Клинок рассекающий людей

Лезвие не прощает, и я не прощаю POV Танджиро Дождливая ночь не сулила ничего хорошего. Город хранил запах сырой плитки и угля, дождь смывал следы, оставляя на мостовой зеркала луж, в которых дрожали огни фонарей. Мне нравилась такая погода. Она прятала. Я знал, кто он и что он сделал. Люди просты, среди них легко выискивать монстров, если смотреть холодно и не отвлекаться на жалость. Он был не демоном, но заслуживал смерти не меньше. Кимоти. Длинное имя — слишком доброе для того, что творилось в его доме. Я долго собирал доказательства: сначала слежка, потом запах из его дома, наконец — железные факты, найденные в темноте его подвала между бочками и стеллажами. Следы спермы — настолько явные и неубранные, что «ошибкой» это уже не называлось. Это был образ жизни. Этого было достаточно. Он возвращался поздно, ровным шагом, как человек, уставший после смены, как воспитатель, возвращающийся в семью. Все вокруг знали его улыбку: любящая жена, двое дочек, соседи, которые обменивались приветствиями у ворот. Они будут плакать, когда узнают. Но плакать должны были другие — те, кого он хоронил в ближайшем лесу, как ненужных зверушек. Главное сейчас — убрать ошибку — его существование, не оставив следов. Полная луна выглядывала из-за облаков, её свет ломался в лужах, разрезая контуры узких улиц. Кимоти шёл, сжимая зонтик в руках, то и дело оглядываясь. Он уже чуял слежку — инстинкт натренированных людей, или тех, кто делает нехорошее. Но он не видел меня. Я стоял в тени дверного проёма, мокрые пряди прилипали ко лбу, дыхание было ровным. Я не испытывал восторга, у меня не было дрожи перед предстоящим. Холодная логика и расчёт — всё что было со мной. Сегодня я был не в привычном узорчатом хаори — только чёрная униформа, гладкая и без примет. В такой одежде ты становишься тенью: силуэт есть, личности — нет. Он замедлил шаг у перекрёстка, повернул голову — ничего не заметил. Я вышел быстро: точный удар по шее, отработанное движение, которое не требовало силы, только уверенности. Тело бухнуло, мягко, почти без звука. Я ловко подхватил его, закинул себе на плечо, чувствуя тяжесть и липкость одежды. Дождь гнал людей в дома, поэтому улицы были почти пусты — мимо шли редкие торговцы и закутанные пары, ни один не обратил внимания. В такую ночь можно было тащить хоть вагон с трупами и не встретить лишних глаз. Фабрика встретила меня запахом ржавчины и холодным камнем. Старый корпус — кирпичи чёрны от копоти, окна — пустые глазницы. Здесь он впервые переступил черту — место было символичным. Я спустил его внутрь, слыша, как капли дождя стучат по железной крыше, как вода капает с труб, образуя мелодию, подходящую для последнего дня его жизни. Пол в цеху был холодный, каменный. Паутина, ржавчина, узкие лучи света, пробивающиеся через разбитые стекла — всё это делало пространство чистым от праздности. Я привязал его за руки и ноги: петельки верёвки туго держали, всё было ровно. Он пришёл в себя в полутьме, глаза округлились, губы дрожали. Он, вероятно, знал, что рано или поздно его поймают. Но не ожидал, что схвачу его я — парень, чуть старше его жертв. Пусть мне было всего шестнадцать, я выглядел ещё моложе. Это работало хорошо, ненужного внимания я не привлекал. — К-кто ты?! — прошипел он, голос тонкий от страха. — Твой палач, — сказал я ровно. — Тебе не нужно знать больше, Кимоти. Ты знаком со своей виной куда лучше, чем любые люди, которые будут оплакивать тебя. Слюна стекала у него с губ, глаза метались по потолку, как у птицы с перебитой лапой. — Я… я обычный воспитатель, — застонал он. — Я… я люблю своих детей, у меня есть семья. Я не делал ничего плохого. Пожалуйста, не делай этого, я отдам все деньги! Слова были привычны: страх, оправдания, попытки купить жизнь. Он не понимал, что это невозможно. Я сел рядом, вытянул руку и разглядел порванное