Тление

Слухи о них поползли, как ядовитый дым. Сначала были обсуждения на геройских форумах, потом — размытые фотографии, на которых Динамит выходил из супермаркета с тем самым зеленоволосым парнем, который когда-то был его одноклассником и бывшим героем. Потом появлялись более четкие кадры: они вместе шли по улице, их руки почти соприкасались. А потом фанаты, с их дотошностью сыщиков, сложили два и два. Заголовки горячих новостей пестрели их именами: «Динамит и бывший герой Деку: что между ними?» «Тайный роман Динамита!» «Деку держат в заложниках?» Фанаты строили теории, одна безумнее другой. Кацуки это бесило. Он рычал, читая заголовки, и слал гневные сообщения своему агенту, требуя «заткнуть эти пасти». Он отказывался комментировать, игнорировал любые вопросы на пресс-конференциях и интервью. Его личная жизнь была его крепостью, и он не собирался выставлять ее на всеобщее обозрение. Изуку же, наоборот, находил это забавным. Он мог часами листать форумы, улыбаясь самым нелепым теориям. — Смотри, Каччан, — смеялся он, показывая ему экран телефона. — Они пишут, что я гипнотизер и загипнотизировал тебя, чтобы ты влюбился! — Идиоты, — бурчал Бакуго, отворачиваясь, но Мидория видел, как уголок его рта дергается от этой нелепости. Изуку не боялся слухов, и он был счастлив. А счастливому человеку плевать на то, что о нем болтают. Но у каждой медали есть обратная сторона. Слава Динамита привлекала не только фанатов, она привлекала и тех, кто хотел его сломать. И эти слухи указали им на самое уязвимое его место. Слабость. Изуку возвращался поздно вечером с дополнительных занятий в академии. Тихий переулок, ведущий к их дому, был пуст. Но из тени вдруг вынырнули три фигуры, их движения были быстрыми и слаженными. — Извините, господин Мидория, — сказал один из них, ухмыляясь, и в его руке блеснул шприц. — Вам придется пройти с нами, и тогда Динамит будет более сговорчив. Изуку замер на секунду. Старый рефлекс заставил его мышцы напрячься, пытаясь активировать причуду. Но ее не было. Была только его собственная, лишенная сверхсилы плоть. Но он не был беспомощным, он продолжал тренироваться даже после потери причуды. Он не был тем испуганным мальчиком, которым был когда-то. Когда первый злодей бросился на него, Мидория не отпрянул, он сделал шаг навстречу. Его тело, годами отточенное в боях, помнило все. Он уклонился от удара, поймал руку со шприцом и с силой провернул ее. Хруст костей был оглушительно громким в тишине переулка. Крику злодея вторил свист воздуха — Изуку уже наносил удар ногой под колени, заставляя его рухнуть. Он двигался с жестокой, безжалостной эффективностью. Никаких лишних движений, никакой показухи, только точные, выверенные удары по болевым точкам. Он использовал их же инерцию против них, бросая тела на асфальт с такой силой, что те замирали, обездвиженные болью. Третий злодей, самый крупный, попытался схватить его сзади. Изуку позволил ему это сделать, а затем резко наклонился и перебросил его через плечо. Удар о землю прозвучал, как падение мешка с цементом. Мидория стоял, тяжело дыша, над тремя обезвреженными угрозами. Его костяшки были содраны, в боку ныло — все же ему тоже досталось. Но он был цел. Он был жив. Он достал телефон и набрал номер Кацуки одной рукой, другой прижимая самого крупного злодея к земле коленом. — Изуку? — голос Бакуго был напряженным, он уже, наверное, почуял неладное. — Все в порядке, — спокойно предупредил Изуку. — Но тебе стоит вызвать подкрепление. Переулок за углом от дома. Трое. Говорили, что хотят использовать меня, чтобы добраться до тебя. На том конце провода повисла гробовая тишина. Потом раздался сдавленный, хриплый выдох. — Скоро буду. Когда Кацуки ворвался в переулок в рекордные сроки, его лицо было искажено чистым, нефильтрованным