Неисправимые

***

Еще маленьким, сопливым шкетом Денис любил свободу и самостоятельность. Страшно негодовал, когда мать наказывала его за то, что, побродивши в весенних дождевых лужах, он приходил домой грязным и мокрым. Не выносил наказаний и уходил из дому, надув губы, а на дворе подбивал ребят и, собрав орду, шёл далеко за город, через большое кладбище с покосившимися крестами и проваливающимися гробницами к маленькой серенькой речке и здесь наслаждался. Свобода успокаивала Денискины нервы. Он раздевался и начинал с громким хохотом носиться по берегу и бултыхаться в мутной, грязной речонке. Поздно приходил домой и, закутавшись, сразу валился на свой сундук спать. Ден вырос среди улицы. Отца он очень хорошо помнит. Дмитрий - примерный семьянин и хороший отец - возил семью на отдых, делал жене разные подарки, вырезал сыну из дерева красивые игрушки, но СССР распался и он потерял работу. Семье пришлось продать квартиру, переехать на окраине города и навсегда забыть о прежней роскоши. Кузница дворовая с пылающим горном стала его родителем. Мать работала уборщицей у какого-то бизнесмена, отец батрачил на железной дороге, некогда было сыном заниматься. Денис полюбил кузницу. Особенно хорошо было смотреть вечером на пылающий кровавый горн и нюхать едкий, но вкусный дым или наблюдать, как мастер, выхватив из жара раскаленную полосу, клал ее на наковальню, а два молотобойца мощными ударами молотов мяли ее, как воск. Тяжелые кувалды глухо ухали по мягкому железу, и маленький ручник отзванивал такт. Выходило красиво – как музыка. До того сжился с кузницей Денчик, что даже ночевать стал вместе с подмастерьями. Летом заберутся в машину непочиненную – усядутся. Уютно, хорошо, потом подмастерья рассказывают страшные сказки – про чертей, мертвецов, про колокольню с двенадцатью ведьмами. Слушает Денис – мороз кожу выпузыривает, а не уходит – жалко оставить так историю, не узнав, чем кончится. Так бежало детство. Потом мать повела в школу, пора было взяться за дело, да мальчик и не отвиливал, пошел с радостью. Учиться хотелось по разным причинам, и главной из них были книжки дяди с красивыми обложками, на которых виднелись свирепые лица, мелькали кинжалы, револьверы, тигры и текла красная хромолитографская кровь. Денис оказался способным. То, что его товарищи усваивали в два-три урока, он схватывал на лету, и учительница не могла нахвалиться им за его ретивость. Однако успехи Дена на первом же году кончились. Читать он научился, писать тоже. Он вдруг решил, что этого вполне довольно, и с яростью засел за «Пинкертонов». Никакие наказания и внушения не помогали. Ден в самозабвении, затаив дыхание, носился с прославленным американским сыщиком по следам неуловимых убийц, взломщиков и похитителей детей или с помощником гениального следопыта Бобом Руландом пускался на поиски самого Ната Пинкертона, попавшего в лапы кровожадных преступников. Так два года путешествовал он по американским штатам, а потом мать грустно сказала ему: – Достукался, скотина. Из школы вышибли дурака. Что мне с тобой делать? Голубоглазый был искренне огорчен, однако ничего советовать матери не стал и вообще воздержался от дальнейшего обсуждения этого сложного вопроса. С грехом пополам пристроила мать «отбившегося от рук» мальчишку в другую школу, но Денис уже считал лишним учение и по выходе из дому прятал сумку с книгами в подвал, а сам шёл на улицу, к излюбленному выступу у ювелирного магазина, где стояла уличная часовня. Здесь он садился около кружки с пожертвованиями и двумя пальцами начинал обрабатывать ее содержимое. Помогала этой операции палочка. Заработок был верный. В день выходило по 50 рублей и больше. Потом дядя ушёл служить по контракту, а Дена опять вышибли из школы за непосещение. Некоторое время отсиживался он дома, но мать упорно стояла на своем, и вот третья по счету классная доска начала маячить перед Денискиными глазами. С распадом СССР Ден и у себя сделал переворот. На глазах у матери он твердо отказался учиться и положил перед ней потрепанный и видавший виды ранец. Напрасно ругалась мать, напрасно грозилась побить – он стоял на своем и упорно отказывался. И вот мать махнула на него рукой, и он вновь получил свободу. Таскался по кинушкам, торговал сигаретами, потом даже приобрел санки и сделался «лошадкой». Часами стоял он у вокзалов, ожидая приезда спекулянтов-мешочников, которым за хлеб или за деньги отвозил по адресу багаж. Но работа сорвалась: слабовата была «лошадка». Однажды, в тусклый зимний вечер, накинув на плечи продранную дядину шинель и обрядив свои старые кроссовки, Денис направился к станции встречать дальний поезд. Улицы уже опустели. Тихо посвистывая, Ден подъехал к вокзалу и стал на свое обычное место у выхода. «Лошадок» уже собралось немало. Мальчик поздоровался со своими соседями и, поудобнее усевшись на санки, стал ждать. То и дело со всех сторон прибывали новые саночники, ждавшие «хлебного» поезда. На углу, у лестницы, кучка ребят-лошадок ожесточенно нападала на новичков, тоже приехавших с саночками в поисках заработка. – Чего к чужому вокзалу приперли? Вали вон! Новички робко топтались на месте и скулили: – Не пхайся! Местов много. Вокзал некупленный, где хотим, там и стоим! Поезд пришел. Началась давка. Саночники наперли, яростно вырывали из рук ошалевших пассажиров мешки. – Прикажете отвезти, земляк? – Вот санки заграничные! – За полтора фунта на Петроградскую сторону! Денис, волоча за собой санки, тоже уцепился было за сундук какой-то бабы и робко предложил: – Куда прикажете, гражданка? Но гражданка, не поняв беловолосого, жалобно заголосила: – Ах, паскуда! Караул! Сундук тянут! Подросток, смущенный таким оборотом дела, выпустил сундук. Через мгновение он увидел, как тем же сундуком завладел какой-то верзила, с привычной сноровкой уговаривавший перепуганную старуху: – Вы не волнуйтесь, гражданочка. Свезем в лучшем виде, прямо как на лихачах! Становилось тише. Уже «лошадки» разъехались по всем направлениям, а Денис все стоял и ждал. Остались только он да две старушонки с детскими саночками. На заработок не было уже никакой надежды, но домой ехать с пустыми руками не хотелось. Вдруг из вокзала вышел мужик, огляделся и гаркнул: – Эй, совецкие! – Есть, батюшка, – прошамкали старушки. – Пожалуйте, гражданин, – тихо проговорил Ден. Мужик оглядел трех саночников и с сомнением пробормотал: – Да нешто вам свезти? Потом выбрал Дениса и стал выносить мешки, туго набитые картошкой. Мальчик испугался. Его сани покряхтывали от тяжести. Уже некуда было класть, а мужик все носил. Денис хотел было отказаться, но потом с отчаянием решил: – Эх, была не была, вывезу! И повёз. Везти нужно было далеко, за заставу. Ден весь вымок от пота, руки его немели, веревка резала грудь, а он все вез. Вечером он, разбитый, пришёл домой и принес с собой целых три фунта чёрного, калёного, смешанного с овсом хлеба. Заработок был по тем временам крупный, но зато и последний. Денис надорвался. Дело обернулось совсем плохо. Дома не было даже хлеба, а Денису нужны были деньги. Он курил и любил лакомиться лепёшками с салом на толкучке. Потихоньку стал он воровать из дома вещи: то бабушкину золотую монету, то кофейник. Потом как-то сразу все открылось. Терпение родителей лопнуло, и отец с матерью, побегав неделю, отвезли сына за город в детскую трудовую колонию. Колония помещалась в монастыре. Тут же в монастыре было и кладбище. Голодно было, но весело. Полюбил Денис товарищей, полюбил могилки и совсем было забыл дом, как вдруг все поменялось. Всё стало по-новому, жизнь начала налаживаться.. Настали двухтысячные, рассыпалась колония по огородам, и, пользуясь случаем, запасались воспитанники картошкой, капустой, редькой и прочей зеленью. Тут Денис, под наплывом чувств, вдруг вспомнил родных и начал снабжать их краденой снедью. С началом нулевых обстановка в деревне и всей стране начала налаживаться. Новоиспечённая Россия начала подниматься с низов всемирного рейтинга, постепенно становясь всё сильнее и богаче. Настроение у всех сегодня было приподнятое. У Дена тоже. Он пришёл в любимый монастырь, в последний раз посмотрел на резные окна и белые кресты на могилках и, стащив две пары валенок из кладовой, ушёл, с тем чтобы больше не возвращаться. Потом ещё приют, ещё кражи. Распределительный пункт с трудом отделался от мальчика, дав направление о переводе в ИШу. Но взяли его только тогда, когда вместе с ним в приданое послали две пары брюк, постельное белье, матрац и кровать. К тому времени у Дениса выработались свои взгляды на жизнь. Он стал какой-то холодный ко всему, ничто не удивляло его, ничто не трогало. Рассуждал он, несмотря на все свои четырнадцать лет, как взрослый, а правилом себе поставил: «Живи так, чтоб тебе было хорошо». Таким пришел Денис в ИШу. Пришел он утром. Его провели к заведующему в кабинет. Вид школы Дену понравился, но при входе в кабинет зава он немного струхнул. Вошёл тихо и, притворив дверь, стал оглядывать помещение. «Буржуем живет», – подумал он, увидев мягкие диваны и кресла, а на стенах фотографии в строгих чёрных рамках. Викниксор сидел за столом. Увидев новичка, он указал ему рукой на кресло. – Садись. Денис сел и притих. – Родители есть? – Есть. – Чем занимаются? – Мать уборщица у какого-то богатея, а отец на железной дороге батрачит. – Так, так. – Викниксор задумчиво барабанил пальцами по столу. – Ну а учиться ты любишь или нет? Денис хотел сказать «нет», потом раздумал и, решив, что это невыгодно, сказал: – Очень люблю. Учиться и рисовать. – И рисовать? – удивился заведующий. – Ну? Ты что же, учился где-нибудь рисовать? Ден напряг мозги, тщетно стараясь выпутаться из скверного положения, но залез еще глубже. – Да, я учился в студии. И меня хвалили. – О, это хорошо. Художники нам нужны, – поощрительно и уже мягче протянул Викниксор. – Будешь у нас рисовать и учиться. Викниксор порылся в бумагах и, достав оттуда лист, проглядел его, внимательно вчитываясь: – Ага. Твоя фамилия Коломиец. Ну ладно, идем, Коломиец. Я сведу тебя к товарищам. Викниксор крупными шагами прошел вперед. Денис шел сзади и критически осматривал зава. Сразу определил, что заведующему не по плечу клетчатый пиджак, и заметил отвисшую подошву ботинка. Невольно удивился: «Ишь ты. Квартира буржуйская, а носить нечего». Прошли столовую, и Викниксор дернул дверь в класс – Дениса сперва оглушил невероятный шум, а потом тишина, наступившая почти мгновенно. Он увидел ряды парт и десятка полтора застывших как по команде учеников. Между тем Викниксор, позабыв про новичка, минуту осматривал класс, потом спокойно, не повышая голоса и даже как-то безразлично, процедил: – Коряков, ты без обеда! Киселёв, сдай ботинки, сегодня без прогулки! Ромадов, выйди вон из класса! – За что, Виктор Николаевич?! Мы ничего не делали! Чего придираетесь-то! – хором заскулили наказанные, но Викниксор, почесав за ухом, не допускающим возражения тоном отрезал: – Вы бузили в классе, – следовательно, пеняйте на себя! А теперь вот представляю вам еще новичка. Зовут его Денис Коломиец. Это способный и даровитый парень, к тому же художник. Он будет заниматься в вашем отделении, так как по уровню знаний годится к вам. Класс молчал и оглядывал новичка. Денис был голубоглазым блондином в очках, на голову выше своих сверстников, одним своим - типаж идеального парня за которым бы бегали все девчонки. По сравнению со всеми воспитанниками Коломиец был самым опрятным из всех, что выделяло его в обществе сирот - беспризорников, которые явно ему завидовали. Минуту они стояли друг против друга – класс и Коломиец с Викниксором. Потом завшколой, еще раз почесав за ухом и ничего не сказав, вышел из класса. Мазеллов подошел поближе к насторожившемуся новичку, минуту молча осматривал его, потом вдруг отошел в сторону и, давясь от смеха, указывая пальцем на Дениса, хихикнул: – Вы посмотрите на него - типичный буржуй! Что? Неприятно говорить с низшим обществом? А эээ... Дрейк! Денис обиделся и огрызнулся: –Завидуй молча идиот. Никакой я тебе не Дрейк. Такой выходки никто не ожидал, и класс одобрительно загоготал: – Ай да Дрейк, ай да герой! Самого Мазелова на место поставил! – Илья, слышишь? Завидуй молча. Коряков сам был немало огорошен ответом и уже собирался проучить новичка, как вдруг выступил Коля. – Чего пристаете к парню? Зануды грешные! Осмотреться не дадут. – Потом он, уже обращаясь к Денису, добавил: – Иди сюда, Дрейк, садись со мной. – Да не Дрейк я, – протестовал Ден, но Ромадов только махнул рукой. – Это уж, брат, забудь и думать! Раз прозвали Дрейком, значит – все! Теперь Дрейк навеки! Денис минуту постоял под злобным взглядом Ильи, мысленно взвешивая – схватиться с ним или нет, потом решил, что невыгодно, и пошёл за Лидой. – Ты Мазеллова не бойся. Он сволочь порядочная, но мы ему намылим шею, зря беспокоишься. А тебя он теперь не тронет, – тихо проговорил Колька, сидя рядом с Коломийцем. Дрейк молчал и только изредка улавливал краем уха зловещий шепот зеленоглазого противника: – Дрейк пришел. Дрейк воюет. Но класс не поддержал Илюху. Денис уже завоевал сочувствие ребят, к тому же не в обычае ишцев было травить новичков. Где-то за стеной зазвенел колокольчик. – Уроки начинаются, – объяснил Николай и добавил: – Теперь, Дрейк, мы с тобой все время будем сидеть на этой парте. Хорошо? – Хорошо, – удовлетворённо кивнул голубоглазый и впервые почувствовал, что наконец-то найден берег, найдена тихая пристань, от которой он теперь долго не отчалит. За стеной звенел колокольчик.