Тление

Конец войны принес с собой непривычную, звенящую тишину. Не ту, что предшествует буре, а ту, что наступает после, когда ураган выдохся, оставив после себя лишь вывернутый с корнями мир и усталость, прошитую до самых костей. «Снова беспричудный». Фраза все еще отдавалась эхом в его сознании, странным и пустым местом, где раньше жил Один За Всех. Теперь он не был наследником великой силы, не был новым символом мира. Теперь он снова просто Деку без причуды. Время неумолимо расставило все по своим местам. Выпускной, такой же яркий и горький, как и любая точка расставания, остался позади, и их пути, так тесно переплетенные в годы учебы, неминуемо разошлись. Это было естественно, неизбежно и… от этого невыносимо. Одноклассники разъехались по агентствам, после основывая свои, становясь про-героями, чьи имена скоро стали часто появляться в сводках новостей. И, конечно, Кацуки Бакуго, с его неукротимой силой и отточенным мастерством, стал звездой, взлетевшей с ошеломляющей скоростью. Каждое появление Каччана на экране было словно ударом под дых. Он видел его лицо — сосредоточенное, яростное, живое. Он видел его руки, мечущие ослепительные, но контролируемые взрывы. Он видел, как тот парил в небе, оставляя за собой шлейф дыма и восхищенные возгласы толпы. А Изуку Мидория остался в стенах академии в роли учителя. Это было предложением Айзавы-сэнсэя, и оно было логичным: его аналитический ум, его опыт и глубокое понимание геройской работы были бесценны. Но иногда, проходя по пустым коридорам, он ловил себя на мысли, что они напоминают ему музей, где выставлены его собственные памятные вещи. Когда Мидория сидел в учительской, листая конспекты будущего урока, он часто неосознанно отвлекался на экран смартфона, просматривая свежие новости. В такие моменты по его телу разливалось знакомое, едкое, постыдное чувство — зависть, но не злая, не желающая провала, а та, что глодала изнутри тихое «я должен быть там, с ними». Он должен был быть там, ловить преступников, чувствовать ветер в волосах, слышать грохот битвы, подставлять свое тело под удар, чтобы спасти других. Вместо этого он проверял домашние задания и объяснял первокурсникам основы. Он гордился своими друзьями. Боже, как он гордился! Каждым их успехом, каждой их победой, волновался, когда у них что-то шло не так. Но эта гордость была похожа на яркий цветок, проросший на бесплодной, выжженной земле. Тишина учительского общежития в ночи была гнетущей, слишком тихой после шумной, тесной жизни в общежитии класса А, слишком спокойной после битв, к которым привык его организм. Мидория зарывался в работу с таким остервенением, что Айзава хмурился и ворчал, чтобы тот не забывал об отдыхе. Но это был его единственный способ отвлечься. Его аналитический ум, когда-то бывший его главным козырем, теперь работал на износ, лишь бы не дать ему задуматься о том, что творится за пределами академии, и почувствовать себя полезным. Планы уроков, проверка техник первокурсников, разборы чрезвычайных ситуаций — все это заполняло пространство в его голове, не оставляя места другим мыслям. Мыслям о том, что он здесь, в этой тихой комнате, а они там, спасают мир. Что он — там. Он следил за его карьерой с болезненной, почти мазохистской тщательностью. Бакуго взрывал все на своем пути, его имя не сходило с первых полос. А Изуку был учителем, наставником, тем, кто готовит новое поколение. Это тоже было важно, это тоже было геройской работой, но иногда ему хотелось, чтобы кто-то увидел не учителя Мидорию, а того самого героя Деку, который мог бы прыгнуть выше всех. Чтобы кто-то напомнил ему, что он все еще там, под слоями педагогических материалов и смиренной улыбки. И он знал, что только один человек в мире мог бы это сделать. Но этот человек был далеко, он парил в небе, оставляя его на земле, и с каждым днем расстояние между ними казалось все больше и непреодолимее. Он не злился, не обижался. Он просто чувствовал себя… ненужным. Старым, сломанным инструментом, убранным в ящик, пока новые, блестящие механизмы делают свою работу. Он не писал им первым, не звонил. Но его рука иногда непроизвольно тянулась к телефону, пальцы зависли над иконкой с именем «Каччан». Но что он мог написать? «Поздравляю, я видел тебя по телевизору»? Звучало бы как жалкая попытка завести диалог или как признание зависти и собственной несостоятельности. Он блокировал телефон, не желая навязываться ему. Еще он боялся отвлечь, боялся, что в голосах друзей он услышит вежливую, снисходительную озабоченность. «С тобой все в порядке, Мидория?» Конечно, все в порядке. Он просто… не на своем месте. Стены учительской в UA стали для Изуку одновременно и спасением, побегом от реальности, и клеткой. И когда эти стены начинали сжиматься, а тишина становилась оглушительной, он находил другое, более темное убежище — двор общежития, выходивший в глухой угол кампуса. Здесь, в густой тени, где его не видели камеры и окна спален, он прижимался спиной к холодной стене, доставая из кармана пачку сигарет. Он не получал от этого удовольствия, горький дым разъедал горло, а головокружение лишь усугубляло чувство собственной слабости. Но это был ритуал, самовнушение, что это помогает справиться с эмоциями. Пепел был горьким на губах, а дым — едким и чужеродным, как и сама эта привычка, которую Изуку подхватил от отчаяния. В эту ночь его трясло сильнее обычного из-за тревоги за Каччана. Он только что видел репортаж о ликвидации крупного убежища злодеев — операция под руководством Динамита, которая чуть не пошла под откос. Но Кацуки, как и всегда, справился со всем, на экране он был яростным, неудержимым, и, самое главное, живым. Совершенным героем. Мидория с силой затянулся, пытаясь заглушить ком в горле. Он закрыл глаза, прислонившись головой к бетону, сигарета в его пальцах дрожала, но не от нервной привычки, а от глухой, ноющей усталости, которая въелась в кости. Но внезапно тишину ночи разрезал звук чужих шагов. Изуку вздрогнул и обернулся. В нескольких метрах от него, тоже прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стоял Кацуки. Он был в своем потрепанном геройском костюме, без наручей, на лице — сажа и усталость, но глаза горели в темноте, подобно тлеющей сигарете. — Нашел новое применение своим легким, а, Деку? — его голос был тихим, но резал как лезвие. Изуку опустил руку с сигаретой, пытаясь спрятать ее за спину, как пойманный родителем школьник. — К-Каччан… Что ты… — залепетал он, боясь его реакции на его новую вредную привычку. — Что я тут делаю? — Кацуки перебил его, шагнув ближе. Он прищурился, его выражение лица стало еще более угрюмым. — Ты исчез, я пришел искать. Мидория попытался отступить, но стена была прямо за его спиной. — Вы все так заняты, вы стали такими… важными. А я просто… — Просто что? — Кацуки встал прямо перед ним, его алые глаза горели в темноте. — Просто сидишь тут в темноте и травишь себя, потому что решил, что ты нам не нужен? — он скрестил руки еще крепче, как будто хотел запереть свои эмоции внутри. — Ты не можешь просто сбежать от проблем, Изуку. — Я не убегаю! — резко возразил Мидория, чувствуя, как его сердце забилось быстрее. — Просто нужно время, чтобы подумать. — О чем тут думать? — спросил Бакуго, наклонившись чуть ближе, его голос стал чуть громче, и в нем чувствовалась искренняя озабоченность. — О том, что ты какой-то не такой? Изуку отвернулся, глядя на трещины в стене. Его мысли метались, и он знал, что Кацуки прав. Но он не мог открыться, не мог признать свои страхи. Не перед этим человеком, которым он восхищался с детства. Казалось, признай он сейчас свою слабость, и тогда он упадет в чужих глазах, докажет свою бесполезность. Он не хотел разочаровывать его. — Я просто… — начал он, но слова застряли в горле. — Просто что? — подталкивал его Кацуки, не отводя взгляда. — Просто не веришь в себя? Мидория вздохнул, понимая, что тот видит его насквозь. Так в чем смысл притворяться? Они смотрели друг на друга в полной тишине. Изуку почувствовал, как на глазах собираются предательские слезы. Он был пойман. С потрохами. — Каччан… — его голос сорвался. — Сколько? — голос Бакуго был тихим, но не злым, скорее уставшим. — Что? — прошептал Мидория, сжимая в пальцах сигарету, догоревшую до фильтра. — Сколько раз ты уже здесь стоял, пока никто не видел? Сколько уже выкурил этой гадости? Изуку стыдливо опустил голову. Он не мог ответить. — Дурак, — прошептал блондин, и его голос стал хриплым. — Ты и правда все еще тот же идиот. Кацуки оттолкнулся от стены и медленно подошел. Он выхватил сигарету из чужих пальцев и, не глядя, швырнул ее в урну. — Эй! — слабо попытался возразить Изуку. Ответом ему стал крепкий, стремительный шаг вперед. Кацуки схватил его за лицо, его пальцы впились в щеки, заставляя того поднять взгляд. — Ты, — прорычал Бакуго, и его голос дрогнул от ярости, но не направленной на Мидорию, а за него, — идиот. Полный, безнадежный идиот. — Я знаю, — выдавил Изуку, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Я знаю, что я… что я здесь, а ты… все вы… Кацуки притянул его ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было горячим, пахло порохом и дымом от взрывов. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не вижу, как ты прячешься? Я знаю тебя всю свою блядскую жизнь. Мидория замер, не в силах вымолвить ни слова. — Ты слушаешь меня, Изуку? — Кацуки тряхнул его за плечи, а после его руки поднялись к лицу напротив. — Ты нужен. Мне. Всегда. Ты моя… — он запнулся, подбирая слово, и его голос на секунду стал тише, — ты — моя точка опоры. Понял? Та идиотская точка опоры, без которой все летит к чертям. Слезы непроизвольно потекли по лицу Мидории, оставляя влажные дорожки на руке Кацуки. Он не пытался их сдержать. — Но я… я не герой больше, я больше не поспеваю за тобой, Каччан. — Герой? — Кацуки фыркнул, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Кому какое дело? Мне без разницы, с причудой или без. Ты — Изуку, ты тот, кто научил меня, что значит быть сильным. По-настоящему. Мне не нужна твоя сверхсила или твоя скорость, — Бакуго говорил тихо, почти вкрадчиво, его взгляд не отрывался от Мидории. — Мне нужен ты. Тот, кто видит все, тот, кто помнит, каким я был. Тот, кто… — он сделал паузу, сглотнув, — кто заставляет это чертово сердце биться ровно, когда вокруг все летит в ад. И если ты сейчас сломаешься здесь, в темноте, один… тогда и все, что я делаю там, не имеет смысла. Понимаешь? Изуку понял. Может быть, не до конца, но он почувствовал это — острую, болезненную необходимость, исходящую от Каччана. Он был не просто бывшим соперником или другом, он был фундаментом, константой в его жизни. — Ты думаешь, мне легко там, без тебя за спиной? Без твоего бестолкового бормотания, без твоей веры в лучшее? — он покачал головой. — Я сильнее всех их, да. Но я сильнее всего, когда ты рядом. Всегда так было. Он медленно, неуверенно, обнял Бакуго за талию, уткнувшись лицом в его плечо. Костюм пах дымом и металлом, но под ним был знакомый, родной запах. — Прости, — выдохнул он, его голос был сломанным. — Заткнись, — сказал Кацуки, но на этот раз в его голосе не было злости, была только усталая нежность. Он не оттолкнул его. Он просто стоял, позволяя тому держаться, его рука переместилась с его лица на затылок, крепко прижимая его к себе. — Больше никогда, — тихо, но четко проговорил Кацуки ему в волосы. — Никогда не прячься от меня. Мидория кивнул, его слезы впитывались в ткань костюма. Они стояли так в темноте, два силуэта на пустом дворе — герой, покрытый славой и сажей, и учитель, пахнущий табачным дымом и отчаянием. Но в этой темноте, в этом объятии, Изуку впервые за долгое время почувствовал, что он именно там, где должен быть. Что он нужен. Не как символ, не как носитель силы, а просто как Изуку. И для Кацуки этого было достаточно. Больше, чем достаточно. — Я каждый день смотрю в телефон. Жду твоего сообщения. Звонка. Любой хуйни. — Кацуки наконец отпустил его затылок, но только для того, чтобы схватить за плечи и посмотреть в глаза. — Ты не отвлекаешь. Ты… — он заколеблился, его алые глаза метались по лицу Изуку, ища хоть каплю понимания. — Ты причина, по которой я вообще могу делать то, что делаю. Понимаешь? Если тебя нет… если я знаю, что ты тут один и страдаешь… какая, блять, разница, сколько злодеев я остановил? Он сделал паузу, глотнув воздух, будто ему снова не хватало дыхания, как тогда, в больнице после той битвы. Мидория замер, слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз от чего-то теплого и щемящего, что пробивалось сквозь лед в его груди. — Так что все, — Бакуго выпрямился, его взгляд стал твердым и решительным. — Собирай свои вещи. Завтра же. — Что? — не понял Мидория. — Ты переезжаешь ко мне, — это прозвучало не как предложение, а как констатация свершившегося факта. Просто и без возражений. — В мою квартиру. Хватит скитаться по этим проклятым общежитиям и прятаться в углах. Изуку смотрел на него, не в силах найти слов. Переехать? К Каччану? В его пространство, в его новую, блестящую жизнь героя? — Я… я не могу, — попытался он возразить. — Твоя работа… твоя карьера… я буду мешать. — Ты будешь рядом, — перебил его Кацуки. — Понимаешь разницу? Я устал возвращаться в пустую квартиру. Устал не знать, как ты. Устал гадать, гробишь ли ты себя снова или нет. Так что будешь сидеть у меня на диване, смотреть свои дурацкие геройские шоу, готовить свою пересоленную жратву. И быть там, когда я вернусь. Это было так похоже на романтичное предложение, в нем сквозь привычную грубость пробивалась такая неуклюжая забота, что у Изуку перехватило дыхание. Он видел это теперь, видел не просто гордость или чувство долга, он видел страх. Такой же глубинный и всепоглощающий, как его собственный. Страх потерять друг друга снова, не на поле боя, а в тишине и одиночестве мирной жизни. — А… а что скажут твои соседи? — слабо попытался он протестовать, уже чувствуя, как его сопротивление тает. — Плевать, — парировал Кацуки. — Скажут, что у Динамита живет его личный зануда-менеджер. Или муж. Мне все равно. Слово «муж» повисло в воздухе, горячее и неожиданное, как взрыв. Мидория почувствовал, как по его лицу разливается жар. Бакуго, похоже, тоже осознал, что сказал, потому что его уши покраснели. Он хмуро отвернулся. — Так что, да или нет? — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. Изуку посмотрел на его профиль, на напряженную линию челюсти, на руки, все еще сжатые в кулаки, но теперь скорее от нервного напряжения, чем от злости. Он посмотрел на этого человека, который вернулся, чтобы вытащить его из тьмы силой. И он понял, что это не побег. Это не капитуляция. Это — спасение. Взаимное. — Да, — тихо сказал Мидория. — Да, Каччан. Кацуки обернулся, и в его глазах вспыхнула та самая, редкая искра — не триумфа, а глубокого, безмерного облегчения. — Ладно, — он кивнул, коротко и резко. — Ладно. Завтра за тобой заеду. И он снова притянул его к себе, на этот раз просто быстро обняв на прощание, без слов, без упреков. И в этом объятии Изуку почувствовал не стены, а мост. Мост, который наконец-то соединил их два одиноких берега.

---

Переезд занял всего пару часов — у Мидории было не так много личных вещей, в основном книги и одежда. А весь его мерч со Всемогущим был давно, еще после выпускного, аккуратно упакован в коробки и оставлен в квартире матери. С возрастом его фанатизм все же поубавился, оставляя только глубокое уважение к герою. Квартира Кацуки была такой, как он и ожидал: минималистичная, чистая и светлая, с панорамными окнами и видом на город. Ничего лишнего, только функциональная мебель и тренажеры в углу. Первые дни были странными, Мидория чувствовал себя гостем, старался быть тише воды, ниже травы, не занимать много места, чтобы не раздражать хозяина дома. Он вставал раньше, чтобы приготовить завтрак, и ложился позже, дожидаясь Кацуки с патрулирования. Но Бакуго не нравилось это. — Хватит ходить на цыпочках, идиот, — ворчал он, входя на кухню и видя, как Изуку старается не шуметь, моя посуду. — Это твой дом тоже. Вешай свои дурацкие плакаты, если хочешь. Изуку обернулся, удивленно подняв брови. Он не знал, как правильно отреагировать. — Правда? — спросил он, чуть запинаясь. — Я просто думал, что ты предпочитаешь порядок. Кацуки фыркнул и открыл холодильник, вытаскивая из него бутылку воды. — Порядок — это одно, а ты, как мышь, шмыгаешь по квартире, будто боишься, что я тебя прогоню. А я не собираюсь. Постепенно квартира начала меняться. На книжной полке рядом с литературой Кацуки появились труды по педагогике и истории геройства. На пустом холодильнике — списки продуктов, фотографии или записки для Каччана, прикрепленные магнитами из мерча Динамита и их друзей. В воздухе теперь пахло не только жженой карамелью после тренировок Бакуго, но и чаем, который Изуку заваривал по вечерам. Дом перестал теперь выглядеть таким пустым, и это придавало ему особую атмосферу уюта. Каждый раз, когда Бакуго приходил домой, он замечал, как маленькие детали меняли обстановку. Теперь на столе стояли две кружки вместо одной, а в ванной висела яркая мочалка и такая же зубная щетка, что выбивалось из его простого интерьера, но нисколько не раздражало. Наоборот, он был только рад, что кто-то разбавил его скучную квартиру пестрыми вещами. Их жизнь обрела новый, непривычный, но прочный ритм. Мидория просыпался от звука душа — Бакуго, обычно, вставал с рассветом. Они завтракали вместе, и Кацуки, хмурясь, слушал, как Изуку с энтузиазмом рассказывает о новом методе борьбы без причуды, который он разработал для студентов. Иногда Кацуки что-то ворчал в ответ, делясь проблемой из своей работы, и Изуку тут же выдавал поток тактического анализа, его глаза горели по-старому. А вечерами, когда Кацуки возвращался, уставший и иногда помятый, Мидория, перестав задерживаться на работе, уже ждал его с ужином и на всякий случай с аптечкой. Они не всегда разговаривали, иногда Бакуго просто падал на диван, клал голову ему на колени и закрывал глаза, пока пальцы Изуку бессознательно водили по его волосам, снимая напряжение дня. Спали они на одной просторной кровати, не видя в этом ничего такого. Разве близкие друзья не могли так делать? Второй кровати не было, а оставлять Мидорию спать на диване казалось неправильным. Купить вторую будто даже не пришло им в голову, когда обоих все устраивало. Тем более, в этом были свои плюсы. Кошмары со времен второго курса не исчезли полностью, но теперь, когда Изуку просыпался в холодном поту, ему не нужно было идти курить в темноту. Он просто поворачивался и прижимался лбом к теплой спине Кацуки. Тот ворочался, бормотал что-то неразборчивое, но не отстранялся, а лишь тянулся к руке Изуку, его пальцы привычным жестом находили тонкие шрамы на костяшках. Он больше не был учителем, оставшимся в тени, а Кацуки — героем, улетевшим ввысь. Они были двумя точками на одной орбите, двумя половинками одного целого. И для Бакуго, который всю жизнь гнался за силой, это оказалось самой главной победой. Вернуться вечером туда, где его ждут, где его любят не за взрывы и количество пойманных преступников, а просто за то, что он есть. Любят, зная его прошлое, зная все его плохие стороны. Их жизнь изменилась. Она стала не громкой и не ослепительной, а настоящей. Теплой. И для них обоих это было лучше любой славы.