ужасом и гневом. Он увидел Изуку, стоящего над телами, и его ноги на мгновение подкосились. Он подбежал к нему, схватил за лицо, ощупывая, ища раны. — Я же сказал, все в порядке, правда, — мягко повторил Мидория, прикрывая его руки своей. Послышался вой приближающихся сирен. Бакуго выдохнул, и его тело дрогнуло от сброшенного напряжения. Он притянул Изуку к себе в объятие, которое было почти болезненным. — Черт возьми, Изуку… — его голос дрожал. — Они недооценили меня, — тихо сказал он ему на ухо. — Они думали, что я твоя слабость. Но они ошиблись. Кацуки отстранился, его алые глаза горели новым, острым пониманием. Он смотрел на Изуку — не на бывшего героя, не на учителя, а на человека, который только что в одиночку, без единой суперспособности, одолел троих вооруженных наемников. Он был его слабостью, да. Но он был и его силой. Его опорой. Человеком, который мог постоять за себя и за него. — Больше никто не посмеет, — тихо пообещал Бакуго, и в его голосе зазвучала сталь. — Никто. Слухи после этого инцидента не утихли, но их характер изменился. Теперь фанаты шептались не только о романе, но и о том, как «тот парень Динамита» в одиночку разобрался с тремя головорезами. Изуку по-прежнему смеялся над статьями, но теперь Кацуки иногда, украдкой, читал их вместе с ним. Потому что теперь все знали: слабость Динамита была вовсе не слабостью. Она была его самым страшным оружием. Но слухи оставались наводкой для каждого неудачника с претензиями к Динамиту. Более безумные и без капли страха злодеи совершали другие попытки похищения, считая, что Мидорию слишком переоценили, что тогда ему просто повезло. Он же беспричудный, что он может? Идея была слишком соблазнительной — достать непобедимого Динамита через того, кого он любит. Изуку справлялся. Каждый раз. Он менял маршруты, его аналитический ум предугадывал засады, а тело, выкованное в адских тренировках и настоящих битвах, безжалостно обезвреживало угрозы. Он возвращался домой с синяками, ссадинами и все тем же спокойным взглядом. Весть о том, что «слабость Динамита» на самом деле является грозным бойцом и тактиком, быстро разнеслись по преступному миру. Теперь на Мидорию охотились не как на беспомощную мишень, а как на приоритетную цель, которую нужно обезвредить быстро и без шансов на сопротивление. Похитители стали осторожнее, лучше вооружены и всегда работали группами. Это еще больше стало пугать Бакуго. — Все в порядке, Каччан. Я справился. Но для Кацуки это был не ответ. Это был кошмар наяву. Каждый раз, когда тот задерживался, в его голове проносился один и тот же ужас: «А что, если в этот раз он не справится? Что, если он не вернется?» Он установил в их квартире систему безопасности уровня ФБР, настаивал на том, чтобы тот носил с собой трекер и персональную сигнализацию. Он часто водил его на работу и встречал, как школьника, не обращая внимания на его вздохи. — Я не сомневаюсь в тебе, — сквозь зубы говорил Бакуго, когда Мидория пытался протестовать. — Я сомневаюсь в них. В их готовности переступить черту. Изуку видел страх в его глазах. Не за себя, а за него. И он понимал, он тоже боялся, но не смерти, а того, что его потеря сломает Каччана. Поэтому он не спорил. А Бакуго начал охоту, жестокую, методичную, но в рамках закона. Каждого подонка, который посмел поднять руку на Изуку, он находил. Он не калечил их, не убивал. Он запугивал, давил психологически, а после разрушал их жизнь и репутацию, передавая властям такие компрометирующие доказательства других их преступлений, что те садились надолго. Он делал их жизнь адом, прежде чем отправить в тюрьму. Он стал их личным демоном, мстителем в костюме героя. Но однажды Кацуки не выдержал. Терпение, страх, ярость — все смешалось в один коктейль, и чаша переполнилась. Они вдвоем