платьице, в котором он когда-то усыпил доверие ребёнка. Оно выглядело жалким в моих пальцах — тонкая ткань, испачканная землёй. Я взял её и провёл пальцем по краю, как хирург, изучающий рану. — Все так думают, — монотонно произнёс я. — Но ты правда думал, что никто не увидит, как ты приглашаешь сирот к себе с улыбкой? Думаешь, улыбка очистит руки? Думаешь, это купит прощение? Он зашипел, бился, но верёвки держали. Его голос менялся: сначала мольба, затем раздражение, потом жалкое объяснение. — Что тебе нужно? — почти спокойно спросил он. — Может ты сам хотел одну из тех близняшек? Я могу дать тебе любую другую! — Ты омерзительная пародия на человека. У тебя последний шанс сказать что-то перед смертью Он скривился, осознав, что слова сработали иначе, чем он рассчитывал. Время таяло. — Это невозможно остановить! — кричал он. — Меня тянет, это болезнь, я не мог… я пытался обратиться за помощью! Я посмотрел на него почти с интересом: как же люди любят слова «болезнь», «помощь», «не мог». Для них это удобные оправдания, под которых прячется их тёмная сущность. Он был таким же, как и все до него. — Болезнь, — повторил я. — Хорошо. Скажи тогда: когда ты в последний раз просил помощи? Он молчал, глаза искали спасение, но понимание уже осело в них, как лёд. Я встал и вынул короткий вакидзаси — инструмент для «частных» дел: компактный, точный, незаметный рядом с катаной. Я провёл лезвием по ладони, почувствовал знакомую прохладу, и клинок ответил блеском. — Умолю! Пощади! — простонал он, склонив голову, умоляя. — Они умоляли тебя? — холодно спросил я. — Просили, чтобы ты остановился? Они кричали, а ты продолжал улыбаться? Он молчал. Я видел, как его мысли лихорадочно метались, силясь подобрать слова, что выиграют ему ещё немного времени. Я не дам ему такой возможности. — Я услышал достаточно, — сказал я коротко. Он попытался дёрнуться, но тщетно. Мой удар был рассчитан: хирургический разрез по сонной артерии, узкая ровная линия — там, где всё ломается. Я видел, как мышцы тянутся, как глаза его светятся последние секунды понимания. Его голова рухнула на каменный пол, и я небрежно остановил её ногой, чтобы она не скатилась вперёд. Никакой показной жестокости — только долг. Остался последний штрих. Я достал из кармана чёрный кусочек угля, маленький, острый, как память. Не дрогнув, вогнал его в рот жертве, ломая несколько зубов попутно. Звук треснувших зубов был тихим — от этого ещё более зловещим. Кусочек угля — мой последний штрих. Он делает ритуал завершённым, запечатывает ложь, но в то же время остаётся слабым местом: один промах, и это выдаст меня быстрее чем я могу себе представить. Пара зубов небрежно осыпались у моих ног. Они были удивительно белыми, для такого человека как он. Один взмах ноги, и они улетели куда-то вглубь комнаты. Я тихо обошёл тело, проверил узлы, аккуратно поправил одежду — я убирал не только человека, но и следы человеческой небрежности. Никаких следов борьбы. Никакого шума. Только уголь, что уже успел покрыться красными линиями. Мои руки были чисты. Я скомкал тряпку, вытер лезвие и бросил её в угол. Лезвие блеснуло лунными бликами, что пробивались через разбитые окна. Одним движением, вакидзаси вложена в ножны. Рука легла на такую же привычную катану, что лишала жизни уже других чудищ. Я вышел из фабрики на улицу: дождь бил по плечам, смывая брызги. Город ничуть не изменился: несколько людей неслись мимо меня со своими мелкими заботами, фонари, отражения. Я встал, глубоко вдохнул влажный воздух и ощутил, как дышать стало легче. Мир стал чуточку лучше. Угрызений совести не было. Было только осознание, что завтра придётся работать по профилю — убивать демонов. С демонами проще — чаще ради пищи. Люди же измываются долго и тихо. Они заслуживают того же. Работа завершена. End POV Танджиро --- Утро в доме Бабочки было иным: запах сушёного чая, тёплые