---

Сначала это были безобидные шутки. Каминари, забежав к Бакуго за какими-то отчетами, увидел, как Изуку накрывает на стол, а Кацуки, не отрываясь от телефона, протягивает ему свою пустую кружку, чтобы тот налил чаю. — Ничего себе, домашний уют, — усмехнулся Дэнки, подмигивая им. — Прямо как старые супруги. Мидория покраснел и засмеялся, неловко отнекиваясь. Кацуки лишь хмыкнул, не удостоив это комментарием. Но новость об их сожительстве быстро дошла и до других, и подколы продолжались. Урарака, помогавшая Изуку выбирать новые шторы (потому что Кацуки, по его словам, «плевать хотел на эту ерунду»), ласково называла их молодоженами. Мина, застав их спящими на диване в агентстве Динамита — Изуку с книгой на груди и с головой Бакуго на плече — сфотографировала и выслала в общий чат с подписью: «старая женатая пара». Мидория каждый раз смущенно отмахивался, а его щеки полыхали румянцем. Но ему было… приятно? Это было немного странно, но не вызывало отвержения. Он не анализировал их отношения, ведь все и так было идеально — он просыпался рядом с Кацуки, они завтракали, занимались своей работой, а вечером снова находились в одном пространстве, в тишине, которая была комфортнее любых слов, или в горячих спорах. Зачем что-то менять? Зачем что-то называть? Им и так было хорошо. Переломный момент наступил в обычный вечер. Бакуго вернулся с тяжелого дежурства, хмурый и уставший, он молча вошел, снял сапоги, подошел к Изуку, который задремал на диване, смотря телевизор, и просто лег. Положил голову ему на колени, закрыл глаза и глубоко, с облегчением вздохнул. Все было как и прежде. Мидория, не задумываясь, опустил руку и начал медленно водить пальцами по его виску, массируя. Он делал это автоматически, как дышал. Это было их ритуалом, их нормой. И вдруг, как гром среди ясного неба, в голове у Изуку пронеслась мысль: «друзья ведь так не делают». Он замер, его пальцы застыли в светлых волосах. Потом, как лавина, на него обрушились другие воспоминания. То, как Кацуки искал его руку в толпе, просто чтобы не потерять. То, как он вполголоса ругался, если Изуку забывал поесть, и сам готовил ему ужин. То, как он терпеть не мог, когда Изуку долго засиживался в академии, и слал ему короткие, раздраженные сообщения: «Когда домой?» То, как они засыпали, сплетясь ногами под одеялом, потому что иначе обоим было холодно. То, как Кацуки смотрел на него — не как на друга, не как на соперника. А как на… что-то свое. Единственное и незаменимое. Они делили дом, быт, тревоги, постель. Они знали привычки друг друга до мелочей, могли общаться без слов, их жизнь была переплетена так тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивался один и начинался другой. «Пара» Эти слова, которые раньше вызывали лишь смущение, теперь отзывались в нем странным, глубинным эхом. Они не были просто шуткой. Они были… определением. Точным и безжалостным. Кацуки почувствовал, что он замер, и приоткрыл один глаз. — В чем дело, Изуку? Руки затекли? Мидория посмотрел на него, на его уставшее, родное лицо, на его расслабленное тело, доверчиво раскинувшееся на его коленях. Он посмотрел на их квартиру, на их общие вещи, их общее пространство, их общую жизнь. И понял. Он не просто жил с Каччаном. Он делил с ним жизнь. И это было не просто «хорошо». Это было… все. Его пальцы снова пришли в движение, но теперь это прикосновение было наполнено новым, осознанным чувством. — Нет, — тихо сказал он, и его голос был твердым и ясным. — Все в порядке. Кацуки что-то пробормотал и снова закрыл глаза, полностью растворяясь в его прикосновении. А Изуку сидел и смотрел на него, и внутри него все расставлялось по своим местам. Он больше не смущался, он не отрицал, он принимал. Он готов был быть кем угодно для Каччана, главное, чтобы тот был рядом.

---

Бакуго давно жил с этим тихим, навязчивым желанием, которое гнездилось где-то под ребрами и согревало его изнутри, как тлеющий уголек. Оно просыпалось, когда он видел Изуку сонным и помятым за утренним кофе. Шевелилось, когда тот, увлеченно что-то объясняя, жестикулировал и невзначай касался его руки. Вспыхивало жарким стыдом и тоской, когда он просыпался ночью от того, что Мидория прижимался к нему спиной во сне. Он смотрел на его губы, которые без умолку лепетали о героях, а потом стихали в улыбке. Он видел, как тот тянется за кружкой, и вид линии его шеи, его ключицы, его запястья — все это вызывало в нем необъяснимое, глухое волнение. Он хотел большего. Хотел прикоснуться не для утешения, а для того, чтобы заставить того задыхаться от удовольствия. Хотел не просто обнимать, а прижимать к себе так, чтобы не оставалось места для сомнений, чей он. Хотел запечатлеть эти губы своими, чтобы они наконец замолчали или, наоборот, зашептали его имя. Но он ничего не делал. Не двигался дальше этих случайных, бытовых прикосновений, потому что то, что у них было сейчас, было хрупким чудом, стеклянным шаром, который он боялся разбить одним неловким движением. Что, если Изуку отстранится? Что, если он испугается? Что, если это окажется ошибкой, и они потеряют этот идеальный, выстраданный покой? Поэтому он сжимал зубы и отводил взгляд, когда взгляд Мидория по неосторожности задерживался на его губах. Отдергивал руку, когда та сама тянулась не просто к плечу, а к шее, к щеке. Он превращал каждый свой жест в нечто безопасное, братское, хотя внутри все кричало от необходимости заявить свои права. Он боялся. Он был Динамитом, героем, способным на невероятные взрывы, но он пасовал перед возможностью взорвать ту последнюю стену, что оставалась между ними. Этот страх был для него новым и унизительным. Он, который никогда не боялся ни боли, ни смерти, ни врагов, но трепетал перед одним-единственным человеком. Боялся испортить, боялся увидеть в этих широких зеленых глазах не ответное желание, а испуг, недоумение, отторжение. Это было бы смерти подобно, даже хуже. Но Изуку тоже знал его всю жизнь, и он всегда был наблюдательным, просто раньше он списывал это напряжение Кацуки на усталость, на стресс после работы. Но однажды вечером, сидя рядом, он увидел это с предельной ясностью. Бакуго смотрел на него не как обычно, а каким-то голодным, тоскливым взглядом. Его глаза скользнули по его лицу, задержались на губах, и он резко, почти болезненно, отвел взгляд на экран телевизора. В его позе была такая неестественная скованность, такое желание и такой страх, что ему вдруг все стало понятно. Он понял, что Кацуки хочет его, не просто как друга. Хочет в том самом смысле, но боится этого. И в тот миг что-то щелкнуло внутри самого Изуку. Он не испугался, нет. Вся его неуверенность, все сомнение, что его мучили до этого, испарились, уступив место странному спокойствию. Если Каччан боится сделать первый шаг, чтобы ничего не испортить, то он, Мидория, теперь не боится. Потому что он уже терял его однажды, и больше не собирался. Особенно тогда, когда их чувства были взаимны. Он отложил книгу, которую читал. — Каччан. — Что? — тот обернулся, пытаясь придать лицу привычное хмурое выражение, почти нервно сжав пульт в руках. Мидория не стал ничего говорить и объяснять, слова сейчас были лишними. Он подвинулся ближе, нависая над ним, перекинул ногу и уселся на чужие колени, взял его лицо в свои ладони и, не колеблясь, поцеловал. Это был нежный, вопросительный поцелуй, но полный той самой решимости, что когда-то заставляло его бросаться в бой. Все произошло в мгновение ока, что Бакуго не успел сообразить. Он застыл, широко раскрыв глаза, все его тело напряглось, как струна. Он не отвечал секунду, две, его разум отчаянно пытался перезагрузиться, осознать, что это не сон. А потом… потом с ним что-то произошло. Словно плотина, которую он годами возводил внутри себя, рухнула в одно мгновение. С тихим стоном он ответил на поцелуй, его руки впились в бока Изуку, притягивая его так близко, что между ними не оставалось места. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, Кацуки был пьян, но не от алкоголя, а от внезапности, от сбывшейся мечты. Он прижал лоб ко лбу Мидории, его дыхание было прерывистым и горячим. — Дурак, угробить меня решил… — прохрипел он, в его голосе было облегчение и что-то дикое, первобытное. — Ты… ты вообще понимаешь… — Понимаю, — перебил его Изуку, его голос был тихим, но твердым. Его пальцы все еще лежали на чужих щеках, поглаживая шрам под глазом. — Я все понимаю. И я хочу того же. И этого было достаточно. С того вечера Бакуго не мог отлипнуть от него, это было почти физически невозможно. Его руки, всегда знавшие, куда направить взрыв, теперь, казалось, только и искали, как прикоснуться к нему. Он целовал его в затылок, когда тот мыл посуду. Обнимал сзади, пока Изуку готовил завтрак. Его пальцы находили его кожу под одеждой, просто чтобы убедиться, что это по-прежнему реально, что ему это дозволено. Он стал навязчивым, почти одержимым, но Мидория не жаловался. Он лишь улыбался этой новой, жаждущей привязанности, и отвечал на нее с тем же энтузиазмом, потому что он тоже боялся, что это сон. И единственным способом убедиться в обратном было постоянно чувствовать друг друга. Свобода прикасаться стала для Кацуки откровением. Раньше каждое прикосновение было взвешено, обдумано, пропущено через фильтры страха и неуверенности. Теперь же он мог просто протянуть руку и притянуть Изуку к себе, почувствовать его тепло, вдохнуть его запах. Он делал это постоянно, почти неосознанно: проходя мимо, чтобы налить чай, он мог наклониться и на секунду прильнуть губами к его виску, или читая на диване, он перекидывал руку через его плечи, пальцами теребя его кудри. Это было счастье. Простое, глубокое и удивительно тихое. Он упивался этим, как человек, долго шедший по пустыне, упивается водой. Мидория, в свою очередь, расцветал под этим вниманием. Его собственная инициатива, начавшаяся с того первого поцелуя, не угасла. Наоборот, окрыленный ответной жаждой, он начал заходить дальше. Одним вечером, целуясь на диване, Изуку осторожно провел рукой под его футболкой, ладонь скользнула по горячей, упругой коже груди, задевая соски. Кацуки вздрогнул, как от удара током, и резко оторвался. Его лицо, секунду назад расслабленное, запылало таким ярким румянцем, что стало почти пунцовым. — Эй… — он отвел взгляд. — Не сейчас. Мидория удивленно моргнул, но не стал давить. — Хорошо, — мягко сказал он, убирая руку. — Все в порядке? — Да, — отрезал Бакуго, вставая и направляясь на кухню, будто ему срочно понадобилась вода. — Просто… жарко. Изуку остался сидеть, слегка озадаченный. Но он отнес это к случайности. Однако ситуация повторилась утром, когда Мидория, увлеченный поцелуем, попытался углубить его, и Бакуго снова отпрянул, застыдившись, словно подросток при первом разе. Он пробормотал что-то невнятное про «времени нет» и «скоро на работу», но его уши и шея выдавали его с головой. Это было… слегка неожиданно. Кацуки, всегда такой прямой, напористый, взрывной, но в интимных моментах становился робким. Его уверенность, казалось, испарялась, едва дело заходило дальше невинных ласк и поцелуев. Мидория думал об этом весь день на работе и сейчас, готовя ужин, он наблюдал за ним. Бакуго сидел на барном стуле, его взгляд был рассеянным, а пальцы нервно барабанили по столешнице. Он выглядел… потерянным и задумчивым. Изуку подошел и встал перед ним, заглядывая в глаза. Он не мог оставить это без внимания. — Каччан, — начал он осторожно. — Мы можем поговорить? Кацуки нахмурился, но кивнул. Он ждал этого вопроса. Конечно же, этот задрот будет волноваться. — Ты… ты не хочешь идти дальше? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал максимально нейтрально. — Если я делаю что-то не так, скажи, пожалуйста. Бакуго замер, его лицо снова начало заливаться краской. — Нет, ты… ты все делаешь правильно, — он выдохнул, с трудом подбирая слова, смотря в сторону. — Это я не знаю, как это делать правильно. Признание далось ему с таким трудом, что у Мидории сердце сжалось. — Что… «делать правильно»? — тихо переспросил он, пытаясь полностью понять. — Все! — вырвалось у Кацуки, и он жестом показал на пространство между ними. — Я… я никогда ни с кем… И ты… ты — это ты. Я не хочу облажаться. Испортить или… или разочаровать. Вот оно. Голая, уязвимая правда. Всю свою жизнь Бакуго гнался за совершенством, он должен был быть лучшим героем, лучшим бойцом. А здесь, в этой новой, незнакомой территории, он был новичком. И его партнером был Мидория — человек, чье мнение значило для него больше всего на свете. Страх оказаться недостаточно хорошим, сделать что-то не так, был парализующим. Изуку смотрел на него, и его переполняла такая волна теплоты, что у него перехватило дыхание. Он взял его лицо в руки, заставляя посмотреть на себя. — Каччан, — сказал он мягко. — Мы никуда не торопимся, вообще никуда. Мы можем делать все так медленно, как ты захочешь. И ты не можешь меня разочаровать, ни в чем. Для меня ты… ты всегда идеален. Кацуки закрыл глаза, его плечи немного опустились, будто с них сняли гирю. Он прильнул лбом к его плечу, не в силах смотреть в сияющие нежностью зеленые глаза. — Заткнись, — пробормотал он беззлобно, его голос был приглушен тканью его футболки. — Просто… давай пока так. — Хорошо, — улыбнулся Изуку, обнимая его. — Давай пока так. И это было ничуть не менее прекрасно. И даже эта неуверенность Каччана была частью его, которую Мидория любил не меньше, чем его силу и его решимость.

---

Помимо смущения Бакуго, запах табака стал тихим, но ощутимым барьером между ними. Изуку, почти бросил с переездом — новая жизнь, наполненная теплом и смыслом, вытеснила потребность в этом горьком утешении. Почти. Но иногда, в особенно тяжелые дни, когда груз прошлого давил с новой силой, а Каччан задерживался, он все же крался на балкон с заветной пачкой, и возвращался, пытаясь перебить запах дыма фруктовой жвачкой. Но Кацуки, чье обоняние было невероятно острым, всегда чувствовал его. Мидория помнил первый раз. Он вернулся с балкона, холодный и пропахший дымом, и попытался прижаться к Кацуки, ища привычного утешения и тепла в его объятиях и поцелуе. Но Кацуки мягко, но твердо отвернул голову. — Не сейчас, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли упрека или злости. Только на лице прослеживалась легкая, едва уловимая гримаса. — Почему? — спросил Изуку, уже чувствуя укол стыда. — Пахнешь пепельницей, — просто констатировал Кацуки. Он не оттолкнул его, даже обнял, прижав к своей груди, но его губы оставались неприступными. — Неприятно. В воздухе повисла тягостная пауза. — Прости, — пробормотал Кацуки, его голос прозвучал хрипло. — Я просто… не могу. «Неприятно» отозвалось в Изуку болезненным эхом. Он отполз, чувствуя, как стыд разливается по его телу жгучей волной. И это было все. Никаких скандалов, никаких ультиматумов. Просто факт. Факт, который резал Мидорию больнее, чем любое осуждение, потому что Кацуки не пытался его контролировать, он просто… не хотел его целовать. Он пахнул чем-то чужим, горьким, мертвым — тем, что не имело ничего общего с их миром, который они строили вместе. Изуку видел, как он сжимает зубы, как ему дискомфортно, но он не хочет ранить его прямым осуждением. С этого момента все изменилось. Кацуки все так же обнимал его, касался, был нежен. Но поцелуи стали редкими, лишь когда выветривался запах между его перекурами, либо были быстрыми, избегающими. Они целовались в щеку, в лоб, в шею. Но очень редко в губы. Изуку пытался. Он чистил зубы по три раза, жевал тонны жвачки, использовал сильные ополаскиватели. Но призрачный шлейф табака, въевшийся в кожу и волосы, был коварнее. Это не было блажью Кацуки, это не было попыткой его контролировать или манипулировать. Бакуго просто напросто не выносил этого запаха тления, он ассоциировал его со слабостью, с темным периодом в жизни Изуку, который он ненавидел. И самое главное — Мидория сам ненавидел этот запах, он ненавидел себя за эту слабость. Но теперь у него появилась причина, сильнее, чем все его самоуничижительные мысли, сильнее, чем риск подхватить какую-нибудь болезнь. Он хотел снова целовать Кацуки. Не так, как сейчас — украдкой, с привкусом вины и горечи. А так, как в первый раз — с полной отдачей, с пьянящим ощущением, что они дышат одним воздухом. Он хотел, чтобы Бакуго хотел его. Всегда, без исключений. Чтобы его прикосновения не встречали даже тени нежелания. На следующее утро он выбросил все сигареты. Не в мусорное ведро, где мог бы потом откопать, а в мусоропровод, в пакет с остатками еды. Он вымыл балкон с хлоркой, выстирал все вещи, которые могли пахнуть дымом. Но первые дни были адом. Руки дрожали, мысли путались, раздражительность зашкаливала. Кацуки, видя его состояние, ничего не спрашивал, он просто был рядом. Покупал вредную еду, что хоть немного отвлекала от желания получить дозу никотина, готовил ему крепкий чай, молча брал его за руку, когда тот начинал нервно теребить край футболки или заусенцы на пальцах. Когда того обуревала раздражительность, Бакуго молча садился рядом и начинал массировать его напряженные плечи и шею, пока тот не расслаблялся в его руках. А в самые трудные моменты, когда Изуку почти трясло от ломки, Кацуки просто прижимал его к стене и целовал — долго, глубоко, отвлекая, наполняя его собой, пока тот не забывал, чего же он вообще хотел. Прошла неделя. Потом другая. Острая ломка прошла, осталась лишь глухая, ноющая тоска, которая вспыхивала в моменты стресса. И вот однажды вечером они сидели на диване. Изуку писал отчеты, Кацуки играл в игру на телефоне, положив ноги ему на колени. Внезапно Мидория почувствовал, как его дыхание перехватило от старой, привычной тревоги. Раньше в такой момент он бы потянулся за сигаретой. Вместо этого он посмотрел на Бакуго, на его сосредоточенное лицо, на губы, которые он так отчаянно хотел снова почувствовать на своих. Тот почувствовал его взгляд и поднял глаза. — Что? Изуку не ответил. Он медленно наклонился, видя, как в глазах Кацуки мелькнула тень сомнения, привычная осторожность. Но он не остановился, прикоснулся к его губам своими. Медленно, нежно, давая тому время отстраниться. Тот замер, принюхиваясь к губам Мидории, к его дыханию. — Еще горько? — тихо спросил он, отодвинувшись. Кацуки пристально смотрел на него. Потом он медленно, как бы пробуя, снова прикоснулся к его губам. Сначала легко, потом глубже. Он целовал его долго, тщательно, как будто впервые. Потом оторвался, и в его алых глазах вспыхнул знакомый огонь — огонь победы и чувства собственничества. — Нет, — хрипло сказал Кацуки, его губы растянулись в той самой, редкой, по-настоящему счастливой ухмылке. — Теперь ты снова мой. Полностью. Изуку рассмеялся, чувствуя, как камень падает с его души. Он снова поцеловал его, уже без тени сомнения, с тем самым вкусом свободы и чистоты, который был слаще любой сигареты. Он бросил. Не потому, что должен был, а потому, что хотел. Хотел эти поцелуи. Хотел этого человека. И ради этого он был готов на все.

---

Изуку подошел к вопросу с той же дотошностью, с какой когда-то анализировал геройские битвы. Если он был новичком в чем-то, то это означало лишь одно — нужно учиться. Он погрузился в изучение теории с таким же рвением, сканируя статьи и руководства по безопасному сексу между мужчинами, краснея до кончиков ушей, но с непоколебимой решимостью. Он узнавал не только о технике, но и о психологии, о важности комфорта, доверия и взаимного согласия. Он понял главное: Каччан нуждался в абсолютном ощущении безопасности. В том, чтобы ему позволено быть уязвимым, не боясь осуждения. Ему нужно было разрешение потерять контроль. Мидория начал действовать исподволь, не атакуя, а соблазняя. Его прикосновения стали более целенаправленными, но не требовательными. Он мог целовать шею Кацуки, пока тот пытался читать отчет, заставляя его дыхание сбиваться. Мог провести рукой по внутренней стороне его бедра, просто проходя мимо, и продолжить свои дела, оставляя Бакуго в состоянии взведенной пружины. Он шептал ему на ухо комплименты, не связанные с силой или геройством: «У тебя такая красивая кожа», «Ты так вкусно пахнешь». Кацуки медленно сходил с ума, его собственная выдержка, его железная воля, трещали по швам. Он был готовый взорваться, но по-прежнему цеплялся за последние остатки контроля, боясь, что, если он сорвется, то уничтожит все вокруг. Решающий момент наступил поздно вечером выходного дня. Они лежали в постели, и Изуку, казалось, просто нежно гладил его спину через майку. Но затем его пальцы медленно заскользили под тканью, касаясь обнаженной кожи. Кацуки замер, ожидая, что тот остановится, как всегда, но на этот раз он продолжал. Его ладонь легла на его лопатку, горячая и уверенная, а губы прикоснулись к его плечу, оставляя легкий, влажный след. — Изуку… — это прозвучало как предупреждение, но голос его дрогнул. — Я здесь, — тихо ответил он, утыкаясь в его затылок носом и не прекращая своих действий. Его рука скользнула ниже, к животу. — Я никуда не уйду. И ты не сделаешь ничего плохого. Я не позволю. В его голосе не было и тени сомнений, была только спокойная, непререкаемая уверенность. И что-то в Кацуки сломалось, не с грохотом, а с тихим, облегченным стоном. Напряжение, которое копилось неделями, разом ушло, сменилось чем-то новым — полным, тотальным доверием. Он перевернулся на спину, его алые глаза, горящие и беззащитные, уставились на Мидорию. — Ладно, — выдохнул он, и в этом одном слове была полная капитуляция. Сдача всех позиций. — Ладно. Делай… что хочешь. Это было не просто разрешение. Он отдавал себя полностью, передавая бразды правления в руки Изуку, доверяя ему свою уязвимость, свои страхи, свое тело. Мидория почувствовал прилив такой сильной, почти болезненной нежности, что его глаза наполнились слезами. Он потянулся и поцеловал его — медленно, глубоко, владея ситуацией. — Доверься мне, — прошептал он ему в губы. И Кацуки доверился, он закрыл глаза и позволил ощущениям захлестнуть себя. Руки Изуку, которые он знал такими сильными и шрамированными, были невероятно нежны. Его прикосновения были точными, выверенными, будто он и правда изучил карту его тела и знал, к каким точкам прикоснуться, чтобы вызвать дрожь, а к каким — чтобы успокоить. Впервые в жизни Кацуки ничего не контролировал, он просто чувствовал. Чувствовал, как его разум отключается, уступая место чистому, животному наслаждению. Он извивался, вздыхал, кусал губы, чтобы не застонать, и цеплялся за простыни, когда ощущения становились слишком интенсивными. И через все это проходила одна мысль: это Изуку. Его Изуку. Тот, кому он доверял больше, чем кому-либо в жизни. А Мидория вел его через этот шторм с невозмутимым спокойствием опытного капитана, хотя и был таким же новичком в этом деле. Он шептал ему слова одобрения, хвалил его, говорил, какой он прекрасный, сильный, как он его любит. И каждое слово вбивало последний гвоздь в гроб старых страхов Бакуго. Изуку наклонился и приник губами к его шее, прямо под челюстью. Не нежно, а жадно, влажно, чувствуя под губами бешеную пульсацию крови. Кацуки резко вдохнул, его руки впились в простыни так, что суставы побелели. — Изуку… — это было не предупреждение, а стон. Мольба. — Молчи, — властным тоном приказал он. Тон, который Мидория использовал на тренировках с непослушными студентами. Тон, не терпящий возражений. Он видел, как кадык Кацуки дрогнул, как его грудь вздымается в учащенном ритме. — Сегодня все будет так, как я скажу. Кацуки опешил и не ответил, он не мог. Он только кивнул, коротко и резко, его алые глаза пылали, впиваясь в него с немым вызовом и… предвкушением. Это был перелом. Изуку видел — привычный контроль Каччана треснул, обнажив голодное, жаждущее подчинения нутро. Пальцы Мидории нашли резинку его шорт, оттягивая ее, параллельно целуя его оголенную грудь, медленно, методично, не отрывая взгляда от его лица, спускаясь ниже и следя за реакцией, за каждой эмоцией. Кацуки был полностью в его власти — тяжело дышал, глаза затуманились, все его тело было струной, натянутой до предела. Он не отводил взгляда от Изуку, сжимающего в руке маленькую бутылочку, которую он припрятал в тумбочке. — Расслабься, — прошептал он, избавляясь от их одежды. — Я позабочусь о тебе. И Кацуки расслабился. Полностью. Готовый отдать себя без остатка. Больше не было страха, не было неуверенности, был только голос Мидории, его прикосновения, его власть, которую он так жаждал и так боялся. Крышка от геля громко открылась, содержимое вылилось на три пальца. Мидория смазки не жалел, наблюдая как прохладная жидкость стекает с пальцев. Томно дыша, он взял правую ногу Каччана и приподнял, сжимая бедро. Пальцы оказались у промежности, медленно поглаживая ее круговыми движениями, выбивая из блондина вздохи. Мидория глянул на лицо своего партнера, заметив на всегда хмуром лице мимолетную дрожь от непривычных действий. Прикусив губу от этого зрелища, Изуку наконец распределил гель, осторожно вводя первый палец, медленно, давая ему привыкнуть. Кацуки издал сдавленный, разбитый звук. Не от боли. От переполнявшего его нового чувства. От того, как его тело, всегда бывшее орудием, теперь становится местом наслаждения. От того, как Изуку, всегда следовавший за ним, теперь вел его. Из-за своей неопытности, толи все-таки жалости к своей любви, Мидория входил очень аккуратно и слишком медленно, боясь навредить. — Смотри на меня, — потребовал Изуку, и Кацуки послушно открыл веки. То, что он увидел в зеленых глазах над собой, свело его с ума — темную, бездонную страсть, смешанную с нежностью, которая была сильнее любого взрыва. После того как первый палец вошел целиком, Мидория принялся точно также вводить второй. Девственные стенки неуверенно растягивались, а Изуку так увлекся рассматриванием, что не заметил, как Каччан потянул свою руку, схватил его за кисть, вмешиваясь в процесс. — Хочешь до утра меня растягивать? — недовольно прохрипел он, проталкивая его пальцы глубже, сжав губу. Терпение кончалось у обоих, затуманивая разум, но Мидории невероятно нравилось наблюдать, как возлюбленному становилось невтерпеж. — Кто тебе разрешил двигаться? — его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. Одной этой фразы, произнесенной чуть хрипло, было достаточно, чтобы по телу Кацуки пробежала судорога, а в паху болезненно заныло с новой силой. Изуку грубо отвел чужие руки, прижимая к матрасу над его головой, продолжая медленно, мучительно медленно, готовить тело блондина к тому, чтобы принять его. Он знает, что Каччан долго уже не продержится, да и сам почти на пределе. Мидория смягчается, отпускает чужие запястья и ласково касается освободившейся рукой влажных от слез и пота его щек, стирая влагу, запускает пальцы в светлые волосы и целует в губы, долго и настойчиво. Он чувствует, как Бакуго отвечает на поцелуй, выгибается под ним, хватает за спину, когда он наконец вынимает пальцы и вводит в него член. — Ты мой, — прошептал Мидория ему в ухо, его голос был низким от желания, пока он входил в него до упора. И Кацуки мог только закинуть голову и застонать, его тело сжималось вокруг Изуку, признавая его слова правдой. Да. Он был его. Полностью. Безоговорочно. Мидория, дав привыкнуть, начал двигаться с неспешной, неумолимой силой, попадая точно по простате, с каждым толчком разжигая внутри Кацуки пожар. Тот, находясь на грани, уже не пытался сдерживать стоны, ногтями впиваясь в спину Изуку, а его ноги обвились вокруг его талии, притягивая глубже, требуя больше. — Изуку… — его имя сорвалось с губ в момент кульминации, звучало как молитва, как признание, как полная капитуляция. Он выгибается в спине, дрожит, когда кончает себе на живот. Мидория крепко прижимает Бакуго к себе, двигается теперь рвано и резко, заставляя Кацуки начать вскрикивать. Кажется, еще немного, и он его разорвет, но лишь кусает его за плечо, оставляя след, и кончает внутрь. Когда все закончилось, Кацуки лежал, совершенно разбитый, его тело было легким и невесомым, а разум — чистым и пустым. Он чувствовал на своей коже капли своего и чужого пота, слышал его учащенное дыхание. Изуку лег рядом, все так же держа его в объятиях, и смотрел на него с таким обожанием, что у Бакуго снова перехватило дыхание. Он дрожал, но не от холода, а от переизбытка чувств. Мидория нежно поцеловал его волосы, его плечо, уголок его глаза. — Видишь? — тихо сказал Изуку, сметая с его лба влажные пряди. — Все в порядке. Все прекрасно. Кацуки не ответил. Он просто притянул его к себе и спрятал лицо в его шее, позволяя редким, тихим слезам облегчения впитаться в его кожу. Он не облажался, он не разочаровал, он нашел нечто большее, чем физическое удовлетворение. Все, что он мог сделать, — это держаться за него, как за единственную твердыню в мире, который только что перевернулся с ног на голову. И в этом новом мире он был счастлив быть завоеванным, покоренным и принадлежащим тому, кому доверился безраздельно. И обнаружил, что быть ведомым тем, кого ты любишь и кто любит тебя больше всего на свете, — это не поражение. Это самая большая победа. Но как только последние судороги наслаждения прошлись по его телу, и разум вернулся к нему, то защитный механизм тут же сработал. Гордость, воспитанная годами, требовала отыграться. Кацуки начал ворчать, его голос был хриплым и приглушенным: — Чертов маньяк, совсем страх потерял. Зачем… зачем внутрь то, придурок… Это ворчание было пустым, смущенным. В нем не было ни капли настоящего гнева или отторжения. Скорее, это было похоже на попытку вернуть себе хоть тень контроля. — А тебе понравилось, — тихо констатировал Мидория, целуя его висок. — В душе тебя вычистим, не переживай. — Заткнись, — бурчал Кацуки, краснея, но прижимался ближе, его протест тонул в довольном, сонном выдохе. И он был готов слушать это милое, лицемерное ворчание вечность, лишь бы видеть, как самый сильный человек, которого он знал, тает в его руках.

---

С того раза это стало самой охраняемой тайной Кацуки Бакуго — тем, о чем он никогда и никому не сказал бы, даже под пытками. Его катализатор, его личный детонатор, его оголенное нервное окончание — это властный и требовательный Изуку. Тот самый Мидория, который на публике улыбался, мямлил и смущался. Тот, кто смотрел на него широкими, наивными глазами. Это было ложью и иллюзией, потому что за закрытой дверью их квартиры он превращался в другого Изуку. В того, что одним низким, спокойным «не двигайся» мог заставить кровь Бакуго вскипеть, а колени подрагивать. В того, чей взгляд из-под ресниц становился тяжелым и строгим, теряя всю свою привычную мягкость. В того, чьи обычно неуверенные руки вдруг становились железными тисками, прижимающими его запястья к матрасу. В того, чьи бедра, обычно подобранные под себя, теперь с силой раздвигали его собственные, заставляя содрогнуться от предвкушения. Это сводило его с ума, бесило и возбуждало одновременно. Герой Динамит, которого все боялись, который командовал операциями и диктовал свою волю на поле боя, в своей же спальне превращался в податливую глину в руках этого… этого скрытого садиста. Достаточно было одного двусмысленного взгляда, одного властного жеста — и Кацуки чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а в животе закипает знакомое и пьянящее тепло. Он, всегда ставивший себя выше, всегда боровшийся за доминирование, теперь тайно жаждал отдаться. А после этого он всегда был разбит. Его мышцы дрожали, разум был пуст и ясен, как после сильнейшего взрыва. Он лежал, беспомощный и довольный, позволяя Мидории убирать с него пот и прочие следы их страсти, и смотрел на него затуманенным, обожающим взглядом. Этот обычно скромный человек, превращавшийся в божество похоти и власти, был его главным наркотиком. И Кацуки был счастливым, зависимым наркоманом, готовым на все ради очередной дозы. Он отдавал бы ему все — свою гордость, свой контроль, себя самого. Лишь бы снова увидеть в его глазах тот огонь и услышать этот низкий голос, который заставлял его терять голову. Мидория это знал. Черт возьми, конечно, знал и использовал. Но у него тоже была своя ахиллесова пята, и она была прямо противоположной. Его слабостью был податливый, отзывчивый Каччан. Тот, что смотрел на него снизу вверх, с немым доверием и желанием в алых глазах. Тот, что позволял водить по своей коже пальцами, вздрагивая от каждого прикосновения. Тот, что тихо стонал, когда Изуку целовал его шею, его ключицы, его грудь, полностью отдаваясь ощущениям. Когда Динамит терял всю свою колючую броню и становился просто Каччаном — уязвимым, ждущим, нуждающимся — что-то в Изуку закипало с первобытной силой. Желание не просто обладать, а защищать, лелеять, доводить до исступления именно эту, мягкую версию того, кто обычно был бурей. Он мог часами ласкать его, растягивая удовольствие, наслаждаясь тем, как сильное тело Кацуки слабеет под его ладонями, как он извивается и хрипло шепчет его имя. В такие моменты Изуку чувствовал себя не просто любовником, а тем, кому вручили самый ценный, самый хрупкий секрет. Он мог прийти с работы, и Кацуки, уже готовый затеять ссору из-за непомытой посуды или его задержки в академии, замолкал и замирал на месте, увидев его выражение лица. Спокойные, почти ленивые зеленые глаза, скользящие по нему, как по своей собственности. Легкая улыбка, не добрая, а хищная. — Что-то случилось, Каччан? — его голос был бархатным, но с тайным подтекстом. — Кажется, ты сегодня особенно взволнован. И Бакуго, вместо того чтобы взорваться, чувствовал, как по его лицу разливается жар. Он ненавидел это. Обожал это. А потом начиналась уже знакомая им игра. Изуку подходил к нему, не торопясь, и Кацуки застывал, как кролик перед удавом. Шрамированные пальцы, сильные и ловкие, разминали напряженные мышцы его шеи, а затем сжимались — не больно, но достаточно, чтобы перехватить дыхание. — На колени, — приказывал он тихо, шепча на самое ухо, его горячее дыхание обжигало кожу Кацуки. И в его голосе не было места для дискуссий. И Бакуго… опускался. Сердце колотилось где-то в горле, стыд и желание сплетались в тугой клубок внизу живота. Он ненавидел свою покорность, но когда тот проводил пальцами по его линии челюсти, заставляя того поднять взгляд, все мысли путались. — Ты так прекрасен, когда слушаешься, — шептал Мидория, держа того за подбородок, наслаждаясь видом сверху вниз. Это было его полное поражение, его главная слабость. Сила, которая была сильнее любых его взрывов. Изуку видел его насквозь — видел ту темную, потаенную часть его души, которая жаждала не побеждать, а быть побежденной. Не контролировать, а доверить контроль. Мидория схватил его за волосы, притягивая его голову ближе к себе, к своему паху. Красные глаза светились покорством, этот взгляд, темный, как переспелые вишни, умолял сотворить с его обладателем страшно-прекрасные вещи. Мидория не стал противиться, расстегивая ремень и стягивая белье. Бакуго никогда бы не подумал, что та их встреча на территории академии выльется в это. В отсос своему бывшему сопернику и однокласснику, в сорванные с губ стоны, в запутанные в волосах пальцы, давящие на затылок, вынуждающие брать глубже. — Не подавись, — почти издевающийся голос срывается на тихое шипение, когда зубы задевают чувствительную кожу. Бакуго снова поднял на него взгляд, уже совершенно пьяный и поплывший, и потянулся к руке, которая погладила его по щеке. Пальцы крепче фиксируют голову, но член выскальзывает из такого теплого рта, когда Кацуки пытается сказать какую-то колкую фразу в ответ. Но пока он на коленях и пока его волосы в чужих руках, главный не он и решать не ему. Мидория дергает его обратно, и тот поддается, снова принимая член почти до основания, а потом стонет, посылая вибрации, заставляя Изуку откинуть голову и впиться в нижнюю губу зубами. Вздрогнув всем телом, он несдержанно простонал, надеясь, что стены поглотят звук, а потом крепче перехватил светлые волосы в руке и толкнулся в покорно открытый рот, заставив того жалобно всхлипнуть, наслаждаясь от этого действа. Кацуки кончил в ту же секунду, как он грубо, с силой, толкнулся ему в рот. — Ты испачкал свои штаны, — тяжело выдохнул Мидория, вытирая с его лица выступившие слезы и следя за тем, как по чужим спортивкам расползается мокрое пятно. — Будь хорошим мальчиком и доведи дело до конца. Тогда заслужишь продолжение. Пару раз толкнувшись до самого горла, Изуку вытащил член и провел им по губам. Кацуки принялся облизывать головку, как будто никогда не пробовал ничего вкуснее. Такой энтузиазм, что может быть прекраснее? Толчки стали быстрее, Бакуго подстраивался, ласкал языком, сжимал губами член, глотал предэякулят и тихо стонал, двигая головой. Изуку посмотрел на его покрасневшее лицо, на котором читалось чистое блаженство и пошлость, грязные желания, которые он прятал в себе до этого момента. Каччан впился в его бедра сильнее, сдерживая нарастающий темп, а потом зажмурился, почувствовав, как горло обожгла сперма. Мидория протяжно простонал, задержавшись в чужом рту, пока семя не вышло полностью. — Ты так постарался для меня, — довольно выдохнул Изуку, нежно вытирая его лицо салфетками и позволяя ему сплюнуть. — А сейчас я дам тебе то, чего ты так ждешь. Он поднял блондина с колен, перевернул к себе спиной и оттеснил к дивану, заставляя упереться в подлокотник. От такого обращения Кацуки тяжело выдохнул. — Ты подготовился, хороший мой? Играл с собой, пока ждал меня? — Мидория прислонился к его спине всей грудью, ласково шепча на самое ухо и быстро стягивая с того штаны до колен. Сразу два его пальца толкнулись между ягодиц и ощутили влажный от смазки, податливый вход. Заманчиво, но нет, так не пойдет. Он отошел на пару шагов, чтобы взять баночку со смазкой, и тут же вернулся к Каччану, который разочарованно застонал от потери контакта. Мидория налил смазки себе на ладонь и размазал по члену, прежде чем толкнуться внутрь. Принимая в себя член, блондин выгнулся и блаженно замычал. Изуку обнял его поперек груди, прижал к себе и сразу, не жалея, задал быстрый темп. Он брал его, уже не как нежный любовник, а как завоеватель, грубо и требовательно, от чего Кацуки терял дар речи. Его мир сужался до его прикосновений, до его голоса, до его воли, до смущающих шлепков кожи о кожу. Перехватив ногу Каччана под коленом, ставя ее на подлокотник, он снова вошел до предела и задержался на пару мгновений, чтобы прочувствовать это наслаждение от теплоты и узости. От нового угла проникновения блондин протяжно, почти жалобно застонал в голос. — Тише, тише. Пожалей соседей, Каччан. — Да пошли они все нахуй. — Такой грязный язык у такого послушного мальчика. Как не стыдно? — он снова принялся наращивать темп в попытке выбить из него все его дерзкие слова, сжимая его бедра сильнее и приходя в немой восторг от подобного зрелища. Слева от них висело зеркало, в котором было прекрасно видно, как они сливаются в одно целое. Это было красиво и совершенно бесстыдно, слишком пошло и грязно, но так возбуждающе прекрасно. Не выдержав, Изуку схватил его за талию обеими руками и насадил на себя до упора в последний раз, кончая. Пару секунд они постояли так, соединенные, но потом Мидория отстранился, и блондин чуть не захныкал, когда член вышел из него, чувствуя, как сперма стекает по ногам. Изуку сел на диван, окончательно стянул злосчастные штаны с Каччана и усадил его к себе на колени, надрачивая его член, выбивая сдавленные стоны. Весь костюм будет в сперме и смазке, но было уже откровенно наплевать, когда его возлюбленный еще не был до конца удовлетворен. Кацуки, почувствовав прилив уверенности, тоже взял снова возбужденный член Изуку в руку, несколько раз провел по нему рукой, вырывая из Мидории вздохи, а после, приподнявшись на дрожащих коленях, стал насаживаться. Поначалу он медлил, слушая как хрипел под ним его парень, чьи уже свободные руки схватились за его бока и мяли мышцы. Казалось, блондин специально растягивал процесс, чтобы наконец отомстить. — Пожалуйста, сядь уже! — вырвалось отчаянно у Мидории, и Бакуго одним резким движением сел на его член, оседлав и со стоном двинулся по кругу, с ухмылкой наблюдая за его реакцией. Тот опрокинул голову и сильно выгнулся, вбиваясь еще сильнее в тугие стенки. Каччан резво набрал темп, с влажными шлепками усаживаясь на того и прерывисто вздыхая. Комната наполнилась влажным хлюпаньем, скрипом дивана и двойными стонами, где голос Мидории доминировал. — Нравится трахать меня, а, Изуку? Мне остановиться? — он плавно двигался по его члену, сжимал, заходил глубоко, делал все, лишь бы достать из него всевозможные звуки и поиздеваться над ним в ответ. — Нравится! Очень нравится… не медли, пожалуйста, — весь его властный образ вдруг смылся под чужим напором. Кацуки усмехнулся, радуясь возвращению контроля, пусть и в принимающей позиции. Член внутри становился все больше и пульсировал, Мидория кусал и облизывал его шею, причмокивая, обнимая блондина за талию и помогая ему скакать на нем. Рука прошлась ладонью по груди блондина, заставляя того дернуться, когда Изуку прикоснулся пальцами к соскам, опускаясь рукой к паху и позволяя ему вбиваться в его ладонь, параллельно ускоряя насаживание. Дыхание сбилось, Мидория приоткрыл рот, когда тот ускорил движение бедер, ни разу не останавливаясь и поддерживая один и тот же мощный ритм, сводя их обоих с ума, пока они окончательно не кончили вместе. Кацуки всем весом навалился на Изуку, пытаясь отдышаться, и он почувствовал на себе взгляд зеленых глаз. Уже снова мягких, нежных, полных любви. — Все в норме? — тихо спросил он. Каччан моментально открыл усталые веки и положил руки на его плечи, обнимая и положительно кивая головой. Чужие ладони обняли его в ответ за поясницу. — Никому ни слова, — хрипел Кацуки, отворачиваясь, чтобы скрыть свое пылающее лицо. — Кому я расскажу? Я ни с кем не хочу делиться таким тобой, — Изуку тихо посмеялся, целуя его в плечо. И Бакуго верил ему, потому что в этом безумии, он был по-настоящему сильным. Сильным достаточно, чтобы доверить свою самую уязвимую сторону тому, кто никогда ею не воспользуется во вред. А лишь для того, чтобы показать ему, на какую глубину страсти и преданности он на самом деле способен. — Не думай, что я всегда буду позволять тебе верховодить, — Кацуки провел губами по его шее, не целуя, а просто обжигая кожу. — И тогда тебе не поздоровится, понял? Мидория лишь слабо улыбнулся в его кожу. Потому что он и не хотел, чтобы это было в последний раз, когда Каччан попытался взять над ним верх. Их игра в кошки-мышки, в того, кто доминирует, а кто подчиняется, станет лишь еще одним способом любить друг друга.

---

Изуку слишком уверенно вошел во вкус власти, он привык, что Каччан тает под его суровым взглядом и твердыми приказами. Он привык читать в его глазах покорное ожидание и пьянящее доверие. Он привык вести, а Кацуки — следовать за ним с рычащим одобрением. Но он недооценивал, насколько тщательно Бакуго его изучал. Однажды вечером, когда Мидория, уверенный в себе, прижал его к стене и начал свой привычный ритуал —прикосновения, приказы, шепотом отдаваемые прямо в губы, — Каччан замер на секунду, а затем его губы дрогнули в едва заметной, опасной ухмылке. Его алые глаза, обычно затуманенные желанием, пронзили Изуку насквозь — острые, собранные, полные хищного осознания. Он вдруг ответил не покорным стоном, а низким, обещающим рыком. — Довольно, — выдохнул он, и его голос вибрировал от сдерживаемой силы. — Моя очередь. Прежде чем Изуку успел среагировать, мир перевернулся. Сильные руки схватили его за бедра, и с одним плавным, мощным движением Кацуки взвалил его себе на плечо, как мешок с картошкой. — К-Каччан! — взвизгнул тот от неожиданности, беспомощно повисая вниз головой. Его доминирующее настроение развеялось как дым. — Молчи, — парировал Кацуки его же собственным тоном, неся его в спальню. Бакуго не бросил его на кровать. Он уложил его, с непривычной нежностью расстегивая пуговицы на его рубашке. Но во взгляде его горел огонь, обещавший, что сегодня все будет иначе. Его хватка была твердой, но не причиняла боли, его поцелуи были требовательными, но не грубыми. Каждое движение было выверенным, продуманным, будто он месяцами репетировал это в голове, оттачивая каждый жест, чтобы он был идеальным. Он был сильным, доминирующим, но при этом невероятно, до дрожи нежным. — Ты тут совсем распоясался, Деку, — прошептал он, его губы в сантиметре от губ Изуку. — Повелеваешь, командуешь… Думал, я так это и оставлю? Мидория попытался что-то сказать, протестовать, но Бакуго заткнул его поцелуем. Он снимал с него одежду с медлительностью, целуя каждый освобожденный участок кожи — ключицу, сосок, дрожащий живот. Изуку почувствовал, как его тело предательски откликается, волна жара накрыла его с головой. Он пытался бороться, но его запястья оказались зажаты одной рукой Кацуки над головой. — Сегодня, — выдохнул блондин ему в губы, его свободная рука скользила вниз по его животу, заставляя того выгибаться, — сегодня я решаю. А ты… — он прикусил его нижнюю губу, заставляя вздрогнуть, — ты будешь слушаться. Бакуго, наконец-то взявший инициативу, делал это, копируя его же собственную властную манеру. Но с одним ключевым отличием. Его прикосновения, несмотря на всю их решимость, были до оскомины деликатными. Когда его пальцы нашли его вход, они двигались медленно, осторожно, смазывая и готовя с такой выдержкой, что Изуку хотелось кричать от нетерпения. — Каччан, пожалуйста… — взмолился он, уже полностью растерявший свой доминирующий флер. — Я сказал, молчи, — тихо, но твердо повторил Кацуки его же фразу, и от этих слов по спине Мидории пробежали мурашки. — Просто чувствуй. И он чувствовал. Чувствовал, как каждый нерв в его теле взрывается под прикосновениями, как его собственное тело, привыкшее к контролю, теперь полностью ему неподвластно, отдано на милость тому, кто знал его лучше, чем он сам. Кацуки не торопился. Он словно мстил за каждую секунду своего собственного подчинения, заставляя того извиваться и молить о большем, но давая ему ровно столько, сколько считал нужным. Кацуки впервые вошел в него, и это было не стремительное вторжение, а медленное, неумолимое заполнение. Его глаза не отрывались от лица Изуку, следя за каждой его реакцией. — Больно? — он остановился, ожидая ответа. Мидория мог только качать головой, захлебываясь рваным дыханием. Это не было больно. Это было… потрясающе. Ослепляюще. Кацуки начал двигаться, задавая неспешный, глубокий ритм. Каждый толчок был выверенным, мощным, но лишенным резкости. Он держал его за талию, контролируя каждое движение, не позволяя ему ускориться, растягивая удовольствие до грани безумия. — Ты… ты так заводишь меня, когда командуешь, — хрипло прошептал Бакуго, наклоняясь и касаясь лбом его лба. — Но видеть тебя вот таким… тоже прекрасно. Изуку понял, что это не была месть в прямом смысле, это было напоминание о том, что он тоже может сводить его с ума. Но даже в этот момент триумфа, Кацуки не мог быть с ним грубым по-настоящему. Его забота, его страх причинить боль, проступали сквозь каждое движение, каждое прикосновение. Ноги обвились вокруг талии Кацуки. И в полумраке комнаты, при свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь шторы, взгляд Бакуго упал на бедра Мидории. Он всегда знал, что они сильные, годы изнурительных тренировок, прыжков, ударов — все это отлилось в твердую, рельефную мускулатуру. Но сейчас, в момент страсти, когда мышцы напрягались, обвивая его, удерживая его с почти звериной силой… что-то щелкнуло в сознании Кацуки. Это была не просто сила, это была мощь. Скульптурные, упругие мышцы, способные сокрушать врагов, но сейчас сжимающиеся вокруг него в порыве страсти. Контраст между этой грубой силой и полной, безропотной податливостью Мидории сводил его с ума. Его пальцы сами потянулись к ним, впились в упругую плоть, ощущая, как под кожей играет каждый мускул. Он замедлил движения, просто чтобы почувствовать эту хватку, это сильное давление. — Каччан? — Изуку прошептал, смущенный внезапной паузой. Кацуки не ответил. Он просто смотрел, завороженный. Он наклонился и прикусил зубами напряженную ногу, чувствуя, как мышца подрагивает в ответ. Звук, который издал Мидория, был не стоном боли, а чем-то сдавленным и по-хорошему шокированным. Каччан продолжил движение, не ответив и начиная ускоряться. Когда Мидория закричал, достигнув пика, его тело затряслось в конвульсиях, Бакуго прижал его к себе, заглушая его стоны своим ртом. Его собственное завершение было тихим, глубоким стоном, больше похожим на облегчение. Они лежали, сплетясь конечностями, тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. — Ну что… — прошептал Изуку, его голос был хриплым и разбитым, но в нем слышалась улыбка. — Доволен своей местью? — Очень, — фыркнул он и прижался носом к его шее. Он не отпускал его, и Мидория чувствовал под своей щекой бешеный стук его сердца. Это было не просто возвращение контроля, это было новое равновесие, где они оба могли быть сильными и слабыми, и где даже в моменты самой жаркой «мести» самой сильной эмоцией оставалась нежность, боящаяся сделать больно. В голове у Изуку вдруг ясно и четко вспыхнула мысль: Это… это гораздо лучше. Гораздо лучше, чем тлеющая сигарета в темноте, символ его одиночества и саморазрушения. Гораздо лучше тлеть вот так. Сгорать под нежными, но требовательными руками Каччана, сгорать не от стыда и отчаяния, а от желания, разжигаемого тем, кто любил его достаточно, чтобы быть и сильным, и бережным одновременно. Это было не разрушение. Это было очищение огнем. И это пламя было в тысячу раз лучше того, холодного, одинокого тления.