Тление

Их совместная жизнь не была сплошной идиллией. Два сильных характера, два упрямых человека не могли не сталкиваться, особенно живя в одном пространстве. Споры, как взрывы, вспыхивали резко и ярко на пустом месте: из-за разбросанных носков, пересоленного ужина, рабочих стрессов, которые они приносили домой. Из-за того, что Кацуки снова забыл поесть, из-за того, что Изуку, увлекшись уроками, пропустил три его звонка. Из-за глупых, бытовых мелочей, которые накапливались, как снежный ком. И если мелкий спор перетекал в ссору, то все заканчивалось громким хлопком двери и напряженным молчанием. Бакуго уходил в зал, включал телевизор на максимальную громкость, пытаясь заглушить гул ярости в ушах. Мидория оставался в спальне, сжимая кулаки и пытаясь не позволить слезам прорваться наружу. И всегда, всегда Кацуки был тем, кто ломался первым, даже если был прав. Он не мог выносить эту ледяную стену между ними, и его ярость всегда была недолгой, она выгорала за считанные минуты, оставляя после себя холодный, липкий страх. Пока он сидел, уставившись в мерцающий экран, в его голове начинал прокручиваться самый ужасный сценарий. «А что, если он уйдет?» Эта мысль была как удар током. Она парализовала, она была хуже любой битвы, хуже любой раны. Он не думал раньше об этом, но сейчас не мог представить, что он вернется в пустую квартиру, что запах Изуку выветрится, что его телефон никогда больше не завибрирует с сообщением от «Деку». Что он снова сделает ему больно, что он останется один. Его гордость, такая непоколебимая перед лицом врагов, растаяла без следа перед этим страхом. Она казалась ничтожной, глупой по сравнению с возможностью потерять его навсегда из-за своего упрямства. Он выдерживал минут пятнадцать. Максимум. Потом вставал, его ноги сами несли его обратно. Он нашел Мидорию сидящим на краю кровати, сгорбленным, с красными от сдерживаемых слез глазами. Сердце Бакуго сжалось так больно, что он чуть не застонал от вины. Он подошел и встал перед ним, не говоря ни слова, потом опустился на пол, кладя голову ему на колени, и обнял его за талию. — Ладно, — хрипел он, уткнувшись лицом в его живот. — Ладно, я был не прав. Не уходи. Изуку сначала не двигался, все еще расстроенный, но затем его дрожащая рука опустилась на его взъерошенные волосы. Он никогда не мог долго злиться на него или таить обиду, потому что за этой грубой, взрывной оболочкой он видит того самого мальчика, который боится остаться в одиночестве, потому что знал его характер, знал, что тот не хотел его на самом деле задеть. — Я никуда не уйду, дурак, — тихо говорил Мидория, его пальцы начинали медленно расчесывать светлые пряди. — Но ты действительно не прав. — Знаю, — бормотал Кацуки, его голос был приглушен тканью его футболки. Он прижался к нему крепче, вдыхая его запах, убеждаясь, что он все еще здесь. Он был Динамитом, героем, который не знал пощады к врагам. Но для Изуку он был просто Каччаном, который панически боялся, что его единственный свет погаснет из-за его же собственной глупости. И он был готов на все, даже откинуть свою гордость, лишь бы этот свет никогда не переставал гореть для него. Но в тот день все было иначе. Последние недели были для Мидории кромешным адом. Горы отчетов, которые нужно было сдать к проверке комиссии. Сессия, во время которой студенты, казалось, соревновались в изобретательности, доводя его до белого каления своими оправданиями и списыванием. А еще эти вечные тренировки с первокурсниками, которые с упорством, достойным лучшего применения, пытались повторить его старые приемы, забывая, что у них нет ни его опыта, ни его болевого порога. Он работал до поздней ночи, просыпался рано, пил кофе литрами и чувствовал, как стресс тяжелым, ядовитым свинцом застывает у него в груди. Сначала появились головные боли, потом он начал замечать, что его руки, старые шрамы, ноют даже без смены погоды. Бакуго видел это. Он ворчал, ставил перед ним тарелку с едой, когда тот забывал поесть, и уносил в кровать, когда заставал его спящим за столом. Но он тоже был завален работой — новое дело, требующее всех его сил. И его терпение тоже было на исходе. Это случилось, когда Кацуки вернулся с задания в особенно скверном настроении, с новыми синяками, с горечью поражения на языке и с яростью, кипящей в крови. Все было не так: разведка подвела, поддержка опоздала, а он сам действовал грубо, без привычной точности, рискуя собой и другими. Он был измотан, раздражен и зол на весь мир. Изуку встретил его у двери, и его лицо сразу же омрачилось тревогой. — Каччан, ты ранен… и ты хромаешь. Опять? — его голос был полон заботы, но уставший Кацуки услышал в нем только упрек. — Ничего страшного, — отрезал он, пытаясь пройти на кухню. — Но это не «ничего»! — настойчивость Мидории, обычно такая милая, сейчас действовала ему на нервы. — Ты каждый раз возвращаешься с травмами и чуть ли не в гипсе! Ты не можешь быть всегда таким неосторожным! — Не начинай, — отрезал он, отворачиваясь и стягивая с себя геройский костюм. — Это моя работа. Не твое дело. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая, как удар ниже пояса. Мидория замер. Все его переживания, все ночи, проведенные у окна в ожидании, все сводки новостей, которые он просматривал с замиранием сердца — все это было «не его делом»? — Не мое? — его голос прозвучал непривычно тихо и холодно. — А чье тогда? Чье дело волноваться, что однажды ты не вернешься? Чье дело бояться, что твой звонок будет последним? Это было последней каплей. Усталость, боль и накопленное напряжение сорвались с цепи. — Я не хрустальная ваза! — рявкнул Бакуго, поворачиваясь к нему, его глаза горели привычным огнем, но на этот раз в них не было ни капли раскаяния. — Я прекрасно справляюсь! — А может, ты просто перестанешь вести себя как самоубийца?! — крикнул в ответ Изуку, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неконтролируемая ярость. — Я так устал бояться за тебя! — А что, по-твоему, это за работа, а? Это не твое безопасное преподавание в четырех стенах, где самое страшное — это капризный первокурсник! — Кацуки наступал на него, его слова были отравлены ядом собственного страха и усталости. — Считаешь, что я слаб? Что не могу справиться? Что мне пора на пенсию, как и тебе? Извини, что моя работа рискованная, а не дурацкая возня с бумажками! Он не подумал. Слова вырвались сами, жгучие и несправедливые. Он видел, как они ранят Изуку, видел, как тот содрогнулся, словно от удара. Но отступать было поздно, сказанное не вернешь. Мидория замер. Он смотрел на Бакуго широко раскрытыми глазами, полными не столько испуга, сколько… полного опустошения. — Я не думаю, что ты слаб! — голос Изуку дрогнул, но в нем еще звучали стальные нотки. — Я думаю, что ты мне нужен живой, а ты ведешь себя так, будто тебе на это все равно! — А ты ведешь себя как моя мать! — зарычал в ответ Кацуки. — Сиди и не отсвечивай, если забыл, что такое настоящая работа героя! Слова задели больнее, чем обычно. Но Изуку не кричал, он говорил тихо, но каждое слово было отточенным лезвием, впивающимся в самое сердце. — Ты прав, я не герой. Больше нет. Но, может, тебе правда плевать? Не только на свою жизнь, но и на то, что я буду чувствовать, если с тобой что-то случится? Он развернулся и ушел в спальню, тихо прикрыв дверь. Обычно Кацуки шел бы за ним через несколько минут, но на этот раз он остался на месте, сжав кулаки, пытаясь остыть. Привычный страх, что Изуку уйдет, на этот раз был приглушен обидой. Почему он не понимал? Ведь он, Изуку Мидория, был героем до мозга костей, который никогда не думал о себе, и сейчас он смел упрекать Бакуго в этом? Часы тянулись мучительно долго, и гнев понемногу сменился тревогой. А что, если на этот раз он не простит? Что, если Мидория, наконец, увидит его настоящего — не сильного героя, а человека, который умеет только ломать и ранить тех, кто ему дороже всего? Он назвал его работу — работу Изуку — «дурацкой возней». Он надавил на больное место и принизил его значимость, его заботу. Он оскорбил человека, который действительно волновался о нем. Кацуки уже почти собрался с духом, чтобы пойти и как следует извиниться, но дверь в спальню неожиданно открылась перед его носом. Комната была освещена лишь одним прикроватным светильником, а на пороге стоял Изуку, его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный, решительный огонь. Он не смотрел на блондина, его взгляд был устремлен на свои руки, в которых болтались те самые наручники — металлические с розовым мехом, из того самого позорного подарка. Кацуки замер, его взгляд прилип к этому неожиданному аксессуару. Гнев и обида мгновенно испарились, уступив место леденящему предчувствию и… щемящему интересу. — Закрой дверь, — тихо сказал Мидория. Его голос был ровным, но в нем не было ни капли привычной мягкости. Бакуго, ошеломленный, машинально выполнил приказ. — Подойди сюда. Шаги Кацуки были неуверенными, но он подошел почти вплотную, ожидая крика, слез, упреков. — Ты сегодня был очень плохим мальчиком, Кацуки, — сказал он, и в его тоне была ледяная, безжалостная правота. — Повернись, — последовала следующая команда, — и скрести руки за спиной. Бакуго почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было не похоже на их обычные игры. В воздухе висело нечто другое — не страсть, а холодная, обжигающая решимость. Он медленно повернулся и послушно завел руки за спину. Пушистый мех коснулся его запястий, и раздался четкий, безжалостный щелчок. Замки закрылись. Он вдруг почувствовал себя провинившимся щенком, и по какой-то извращенной логике, это было… правильно. Он заслужил это. Изуку подошел к нему сзади, его пальцы проверили наручники, убедившись, что они заперты. Затем он обхватил его за торс, прижавшись грудью к его спине, и прошептал ему на ухо, и его голос был низким и звенящим от сдержанной ярости: — Ты сказал, что это не мое дело — волноваться за тебя. Ты сказал, чтобы я не лез, — его руки скользнули вниз, по его животу, и Кацуки вздрогнул. — Но это мое. Понимаешь? Ты — мой. Твое тело, твоя жизнь, твое благополучие. И если ты не можешь позаботиться о себе, то я сделаю это сам. Он отступил и резко развернул Кацуки лицом к себе. Его зеленые глаза, обычно такие добрые, сейчас пылали холодным огнем. — Сегодняшняя ночь будет долгой, Каччан, — сказал Мидория, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я научу тебя ценить то, что принадлежит мне. Пока ты не запомнишь это раз и навсегда. И глядя в его глаза, Кацуки наконец понял всю глубину своей ошибки. Он разозлил не просто Изуку, он разозлил того, кто любил его больше жизни, и теперь ему предстояло столкнуться с последствиями. И, к своему собственному шоку, в глубине души, за страхом и раскаянием, он чувствовал странное, жгучее предвкушение. Возможно, ему и правда был нужен этот урок. — Ты всегда первым идешь мириться, потому что боишься меня потерять. А знаешь, что я чувствую, когда ты так безрассудно лезешь в опасность? Тот же страх. Только в тысячу раз хуже. Потому что я уже видел тебя мертвым, — его голос дрогнул, и в нем послышалась боль. Кацуки замолчал, почувствовав острую, режущую вину. — Я… — начал он, но Мидория не дал ему договорить. — Сегодня, — перебил Изуку, его пальцы легли на резинку шорт Кацуки, стягивая вместе с бельем вниз, — ты будешь слушать, ты будешь чувствовать. И ты запомнишь свою ошибку. Он не торопился, он был методичен, как стратег на поле боя, и безжалостен, как сама любовь, доведенная до отчаяния. Он, уложив Бакуго на кровать и задрав его футболку, водил кончиками пальцев по оголенной груди, по животу, по внутренней стороне бедер, избегая самых чувствительных мест, доводя его до дрожи. Он целовал его шею, его плечи, но не губы, не давая ему ни капли привычного утешения. Его прикосновения были легкими, дразнящими, доводящими до безумия, но никогда не переходящими грань, за которой начиналось настоящее облегчение. Кацуки рычал, пытался вырвать руки, но наручники и решимость Мидории держали его в железной хватке. Его тело было напряжено до предела, каждый нерв кричал от потребности, от необходимости прикоснуться в ответ. Мидория заставлял его просить. Тихо, сквозь зубы, потом громче, с рыком унижения и возбуждения. — Изуку, хватит… — его голос срывался, становясь хриплым. — Хватит? — спокойно переспрашивал он, его пальцы скользили по его груди, чуть касаясь сосков, и Кацуки выгибался со стоном. — Но ты же еще не понял. — Прошу… — хрипел Кацуки, его тело извивалось на простынях. — Прошу что? — он наклонился к его уху, опаляя его горячим дыханием. — Ты должен говорить четко и понятно. — Коснись меня! — Конкретнее, Кацуки, я тебя не понимаю. — Пожалуйста… сделай со мной что хочешь, — выдохнул он, чувствуя, как горит все его лицо. — Я… я твой. Накажи меня. Я заслужил это. Мидория смотрел на него, и в его глазах наконец-то появилось что-то кроме льда — темное, глубокое удовлетворение. — Хороший мальчик, ты начинаешь осознавать. Он доводил его до той грани, где гордость рассыпалась в прах, а оставалась только голая, дрожащая нужда. Он заставлял его повторять за собой унизительные, откровенные фразы, признания в своей собственности, обещания беречь себя. Кацуки, с покрасневшим от стыда лицом, повторял, его голос дрожал, а в глазах стояли непролитые слезы. Изуку видел это. Видел, как его могущественный Каччан, герой, перед которым трепетал весь преступный мир, медленно разваливается на части под его прикосновениями. И он не останавливался. Он знал, что должен дойти до самого конца. Первую слезу он выбил у него, когда, наконец, коснулся его члена, уже давно готового и истязаемого желанием, но тут же остановился, едва начав стимуляцию. Тихий, сдавленный звук вырвался из груди Кацуки, он зажмурился, пытаясь скрыть предательскую влагу на ресницах. — Смотри на меня, — приказал Мидория, его голос был строгим. Бакуго с трудом разлепил веки, его алые глаза были застланы слезами, в них читалось такое отчаяние, такая покорность и похоть, что у Изуку сжалось сердце. — Лежи смирно, — приказывал он, когда Кацуки непроизвольно выгибался, пытаясь хоть как-то прикоснуться к нему. — Ты пока ничего не заслужил. И Бакуго сходил с ума. Не только от желания, которое раскалялось до белого каления, его сводило с ума ощущение беспомощности. Наручники впивались ему в запястья, давили в спину, когда он инстинктивно пытался высвободиться. Он мог бы взорвать их, один крошечный, контролируемый взрыв — и он свободен. Но он не делал этого. — Изуку… — его голос сорвался на хриплый, отчаянный стон. — Чей ты? — тихо спросил Мидория, зубами прикусывая его мочку уха. — Твой… — выдохнул Кацуки, его глаза были закрыты, все тело покрылось испариной. — Громче, — он поцелуями спускался ниже, по линии челюсти, по шрамам на груди, минуя чувствительные соски, по животу, но останавливался около паха, не достигнув главной цели. — Твой! — это прозвучало почти как рык, полный отчаяния и одержимости. — Пожалуйста… — это было уже не требование, а разбитая мольба. И тогда что-то переломилось. Слезы, которые Кацуки отчаянно сдерживал, подступили к горлу, они потекли по его вискам, тихие, предательские, от бессилия, от переполняющих чувств, от этой невыносимой, сладкой пытки. Он отвернулся, пытаясь скрыть их, но было поздно. Изуку замер. Он смотрел на эти слезы, на дрожащие губы блондина, на его тело, сдавленное наручниками и полностью отданное ему. И вся его ярость, все холодное осуждение разом испарились. Что-то дрогнуло глубоко внутри, сжалось от боли. Он видел не непокорного героя, а своего Каччана, раскаявшегося, ранимого и полностью ему доверившегося. Он медленно наклонился и губами сцеловал слезу с его виска. — Хороший Каччан, — прошептал он, и его голос снова стал тем самым, мягким и любящим. — Ты все понял, да? Кацуки, все еще плача, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мидория медленно наклонился и, нежно стерев влагу около глаз, наконец-то подарил ему то, чего тот так отчаянно умолял — настоящий, глубокий, разрешающий поцелуй. Его руки скользнули по его телу, уже не с целью наказать, а с целью исцелить, утешить, вознаградить. Изуку отстранился, вызвав разочарованный вздох у Бакуго, развел чужие ноги пошире и приблизился к болезненно стоящему члену, беря в рот головку, медленно посасывая и проводя языком по длине. Блондин выгибается и прикусывает губу до крови, чтобы не закричать от облегчения. Мидория, довольный реакцией, добавляет руки, одной удерживая его бедро от движений, другой доставая смазку. Растягивал он так же мучительно медленно и плавно, специально обходя чувствительное место внутри. Потом он, приподнявшись, скинул с себя одежду и осторожно перекатил Бакуго на живот, чтобы наручники не давили ему на спину. Прежде чем Кацуки успел что-то понять или почувствовать облегчение, Изуку прижался к нему сзади, задевая своим членом чужие ягодицы, прильнул губами к его плечу, к шее, целуя соленую от пота кожу. — Подними-ка свою задницу, — он отодвинулся, чтобы помочь поднять его таз, вынуждая встать на колени и выставить напоказ влажную и растянутую дырку. Блондин шумно вздыхает, поддаваясь напору. Мидория укладывает на ягодицы руки, разводя их в стороны, и наклоняется ближе, высовывает язык и приближает кончик языка к анусу. Влажность удваивается, смазка и слюни перемешиваются между собой. — Изуку! — чуть ли не взвизгивает он от неожиданности, когда чувствует язык внутри себя. Это было слишком… смущающе. Но Мидория крепко держал его за бедра, не позволяя отстраниться и продолжая жадно вылизывать. — Ну что, готов? — с улыбкой, больше смахивающей на оскал, спрашивает Изуку, закончив свое дело. — Трахни меня уже! — сорвался он, начиная медленно ерзать своим тазом. — Какой нетерпеливый, — Мидория и сам был на грани, поэтому он вошел в него медленно, нежно, заливая огненную пустоту внутри него волнами долгожданного, всепоглощающего удовольствия. Кацуки рыдал, но теперь это были слезы облегчения и переполняющей его любви. Его тело, еще минуту назад напряженное в отчаянном сопротивлении, теперь обвилось вокруг Изуку, полностью открытое, доверчивое, откликающееся на каждый его жест. Он вошел до конца, ожидая, когда тот привыкнет, наклоняясь к лопаткам, целуя. Бакуго, зарываясь носом в подушку, толкается бедрами назад, подавая знак готовности. Мидория начинает неторопливо совершать короткие толчки в узкое нутро, хлюпающие звуки вперемешку со стонами наполняют комнату. Кацуки сжимает кулаки, цепляясь пальцами за тонкую цепь наручников до хруста. Толчки приходятся по самой простате, раздавая импульс по всему телу, заставляя дрожать от удовольствия. Блондин тихо кряхтит в подушку, опуская таз на кровать, не в силах больше стоять на дрожащих коленях. Тогда Изуку переворачивает его на бок, закидывая ногу к себе на плечо и начиная нещадно вдалбливать Бакуго в кровать под новым углом. Кацуки срывает голос, и с истошным стоном удовлетворения изливается на простыня, пачкая свой пресс и живот. Но Мидория не останавливается, он продолжает двигаться и нагло шлепает блондина по ягодице, увидев, что тот кончил раньше него. От шлепка Бакуго, вздрогнув, туго сжимает его, от чего Изуку с низким стоном кончает следом. После он рухнул рядом, его пальцы нашли замок, и щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты, нарушаемой лишь их учащенным дыханием. Наручники упали на одеяло, освобождая запястья, и Изуку принялся нежно массировать его руки, покрывая потертости и синяки поцелуями. Кацуки лежал, прижавшись к нему, его дыхание еще не выровнялось, а тело временами вздрагивало. — Прости, — тихо сказал Мидория, целуя его в макушку и стирая остатки слез с покрасневших щек. — Прости, что довел тебя до этого. — Нет… я… — Кацуки замолк, ему не хватало слов. Вместо этого он прижался к нему еще сильнее. — Но если ты снова так напугаешь меня, то наручники покажутся тебе цветочками. Блондин фыркнул, но обнял его за талию, прижимаясь лицом к его груди. — Понял, придурок. Изуку был прав, это была долгая ночь. Но теперь она была наполнена не гневом, а безмолвным прощением и еще более глубоким, выстраданным доверием. Бакуго уснул первым, прижавшись к его груди, его дыхание наконец-то ровное и спокойное. А Мидория смотрел на него и понимал, что он достиг своей цели. Кацуки запомнит этот урок, не из-за боли или унижения, а потому что в конце он получил то, что ценил больше всего — его прощение и его нежность. И Бакуго, засыпая в его объятиях, знал, что он принадлежит ему, и его благополучие — это не только его дело. Это дело их обоих.

---

Утренний свет робко пробивался сквозь жалюзи, окрашивая комнату в мягкие, золотистые тона. Кацуки проснулся первым. Его тело ныло и от вчерашней драки со злодеем, и от последствий ночного «наказания». Но странным образом он чувствовал себя… спокойно. Он лежал на боку и смотрел на спящего Изуку. Его веснушчатое лицо было безмятежным, ресницы отбрасывали тени на щеки. Он осторожно провел пальцем по его брови, и тот пошевелился, медленно открывая глаза. На секунду в его зеленых глазах мелькнула тревога, воспоминание о вчерашнем, но он увидел взгляд Кацуки — не испуганный, не злой, а спокойный и даже немного виноватый. — Доброе утро, — прошептал Мидория, его голос был хриплым от сна. — Утро, — коротко кивнул он. Они лежали в тишине, слушая, как за окном просыпается город. Первым не выдержал Бакуго. — Я… — он начал и замолчал, подбирая слова. — Вчера я был мудаком, прости. Изуку смотрел на него, не перебивая. — Это… это моя работа, но это не оправдание. Пугать тебя… и говорить, что это не твое дело, что твоя работа легче… — он сглотнул, глядя куда-то в сторону, — это было жестоко. Ты не заслужил этого. Кацуки на мгновение задержал дыхание, и его уши покраснели. Он вспомнил наручники, беспомощность, слезы и… последующую нежность. — И что было после… я заслужил. И… — он замолчал, прежде чем пробормотать почти неслышно: — И я постараюсь быть осторожнее. Обещаю. Это было больше, чем Мидория мог надеяться услышать. Искреннее признание и обещание от человека, который считал просьбы о осторожности признаком слабости. — Хорошо. Это все, что мне нужно, — Изуку улыбнулся, теплая волна облегчения разлилась по его груди. Он протянул руку и провел ладонью по его щеке. Кацуки поймал его ладонь и прижал к своей груди, чувствуя, как под их руками бьется его сердце. Затем на его лице появилась хитрая, немного виноватая ухмылка. — Но знаешь… — он начал, и его голос стал ниже, соблазнительным, — если я когда-нибудь снова облажаюсь, то этот метод наказания… он чертовски эффективен. Изуку замер, а затем его лицо залилось таким ярким румянцем, что могло бы осветить всю комнату. — К-Каччан! — он ахнул, отдергивая руку. — Это не… мы не будем больше! Но его протест был слабым, и он не мог скрыть дрожь в голосе и вспыхнувший в глазах интерес. Кацуки рассмеялся настоящим, громким смехом, который, казалось, вырывался из самых глубин его души. Он схватил Мидорию в объятия и притянул к себе, целуя его в висок, в лоб, в кончик носа. — Ладно, ладно, не злись! — он смеялся, а Мидория, все еще красный, как помидор, слабо отбивался от него со смущенной улыбкой. В тот момент все недопонимания и обиды растаяли без следа. Они снова были просто Каччаном и Изуку, которые, несмотря на все ссоры и разногласия, всегда находили путь друг к другу. И Бакуго знал, он будет держать свое обещание. Не из-за страха перед наказанием, а потому что видеть улыбку Изуку было в тысячу раз лучше, чем видеть страх в его глазах. Идиллия утра была грубо нарушена резким звонком будильника на телефоне. Мидория потянулся, чтобы выключить его, и его взгляд упал на экран. Календарь показывал безобидное «Суббота», но там же висело и напоминание, от которого у него кровь застыла в жилах. «18:00: ужин с родителями» Изуку замер, его мозг с трудом обрабатывал информацию. — Каччан, — его голос прозвучал неестественно высоко. — Сегодня… сегодня суббота? Кацуки, только что потягивавшийся на кровати, замер. — А? Ну да, — он посмотрел на него и по его лицу понял, что что-то не так. — Что случилось? — Ужин! — выдохнул он, смотря на него с ужасом. — С родителями! И… и с Всемогущим! Лицо Бакуго вытянулось, он тоже все вспомнил. Ужин, на котором его мать будет допрашивать их о личной жизни, его отец пытаться сгладить углы, Инко плакать от умиления, а Тошинори мягко улыбаться и смотреть на них своим пронизывающим взглядом, словно видя все их грехи. — Блять, — сдавленно выругался блондин, спуская ноги с кровати. И тут взгляд Изуку упал на чужую шею. Точнее, на россыпь темно-багровых, откровенных засосов, идущих от ключицы к самому подбородку. Выглядело это так, будто над ним поработал не любовник, а очень решительный вампир. — Боже правый… — прошептал Изуку. — Мы умрем. Бакуго непонимающе глянул на него, но проследив за чужим взглядом, глянул в зеркало и ужаснулся. Он, обычно невозмутимый, панически шарил глазами по комнате, словно ища решение в узорах на обоях. — Я… я не думал, что так получится, — прошептал Мидория, его щеки пылали. — Да ясно видно, что не думал, — проворчал Кацуки, но без злости. Скорее с мрачным удовлетворением. — Ну и зверь. — Свитер! — выпалил он. — Нужна водолазка. Или шарф… Нет, на улице плюс двадцать, они сразу поймут! Тогда макияж! — решил Мидория, но тут же округлил глаза от паники. — Но у нас его нет! Они стояли посреди спальни, два героя, победившие величайших злодеев, полностью побежденные перспективой предстать перед родителями в таком виде. Бакуго тяжко вздохнул. Гордость кричала ему «а похуй, пусть смотрят», но перспектива слушать двусмысленные комментарии и шутки своей матери и видеть смущение тети Инко все же заставляла искать выход. И тут Кацуки произнес одно-единственное имя, пришедшее на ум: — Ашидо. Звони. Минуту спустя Изуку, весь красный, уже набирал ее номер, в то время как Бакуго в отчаянии расчесывал пальцами волосы, пытаясь привести их в порядок. — Э-э, Минa?… — начал Изуку, когда звонок приняли, и его голос дрогнул. — У нас… небольшая чрезвычайная ситуация. Ты не могла бы приехать? С косметичкой. И… с чем-нибудь, что скрывает, ну… следы. Он не услышал вопроса, а лишь оглушительный, радостный визг в трубке. — Вы наконец-то переспали, да?! Я ЕДУ! НЕ ДВИГАЙТЕСЬ! Через двадцать минут Ашидо ворвалась в их квартиру с вырвиглазной розовой косметичкой и сияющими от восторга глазами. — Ну-ка, покажите, покажите! — потребовала она, быстро скидывая обувь и проходя в гостиную. Они смущенно стояли, как два провинившихся школьника, пока Бакуго демонстрировал ей свою шею. Мина присвистнула, ожидая, что скрывать метки придется на Изуку. — Мидория, ты совсем не щадил его, да? Не знала, что у тебя такой темперамент! — она подмигнула Изуку, который готов был провалиться сквозь землю. — Это что, наручники еще в ход пошли? Я вижу следы на запястьях. — Ашидо! — взмолился Мидория. — Просто помоги! — Ладно, ладно, не бойтесь, мастер маскировки на месте! — она рассмеялась, но достала из сумки необходимое и с профессиональным видом осмотрала «ущерб». Она усадила мрачного блондина на диван и принялась за работу, доставая тональный крем и консилер, ее пальцы двигались быстро и уверенно. — Так, рассказывайте, — приказала она, нанося кисточкой прохладную, быстро застывающую массу на шею. — Что он такого сделал, что ты решил его буквально съесть? — Он… — Изуку замолчал, не зная, что сказать. — Наговорил гадостей, — хрипло закончил за него Кацуки, глядя в потолок. — Заслужил. Ашадо заинтересованно подняла бровь. — Ого, интересный метод. Работает лучше любых разговоров, да, Бакуго? Кацуки только хмыкнул, но не стал спорить. Через десять минут от засосов не осталось и следа. Крем идеально совпадал с тоном его кожи и был почти незаметен. — Главное — сильно не потеть и не тереть шею, — наставляла она. — И никаких объятий за шею! Смотри на меня, Бакуго, это важно! Кацуки мрачно кивал, скрестив руки на груди. Было унизительно до невозможности, но альтернатива — встречать взгляд родителей и Всемогущего поверх засоса — была куда страшнее. Через какое-то время он стоял перед зеркалом, проверяя работу. Следов как не бывало. — Это безупречно, Ашидо, — с облегчением выдохнул Изуку. — Да, спасибо, Енотоглазая, — буркнул Кацуки, но в его голосе слышалось искреннее признание. — Не за что! — розоволосая сияла. — Но с вас ужин и отчет, как все прошло! Она ушла, оставив их в прихожей, все еще слегка потрясенных ее напором. Вечер в ресторане начался с привычного хаоса. Мицуки, едва успев сесть, тут же набросилась на Кацуки: — И ты, неблагодарный сын, считал возможным скрывать от родных родителей, что у тебя серьезные отношения?! Я ВСЕ УЗНАЛА ИЗ НОВОСТЕЙ! ИЗ НОВОСТЕЙ, КАЦУКИ! Кацуки, покрасневший от ярости и смущения, рычал в ответ что-то невнятное про «частную жизнь» и «назойливых старух». Его отец, Масару, пытался безуспешно вставить слово «успокойся, дорогая». Инко Мидория, сидевшая напротив, уже утирала слезы радости своим платочком. — Ой, мамочки, — всхлипывала она, глядя на Изуку с таким умилением, что тому хотелось провалиться сквозь землю. — Мальчики… такие уже взрослые… А Всемогущий сидел, откинувшись на спинку стула, с широкой, довольной ухмылкой на своем исхудавшем лице. Его глаза, скользя по ним обоим, светились гордостью и нескрываемым весельем. — Ну что ж, молодцы, — сказал он, и его голос, хоть и тихий, перекрыл крики Мицуки. — Долго вы друг друга водили, а? Я всегда знал, что ваше соперничество — это нечто большее. Изуку залился таким румянцем, что мог бы посоревноваться со скатертью. Кацуки же только сильнее нахмурился, уставившись в свою тарелку. Мицуки вдруг сузила глаза, переведя взгляд на своего сына. — Кацуки, а у тебя что с шеей? Кажется, покраснела. — Аллергия, — отрезал Кацуки, отводя взгляд. — На дурацкие вопросы. Тошинори медленно отпил чаю, и уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке. Он, как всегда, все видел, но он решил их помиловать. В конце концов, молодость, страсть… он и сам когда-то был молодым. Пусть пока помучаются. Кацуки поймал себя на мысли, что в следующий раз, когда его будет разрывать от усталости и гнева, он, вместо того, чтобы снова злить Мидорию, сам потянется к наручникам. Но перед следующей встречей с семьей, видимо, придется заткнуть чем-нибудь рот ненасытному возлюбленному.