солнечные лучи, тихий голос Незуко. Сестра отходила после миссии — ей повстречалась бывшая Низшая Луна, которую ей удалось победить, хоть и не без ран. Там же она и нашла новых знакомых — надоедливый блондин и грубоватый кабаноголовый, которые постоянно пытались подколоть Танджиро. За несколько дней пребывания в штабе они уже успели надоесть ему. Танджиро, уже в своём привычном кимоно, занял место у края комнаты и налил чашку из горячего чайника. Движения были быстрыми, отточенными — пальцы знали, где хвататься за керамику и как не обжечься. Он поставил чашку перед сестрой, механически поправил одеяло и тихо, по ласковому поинтересовался: — Может принести ещё чаю? — Не нужно. Спасибо, что так быстро вернулся, Танджиро — робко поблагодарила Незуко. — У тебя ведь была миссия, а ты ради меня закончил её так быстро. — Пустяки, это моя обязанность, — ответил он с привычной улыбкой, хотя слова казались пустыми даже ему. Дверь палаты распахнулась, и двое «друзей» влетели в комнату, споря и перебивая друг друга. — Незуко-чан! — выпалил блондин, оттолкнув Танджиро в сторону. — Скажи ему, чтобы перестал дразнить меня! Он называет меня слюнтяем! — А ты и есть слюнтяй! — хлестко ответил второй. — Скажи ему Гомпачиро! Танджиро склонил голову, губы вежливо выдали: — Успокойтесь. Улыбка не сходила с лица, но внутри застряло раздражение. Шум, который он не выносил — раздражал. Сугубо прагматичное неудобство. Он не ненавидел их, они были очередными шумными подростками, которым свойственно вести себя вызывающе. «Пусть кто-нибудь скорее вызовет меня на следующую миссию», — промелькнуло в голове. В двери показалась знакомая фигура — ученица Столпа Насекомого, Канао Цуюри. Её присутствие сработала как команда тишины, двое замолкли. — Вы ещё не должны вставать. Вернитесь, пожалуйста, в палату, и я не стану докладывать Шинобу-сан. Они переглянулись и, боясь наказания, молча ретировались. Сразу воцарился покой. Танджиро позволил себе выдохнуть — звук был громким и облегчённым. — Какие же они шумные, — проворчал он, откинувшись Канао склонилась к Незуко, убрала край бинта, прищурилась и проверила шов: движения аккуратные, профессиональные. Она дотронулась до края ранки и с хладнокровной концентрацией промолчала — пальцы её точны, как инструмент. Это привлекло внимание Танджиро. Он наблюдал за этим полу-взглядом. Он отмечал каждую линию на её лице, каждое тихое движение. В этом взгляде не было эмоций — только внимание. В нём он узнавал свою же сдержанность. Эта мысль едва коснулась сознания и тут же отлетела: зачем он вообще сравнивает? — Как ты себя чувствуешь, Незуко? — спросила Канао ровно. — Да, уже лучше, — голос был тонкий, но полный благодарности. Канао на секунду задержала взгляд на Танджиро, чуть прищурилась и, не добиваясь реакции, оторвала глаза. Он увидел в её взгляде то, чего опасался: внимательное, чуть прижимистое признание нестыковки. Танджиро улыбнулся шире, поблагодарил, попрощался с сестрой и вышел в коридор, делая всё по шаблону. Пока он проходил по коридору, шаги были ровными. Голос в его голове уже перебирал мелочи: проверить сапоги у входа, просмотреть тайник под полом, протереть ножны, смыть возможные пятна у формы. План на вечер, список действий — короткий и конкретный. Всё всегда должно быть спланировано и исполнено идеально. Они столкнулись у выхода. Канао, не меняя лица, задержала взгляд на нём на секунду и тоном, лишённым упрёка: — У меня от тебя мурашки, Танджиро. Может, другие и купятся на твою улыбку, но я нет. Шинобу-сан, вероятно, тоже замечает что-то странное. Слова упали тяжёлым звонком, не угрозой, но намёком. Внутри Танджиро сжалось — не от страха, а от расчётливой необходимости действий: если кто-то начнёт проверять, всё может обернуться очень плохо. Он аккуратно пожал плечами, улыбка не дрогнула. — Не знаю, о чём ты, — сказал он ровно. — