвал на помощь всю свою память и наконец, собрав несколько подходящих слов, слышанных им на уроках немецкого языка, галантно поклонился и произнес: – Гутен таг, дейтчлянд камераден. – Гутен таг, гутен таг, – снова заулыбались немцы, но Дэн уже больше ничего не мог сказать, поэтому, передав хлеб новичку, помчался обратно. Там он, состроив невинную улыбку, подошел к заведующему. – Виктор Николаевич, а как по-немецки будет… Ну, скажем: «Товарищ, дай мне сигаретку»? Викниксор добродушно улыбнулся: – Не помню, знаешь. Спроси у Эллы Андреевны. Она в будке. Денис отошел. Эланлюм сидела в маленькой полуразрушенной беседке на противоположном берегу острова. Она пришла позже детей и, выкупавшись в стороне, теперь отдыхала. Дрейк повторил вопрос, но Эланлюм удивленно вскинула глаза: – Зачем это тебе? – Так. Хочу в разговорном немецком языке попрактиковаться. Эллушка минуту подумала, потом сказала: – Камраден, битте, гебен зи мир айне цигаретте. – Спасибо, Элла Андреевна! – выкрикнул голубоглазый и помчался к немцам, стараясь не растерять по дороге немецкие слова. Там он еще раз поклонился и повторил фразу. Немцы засмеялись и вынули по сигарете. Денис взял обе и ушел, вполне довольный своими практическими занятиями. На берегу он вытащил сигарету и закурил. Душистый табак щекотал горло. Почувствовав непривычный запах, ребята окружили его. – Где взял? – Иностранные сигареты курит! Но Коломиец промолчал и только рассказал о новичке и о том, как здорово тот говорит по-немецки. Однако ребята уже разыскали немцев. Поодиночке вся ИШа скоро собралась вокруг моряков. Шабанов выступал в роли переводчика. Он переводил и вопросы ребят, и ответы немцев. А вопросов у ребят было много, и самые разнообразные. Какие марки машин есть в Германии. Имеются ли в их стране детские дома? Есть ли там беспризорники? Изучают ли в немецких школах русский язык? Случалось ли морякам бывать в Африке? Видели ли они крокодилов? Какие в Германии сигареты? Вкусное ли в Германии пиво? Моряки пыхтели, отдувались, но отвечали на все вопросы. Ребята так увлеклись беседой, что даже не заметили, как подошли заведующий с немкой. – Ого! Да тут гости, – раздался голос Викниксора. Эланлюм сразу затараторила по-немецки, улыбаясь широкой улыбкой. Ребята ничего не понимали, но сидели и с удовольствием рассматривали иностранцев, а старшие сочли долгом ближе познакомиться с новичком, выказавшим такие необыкновенные познания в немецком языке. – Где это ты научился так здорово говорить? – спросил его Илья. Макс улыбнулся. – А там, в Очаковском. Люблю немецкий язык, ну и учился. И сам занимался – по самоучителю. – А что ото за «Очаковский»? – Интернат. В советское время он так назывался. Он под Смольным находится. Я оттуда и переведен к вам. – За бузу? – серьезно спросил Лида. Новичок помолчал. Усмехнулся. Потом загадочно ответил: – За все… И за бузу тоже. Постепенно разговорились. Новичок рассказал о себе, о том, что жил он в малолетство круглым сиротой, что где-то у него есть дядя, но где – он и сам не знает, что мать умерла после смерти отца, а отца убили в Афгане. За разговором время бежит быстро, только оклик Викниксора вернул ребят к действительности. Солнце уже опускалось за водной гладью Финского залива, когда Викниксор отдал приказ сниматься с якоря. Обратно шли с моряками. Когда переправились через канал и вышли на территорию порта, немцы поблагодарили ребят за дружескую беседу и, попросив минутку подождать, скрылись на корабле. Через минуту они вернулись с пакетом и, что-то сказав, передали его Эланлюм. Немка засияла. – Дети, немецкие матросы угощают вас печеньем и просят не забывать их. У них у обоих есть дети вашего возраста. ИШа радостно загоготала и, махая шапками на прощание, двинулась к воротам. Только один Хелин остался недоволен тем, что немцы, по его мнению, очень мало дали. Он всю дорогу тихо бубнил, доказывая своему соседу по паре, Гвину, что немцы пожадничали. – Тоже, дали! Чтоб им на том свете черти водички столько дали. Это же не подарок, а одна пакость! – Почему же? – робко допытывался Гвин. – Да потому, что если разделить это печенье, то по одной штуке достанется только, – мрачно изрек Хелин, а потом, после некоторого раздумья, добавил: – Разве, может, еще одна лишняя будет, для меня. – Ну ладно, не скули! – крикнули на Хелина старшие. А Коряков, не удовольствовавшись словами, еще прихлопнул ладонью Кирилла по затылку и тем заставил его наконец смириться. Хелин получил прозвище от Мазеллова. Он был толстяком в очках, а по характеру напоминал девчонку. "Хелен" - американский аналог русского "Елена", как посчитал Илья, идеально подойдёт Кириллу и изменив вторую "е" на "и", он подошёл к парню при всех и гордо заявил: "С этой минуты ты будешь зваться Хелин. Живи теперь с этим." И Коряков удалился из комнаты, оставив ребят и охуевающего, теперь уже Хелина, в ступоре. Несмотря на то, что Кирилл был новичком, он уже прославился как вечный брюзга и ворчун, поэтому на его скульбу обычно никто не обращал внимания, а если долгое ворчанье надоедало ребятам, то они поступали так, как поступил Илья. Теплое чувство к морякам сохранилось у ишцев, и особенно у Дрейка, у которого, кроме приятных воспоминаний, оставалась еще от этой встречи заграничная сигарета с узеньким золотым ободком. После этой прогулки ребята прониклись уважением к новичку. Случай с немцами выдвинул Шабанова сразу, и то обстоятельство, что старшие шли с ним рядом, показало, что новичок попадает в «верхушку» ИШи.

***

Так и случилось. Макса перевели в четвертое, старшее отделение. Умный, развитой и в то же время большой бузила, он пришелся по вкусу старшеклассникам. Скоро у него появилась и кличка – Стинт или Стинтлер. Получил он ее от учителя английского языка - Валерия Юрьевича Лагоды. "Stint" с английского "укорачивать" и однажды когда Макс по своей любимой привычке сократил пару предложений в тексте, учитель, проверив по работу сказал: — Да что ж ты все сокращаешь то а? Стинт ты несчастный. — Чево? - вопросительно посмотрев на педагога, сказал Шабанов. - Какой такой Стинт? — Какой какой, а вот такой! - улыбнулся Лагода, ткнув пальцем в грудь Максу. - Вот зачем ты всё укорачиваешь? Юноша поступил взгляд. Он и сам не знал, зачем это делает. Просто старая привычка, появившаяся из ниоткуда. — Извините Валерий Юрьевич, привычка. — Понимаю, но постарайся от неё отвыкнуть хорошо? - Макс кивнул. - Можешь садиться. Спокойно выдохнув, Шабанов забрал у учителя тетрадь и вернулся обратно за свою парту. Сидящий рядом Мазеллов, странно на него посмотрел и убедившись, что учитель не видит, уткнулся в телефон, продолжая свое давнее занятие - поиск ответов на сегодняшний тест. Время шло незаметно. Кончились уроки и старшие собрались в комнате, что-то что обсуждая. Пришедший в комнату Макс сразу оказался в центре внимания и узнал что теперь он официально стал Стинтом, что ему несомненно нравилось. Прозвище прижилось довольно быстро и даже получило несколько вариаций, одна из которых - Стинтлер - категорически не нравилась Шабанову. Она появилась когда Коля, от скуки листавший ТикТок, случайно наткнулся на подборку фотографий всем известного австрийского художника и сравнил его с Максом, спросив не является ли парень его внуком и был послан нахуй, а Стинт из-за этой ситуации стал известен на всю школу. Популярность Шабанова росла, и даже младшие бегали к нему за автографами, но он прославился ещё больше, когда оказался творцом ишского гимна. Произошло это так. Однажды вечером воспитатели сгоняли воспитанников в спальни, и классы уже опустели. Только в четвертом отделении сидели за своими партами Дрейк и Максимка. Дееис рисовал, а Стинт делал выписки из какой-то немецкой книги. Вдруг в класс вошел Викниксор. По-видимому, он был в хорошем настроении, так как все время мурлыкал под нос какой-то боевой мотив. Он походил по классу, осмотрел стены и согнувшиеся фигуры воспитанников и вдруг, остановившись перед партой, произнес: – А знаете, ребята, нам следовало бы обзавестись своим школьным гимном. Коломиец и Шабанов удивленно вскинули на заведующего глаза и деликатно промолчали, а тот продолжал: – Ведь наша школа – это своего рода республика. Свой герб у нас уже есть, должен быть и свой гимн. Как вы думаете? – Ясно, – неопределенно промямлил блондин, переглядываясь с другом. – Ну, так в чем же дело? – оживился Викниксор. – Давайте сейчас сядем втроем и сочиним гимн! У меня даже идея есть. Мотив возьмем студенческой песни «Гау-деамус». Будет очень хорошо. – Давайте, – без особой охоты согласились будущие творцы гимна. Викниксор, весь захваченный новой идеей, сел и объяснил размер, два раза пропев «Гаудеамус». Дрейк достал лист, и приступили к сочинению. Позабыв достоинство и недоступность зава, Викниксор вместе с ребятами старательно подбирал строчки и рифмы. Уже два раза в дверь заглядывал дежурный воспитатель и, подивившись необычайной картине, не посмел тревожить воспитанников и вести их спать, так как оба они находились сейчас под покровительством Викниксора. Наконец, часа через полтора, после усиленного обдумывания и долгих творческих споров, гимн был готов. Тройка творцов направилась в Белый зал, где Викниксор, сев за рояль, взял первые аккорды. Оба ишца, положив лист на пюпитр, приготовились петь. Наконец грянул аккомпанемент и два голоса воспитанников, смешавшись с низким басом завшколой, единодушно исполнили новый гимн исправительной школы: Мы из разных школ пришли, Чтобы здесь учиться. Братья, дружною семьёй Будем же трудиться. Бросим прежнее житьё, Позабудем, что прошло. Смело к но-о-о-вой жизни! Смело к но-о-о-вой жизни! Время для пения было не совсем подходящее. Наверху, в спальнях, уже засыпали ребята, а здесь, внизу, в полумраке огромного зала, три глотки немилосердно рвали голосовые связки, словно стараясь перекричать друг друга: Школа исправительная, Будь нам мать родная, Научи, как надо жить Для родного края. Ревел бас Викниксора, сливаясь с мощными аккордами беккеровского рояля, а два тоненьких и слабых голоска, фальшивя, подхватывали: Путь наш длинен и суров, Много предстоит трудов, Чтобы вы-и-й-ти в лю-у-ди, Чтобы вы-и-й-ти в лю-у-ди. Когда пение кончилось, Викниксор встал и, отдышавшись, сказал: – Молодцы! Завтра же надо будет спеть наш гимн всей школой. Денис и Максим, гордые похвалой, с поднятыми головами прошли мимо воспитателя и отправились в спальню. На другой день вся ИШа зубрила свой новый гимн, а имена новых ишских Руже де Лилей – Дрейка и Стинта – не сходили с уст возбужденных и восхищенных воспитанников. Гимн сразу поднял новичка на недосягаемую высоту, и оба автора сделались героями дня. Вечером в столовой вся школа под руководством Викниксора уже организованно пела свой гимн.