выходили из геройского агентства, и, как всегда, их поджидали папарацци и журналисты. Вспышки камер, крики с вопросом: «Динамит, правда ли, что вы в отношениях с Деку?» Раньше Кацуки рычал и проходил мимо, но в этот раз он остановился. Он повернулся к Изуку, взял его за подбородок и поцеловал. Не нежно. Это был поцелуй-заявление, поцелуй-вызов. Властный, продолжительный, при всех. Камеры щелкали с бешеной скоростью. Он оторвался, его алые глаза, полые холодного огня, уставились в объективы. — Запомните раз и навсегда, — его голос, усиленный привычкой командовать на поле боя, прокатился по толпе, заставляя ее замолчать. — Это — Изуку Мидория. Мой. И если кто-то посмеет тронуть его, я лично найду этого ублюдка. И это будет последнее, что он сделает в этой жизни. Он не кричал. Он говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как раскаленное клеймо. Это была не бравада, это было обещание. Обещание, исходившее из самой глубины его души, искалеченной страхом потерять его. Эффект был мгновенным. Запись взорвала интернет. Одни были в шоке от жестокости заявления, другие — в восторге от такой откровенности и силы любви. Но самое главное, что его услышали те, кому оно было адресовано. Злодеи, до которых дошли новости о тех, с кем Бакуго уже разобрался, вдруг осознали простую истину: тронуть Мидорию — значит подписать себе смертный приговор от руки самого Динамита. Тот, рано или поздно, доберется и до них. И ни одна месть, ни одна попытка насолить герою не стоила такой цены. Покушения прекратились, словно по мановению волшебной палочки. Дома Изуку, все еще красный до кончиков ушей, смотрел на Кацуки, который хмуро разливал чай, будто только что не устроил самое откровенное публичное признание в истории геройства. — Каччан… — начал Изуку, не зная, что сказать. «Спасибо» звучало бы странно. «Зачем ты это сделал?» — было бы глупо. — Заткнись, — буркнул Бакуго, ставя перед ним кружку. Его уши тоже были красными. — Надоели, блять. Собаки лающие. Мидория смотрел на него — на этого человека, который был готов сжечь весь мир дотла, лишь бы оградить его от малейшей опасности. Который предпочел выставить самое сокровенное на всеобщее обозрение, лишь бы его больше не трогали. Он взял его руку и сжал. — Ладно, — тихо сказал он. — Но в следующий раз, когда захочешь меня поцеловать при всех, предупреди. Кацуки фыркнул, на его душе было огромное, безмерное облегчение. Теперь весь мир знал — его Изуку был под защитой, и сам по себе он тоже был очень опасен, даже без причуд. А Мидория теперь мог спокойно ходить по улицам, потому что за его спиной стоял не просто герой. Стояла живая легенда, объявившая его своей неприкосновенной территорией. И это было, пожалуй, самым мощным щитом из всех возможных. После того громкого заявления Кацуки словно сорвало тормоз. Если уж все и так знали, то какой смысл скрывать? Более того, он обнаружил в себе неожиданное удовольствие — хвастаться своим сильным и красивым парнем. Это был его способ заявить права. Его социальные сети, которые раньше были сухими сводками о рабочих достижениях, превратились в настоящий блог о его жизни с Изуку. И фанаты сходили с ума. Он выложил фото Мидории, спящего у него на груди. Снимок был сделан сверху, видны были только взъерошенные зеленые волосы и часть щеки, прижатой к его оголенному торсу. Комментарии взорвались от восторгов и истеричных криков. Следующим был бытовой снимок: Изуку на кухне, в его огромной футболке, которая на нем сидела, как мешок, сосредоточенно помешивает что-то в кастрюле. Фанаты теряли рассудок. Их холодный, неуязвимый Динамит оказался одержимым парнем, который с гордостью выставлял своего возлюбленного. Это было одновременно шокирующе и обворожительно. Друзья тоже не оставались в стороне, подкалывая их и делая коллажи из их фотографий с сердечками. Но настоящий шторм обрушился со стороны Мицуки. Телефонный звонок прозвучал как сирена воздушной тревоги. — КАЦУКИ! — проорала его мать в трубку так, что тот на автомате отодвинул аппарат от уха. — МНЕ ТЕПЕРЬ ИЗ ИНТЕРНЕТА УЗНАВАТЬ, ЧТО У МОЕГО СЫНА СЕРЬЕЗНЫЕ ОТНОШЕНИЯ?! КОГДА ТЫ СОБИРАЛСЯ МНЕ СКАЗАТЬ? КОГДА ВЫ ПРИЕДЕТЕ В ГОСТИ?! Бакуго, покраснев от ярости и смущения, пробормотал что-то невнятное про «скоро» и бросил трубку. Изуку, слышавший ее крики, хохотал до слез, уткнувшись лицом в подушку. Но Кацуки, оскалившись, напомнил ему про его мать, которая тоже была не в курсе до этого момента. И смех сразу затих, когда Мидория представил неизбежный и неловкий разговор с ней, который точно будет сопровождаться ее слезами радости. Изуку, конечно, смущался. Каждый раз, когда Кацуки выкладывал новое фото, его щеки полыхали румянцем, и он бормотал: «Каччан, ну что ты…» Но он никогда не просил его остановиться. Потому что, если копнуть глубже, у самого Изуку тоже была своя, тайная собственническая сторона. Та часть, которая тихо ликовала, видя эти фото. Видя эти комментарии: «Они идеальны», «Динамит смотрит на него как на Вселенную». Это было доказательством. Публичным, неоспоримым. Кацуки был его. И весь мир теперь об этом знал. Иногда, просматривая ленту, Изуку ловил себя на том, что улыбается как дурак какому-нибудь скриншоту, где фанаты обсуждали, как Динамит, гроза преступного мира, нежно придерживает его за поясницу на каком-то официальном мероприятии, боясь потерять его в толпе. — Ну что, нравится тебе быть знаменитостью, придурок? — хмыкнул Кацуки. Мидория вздрогнул и покраснел, но потом улыбнулся, поймав его взгляд. — Мне нравится, что ты мой, — тихо признался он. — И что все об этом знают. Кацуки фыркнул, как будто это была глупая сентиментальность, но потом подошел и крепко обнял его сзади, прижав подбородок к его плечу. — Дурак, — буркнул он ему в шею. — Конечно, все знают. Я сам позаботился об этом. И в этом не было никаких сомнений. Кацуки Бакуго, всегда ставивший на первое место силу и победу, обнаружил, что величайшей его победой стала возможность открыто называть Изуку Мидорию своим. И он наслаждался этой победой на полную катушку.

---

Шутки друзей всегда балансировали на грани, но на этот раз они явно перешли все допустимые пределы. Посылку от «Бакусквада» Кацуки распаковал с подозрительным хмурым видом, а Изуку с любопытством заглядывал через его плечо. Внутри, аккуратно упакованные в черную мелованную бумагу, лежал набор из мягких наручников, черного кружевного эротического белья, откровенного и подчеркивающего каждую линию, и пары чулок с подвязками. Наступила гробовая тишина. Затем лицо Бакуго побагровело от ярости. — Эти ублюдки! — заревел он, сжимая коробку так, что картон затрещал. — Я их убью! Мидория стоял, ярко-красный, уставившись на содержимое коробки, словно загипнотизированный. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. — Сейчас же выбросим эту дрянь, — проворчал Кацуки, захлопывая крышку и направляясь к мусорному ведру на кухне. Но он не выбросил, а закинул коробку на верхнюю полку в их гардеробной, задвинув в самый дальний угол, словно запретный плод. Но мысль стала навязчивой, как назойливый мотив. Она преследовала его в душе, во время пробежки, перед сном. Изуку в этом. В этом черном кружеве, в этих чулках, обтягивающих его стройные ноги. Образ был таким ярким, таким порочным и таким невероятно возбуждающим, что Бакуго чувствовал, как кровь приливает к лицу и ниже. Он злился на себя, считая эти мысли неприличными, почти оскорбительными для Мидории. Бедра Изуку были для Кацуки отдельным предметом одержимости. Он мог часами просто смотреть на них, когда тот переодевался — сильные, мускулистые, но с той самой мягкой линией, которая сводила с ума. Он знал каждую веснушку на их коже, каждую тонкую белую ниточку шрама. Он обожал ощущение их упругости под своими ладонями, их тепло, их податливость, когда он впивался в них пальцами в порыве страсти. А когда он представлял Изуку в этих чулках, как его сильные бедра, обтянутые черной кружевной сеткой, то в его мозгу, казалось, случалось короткое замыкание. Этот контраст невинности и разврата сводил с ума. Он злился. Злился на друзей, на себя, на эту дурацкую, неотвязную фантазию. Но желание увидеть это собственными глазами оказалось сильнее. Изуку, со своей стороны, все видел. Конечно, он видел, что коробка не была выкинута, видел украдкой брошенные взгляды, слышал задумчивое молчание Кацуки и чувствовал его необычную скованность в те дни. Он понимал. И, к своему собственному удивлению, мысль о том, чтобы надеть это, не вызывала у него отторжения. Наоборот, по телу разливалось странное, щекочущее нервы волнение. Что, если… что, если Каччан на самом деле этого хочет? Он не стал спрашивать, он решил сразу действовать. Вечером Бакуго задержался на дежурстве. Вернувшись домой, он обнаружил квартиру в непривычной темноте и тишине. Только в спальне горел приглушенный свет лампы. — Изуку? — позвал он, снимая сапоги. Ответа не последовало. Он, насторожившись, прошел в спальню и замер на пороге. Мидория стоял у их кровати, спиной к нему. На нем были те самые чулки. Шелковые, черные, доходящие до середины бедер, с тонкими резинками подвязок. Его спина, гибкая и покрытая старыми шрамами, была обнажена, а ниже… ниже начиналось черное кружево, которое обтягивало его ягодицы, делая их форму подчеркнутой. Изуку медленно обернулся. Его лицо пылало таким ярким румянцем, что казалось, будто его обожгло. Он не смотрел в глаза Кацуки, его взгляд был устремлен куда-то в пол. — Я… — его голос дрогнул. — Я подумал… раз уж они подарили… не пропадать же добру… Бакуго не мог пошевелиться, не мог дышать. Весь его гнев, все его сомнения испарились, сожженные одной этой картиной. Изуку выглядел одновременно непорочно и бесстыдно. Смертельно соблазнительно. И весь его вид, его смущение, его дрожь — все это кричало о доверии, которое он ему оказывал. — Боже… — сдавленно выдохнул он. Кацуки шагнул вперед, его руки сами потянулись к нему. Это было сюрреалистично. Его Изуку, его сильный, добрый, немного неуклюжий Изуку, выглядел так… распутно. Услышав шаги, Мидория наконец поднял на него глаза. В них был страх, ожидание и… вызов. — Нравится? — прошептал он, и его губы дрогнули в застенчивой улыбке. Кацуки не ответил. Вместо этого он притянул его к себе и прижал к двери, его поцелуй был ответом — жадным, властным и полным немого обожания. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда он провел ими по кружевной ленте, ощущая под ней твердую, теплую кожу. Он присел на корточки, целуя и нежно проводя языком по внутренней стороне бедра прямо над краем чулка, чувствуя, как Изуку вздрагивает. — Черт возьми, — выдохнул Кацуки, его голос был хриплым от захлестнувших его чувств. — Черт возьми, Изуку… Он был все еще зол, но гнев теперь смешался с таким всепоглощающим вожделением, что у него закружилась голова. Образ, который не давал ему покоя весь вечер, оказался в тысячу раз лучше в реальности. И он понял, что его друзья-идиоты, сами того не ведая, подарили ему не просто эротический аксессуар, а новую, порочную и бесконечно прекрасную фантазию. И он собирался насладиться ею в полной мере. Кацуки не мог оторваться. Воздух в спальне стал густым и тяжелым, наполненным прерывистыми вздохами и напряженным ожиданием. Он не просто смотрел. Он изучал. Его пальцы, грубоватые от постоянных взрывов и тренировок, скользили по нежной коже внутренней поверхности бедра, ощущая мурашки, бегущие под его прикосновением. — Не двигайся, — его голос прозвучал низко и властно, заставляя Изуку замереть. Кацуки сидел на коленях перед ним, как перед алтарем. Его руки обхватили его ноги, крепко, почти болезненно, впиваясь пальцами в упругую плоть. Он вновь прильнул губами к коже. Сначала это был просто горячий выдох, заставивший Изуку содрогнуться. Потом — влажный, открытый поцелуй, медленный и намеренный. Язык обрисовал мокрую дорожку, и Мидория издал сдавленный стон, его пальцы впились в волосы Кацуки, чуть отстранив его голову от себя. — Каччан… — Я сказал, не двигайся, — прошипел Кацуки, и в ответ на его непослушание его зубы легонько сомкнулись на коже. Он кусал его, не до боли, но так, чтобы остались следы — алые, яростные отпечатки своих зубов на его бледной коже. Он покрывал нежную кожу у самой промежности засосами, фиолетовыми и пылающими, словно метками собственности. Изуку ахнул и дернулся, но руки Бакуго держали его железной хваткой. Он продолжал свою медленную пытку, покрывая его кожу голодными, неровными поцелуями, оставляя влажные следы и легкие, красные отметины. Мидория задыхался, его пальцы впивались в светлые волосы, тело извивалось, пытаясь одновременно и отстраниться от этого слишком интенсивного ощущения, и прижаться ближе. Дыхание Кацуки становилось все более прерывистым и горячим. Он отодвинулся на мгновение, чтобы посмотреть — его бедра теперь были украшены не только кружевом, но и его поцелуями, его следами. Зрелище было настолько развратным и прекрасным, что у него потемнело в глазах. — Блять, — вырвалось у него хрипло. — Блять, ты выглядишь… Он не нашел подходящих слов, вместо этого он снова набросился на него, уже без намека на нежность. Его поцелуи стали грубее, губы и зубы жадно покоряли кожу, оставляя более яркие следы, заставляя Изуку кричать — не от боли, а от шквала ощущений, от потери контроля. — Пожалуйста… — взмолился Мидория, его тело извивалось, но он не пытался вырваться. Он был пойман, и ему это нравилось. — Каччан, пожалуйста… — Чего ты просишь? — Кацуки поднял на него горящий взгляд, его губы блестели. — Говори. — Не останавливайся. Это была мольба, которая добила Бакуго окончательно. С низким рыком он впился губами в самую чувствительную точку — там, где бедро переходит в пах, прямо рядом с плотной тканью кружевных трусов. Его язык обжигал кожу через ткань, а зубы слегка сдавливали плоть, и Изуку закричал, его ноги подкосились. Кацуки поймал его, не давая упасть, и прижал к себе, его собственное тело дрожало от напряжения. Страсть, которую он выпустил на волю, была всепоглощающей, дикой. И вид его Мидории — растерянного, покорного, отмеченного его страстью — был самой мощной наградой. Он поднял его на руки и повалил на кровать, его взгляд обещал, что это только начало. Начало долгой, жаркой ночи, где главными героями будут его ненасытный рот, его жадные руки и эти бесконечно прекрасные бедра в злополучных чулках, которые он теперь считал лучшим подарком в своей жизни. Кацуки не дал ему опомниться. Его вес накрыл его, прижимая к матрасу, а руки грубо и нетерпеливо отшвырнули в сторону остатки одежды, оставив только чулки. Черная сетка на залитой румянцем коже, сбившееся дыхание и темно-зеленые глаза, полные желания — все это сносило крышу окончательно. — Никуда не денешься, — прошептал Бакуго ему в губы, его голос был хриплым от страсти. — Сегодня ты не встанешь с кровати. Его ладони скользили вверх по внутренней стороне бедер, оттягивая резинку чулка и отпуская, заставляя Мидорию вздрагивать от каждого шлепка по нежной, уже чувствительной коже, пока его рот блуждал по шее, ключицам, груди, оставляя на пути новые отметины, новые следы своего владения. Когда он снова опустился между его ног, широко разводя их, его язык провел долгий, влажный путь от колена до самого паха, заставляя Изуку выгибаться и хрипло стонать, пальцами впиваясь в простыни. — Еще, — требовал Кацуки, его дыхание обжигало кожу. — Хочу слышать, как ты сходишь с ума. Он взял его истекающий член в рот, и мир для Мидории сузился до белого шума в ушах и до жаркого влажного рта Бакуго. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком интенсивно. Изуку в какой-то момент, обезумевший от наслаждения, непроизвольно обхватил его голову ногами так сильно, что почти перекрыл ему дыхание. Кацуки лишь громче застонал, посылая вибрации, его пальцы впились в его ягодицы, прижимая его еще ближе к своему лицу с яростным, одержимым поклонением. Он почувствовал, как его партнер вот-вот сорвется. Его стоны превратились в бессвязное, хриплое бормотание, в котором Кацуки слышал только свое имя. Когда Мидория кончил, его крик был беззвучным, тело выгнулось в немой судороге. Кацуки не отпускал его, потому что не мог и не хотел, пока последние спазмы не прошли, заглатывая все, с видом торжествующего, одержимого хищника. Ноги в последний раз судорожно сжались, прежде чем бессильно опуститься на матрас, выпуская блондина из плена. Кацуки медленно поднялся, его подбородок и губы были влажными, а глаза горели триумфальным, диким огнем. Он смотрел на Изуку — того, кто лежал под ним, разобранный до основания, вся его кожа покрыта следами его страсти, его бедра украшены его отметинами. Но на этом он не остановился. Пока Мидория лежал, беспомощный и перевозбужденный, Кацуки достал лубрикант. Его пальцы были нетерпеливы, когда он начал раздвигать его ягодицы и подготавливать его, но он все так же старался не причинять лишнего дискомфорта или малейшей боли. Но палец почти не встретил сопротивления. — Я уже… растянут, — смущенно прошептал Изуку, его грудь все еще часто вздымалась. Бакуго не пришлось повторять дважды. Он вошел в него одним плавным, но безжалостным движением, заставив Мидорию снова вскрикнуть от возобновившегося желания. — Эти дурацкие чулки… — прошипел Кацуки, начиная двигаться, его бедра бились о его ягодицы с резким, влажным звуком. — Блять, я их сейчас порву. Но он не стал. Вместо этого он схватил его под колени и притянул к себе еще глубже. Каждый толчок был грубым, властным, но в его глазах, прикованных к лицу Изуку, читалась не просто животная страсть, а нечто более глубокое — обожание, поклонение, безумие. Он менял позы, но всегда его руки, его взгляд возвращались к его бедрам. Он заставил Мидорию встать на колени и сзади, одной рукой прижимая его лицо к матрасу, а другой сжимая его ягодицу, направляя свои яростные толчки. — Скажи, чьи они? — требовал он, его голос срывался. — Твои! — рыдал Изуку, уже не в силах выдерживать это удовольствие, граничащее с болью. — Каччан, только твои! Кацуки, довольный ответом, поднимает его за плечи и прижимает спиной к своей груди, бешено вдалбливаясь в податливое тело, держа его за поперек груди и проходясь пальцами по чувствительным соскам. Как только он заметил, что Мидория находился на пике, пережал основание его члена, желая услышать любимый голос. — Каччан! — взмолился он, жалобно всхлипывая от такой пытки. — Что такое, милый? — с наигранным непониманием спросил он. Изуку лишь недовольно промычал, что не устроило блондина. Бакуго замедлился, не переставая сжимать его. — Скажи же, Изуку, чего ты хочешь? — почти издевательски допытывался он, доводя его до грани. — Прошу, позволь мне кончить, — простонал он, позабыв о стыде, стараясь самостоятельно потереться о ладонь. — Как скажешь, — шепчет Бакуго, удовлетворенный ответом, и снова ускоряется, надрачивая его член. Мидория выгибается, кусает в кровь губы, закатывает глаза и, в конечном итоге, изливается в его ладонь, улетая сознанием куда-то далеко и крепко сжимая Бакуго изнутри. Над ухом он слышит низкий, глубокий стон, а затем — не менее глубоко чувствует его горячую сперму, заполняющую так идеально и правильно, что от этого вполне себе можно было кончить и в третий раз. Они рухнули на промокшие простыни, тяжело дыша. Чулки на Изуку были порваны в нескольких местах, кожа рядом с ними была покрыта красными отметинами — поцелуями, укусами, следами от пальцев. Он выглядел абсолютно использованным и абсолютно прекрасным. — Никогда больше, — хрипло прошептал он. — Что? — испуганно выдохнул Изуку. — Никогда больше не надевай на себя эту хуйню, — Кацуки прижал лоб к его затылку. — Потому что я… я сойду с ума. По-настоящему. Адреналин и ярость страсти медленно отступили, сменившись трезвым, пронзительным осознанием. Кацуки чуть отодвинулся, и его взгляд упал на кожу Мидории. На внутренней стороне бедер, уязвимой и нежной, узоры из укусов выглядели особенно жестоко. Это невольно заставило его вспомнить об их прошлом, когда он издевался над ним, оставляя такие же ужасные синяки. — Изуку… — его голос сорвался, став тихим и хриплым. Он осторожно, почти боязно, коснулся самого темного синяка на его бедре. Мидория, который лежал с закрытыми глазами, все еще приходя в себя, медленно приоткрыл их. Он увидел панику на лице Кацуки, его широкие глаза, полные ужаса и раскаяния. — Что? — Изуку приподнялся на локтях и посмотрел вниз. Увидев картину, он мягко улыбнулся. — А, это. Не волнуйся, Каччан, все нормально. — Это не… я не должен был… Это выглядит так, будто я тебя избил. — Но ты же не избил, — Мидория взял его руку, заставляя разжать кулак. — Мне понравилось. Каждая секунда. Кацуки смотрел на него, все еще не веря, его дыхание было сбившимся. Изуку видел, что он не успокоится. Тогда на его лице появилась хитрая, почти озорная улыбка. — Хорошо, — сказал он, его голос стал тише, но приобрел соблазнительные нотки. — Если ты так переживаешь об этом, то в следующий раз, чтобы ты не волновался, что перегибаешь палку… Я надену на тебя те наручники. Бакуго замер. Его мозг, все еще затуманенный виной, на секунду отказался обрабатывать информацию. По его лицу прокатилась волна жара, и он резко отвернулся, чтобы скрыть свое выражение. Он не сказал ни слова. Не «да», не «нет», не «заткнись». Его молчание было красноречивее любого согласия. Мидория улыбнулся, зная, что выиграл этот раунд. Он видел, как напряглись плечи Кацуки, как сжалась его челюсть — не от гнева, а от попытки сдержать дрожь предвкушения. Затем Кацуки встал с кровати и, все еще избегая взгляда, направился в ванную. Он вернулся с влажной тряпкой и маленькой баночкой охлаждающей мази, которую они использовали для синяков после тренировок. Он сел на край кровати и, с невероятной, почти болезненной нежностью, начал обтирать его от их жидкостей и обрабатывать каждый свой укус, каждый засос на коже Изуку. Его движения были медленными, сосредоточенными, полными немого извинения. Он втирал мазь в каждый синяк, как будто мог стереть следы своей страсти силой одной только заботы. Мидория лежал и смотрел на него, на его сдвинутые брови, на его сосредоточенное лицо. Его сердце переполнялось любовью. Этот человек, который мог быть таким жестоким в бою и таким диким в страсти, теперь зализывал его раны с трепетностью хранителя. — Я в порядке, Каччан, — снова прошептал он. — Знаю, — коротко бросил Кацуки, не останавливаясь. — Просто молчи. Когда он закончил, он опустился рядом с ним и, наконец, посмотрел ему в глаза. Паника уступила место глубокой, усталой нежности. — Наручники, значит? — тихо прорычал он, и в его глазах мелькнула та самая искра, которая предвещала бурю. Изуку только кивнул, его улыбка стала шире. Бакуго фыркнул и притянул его к себе с бесконечным чувством собственности и защиты.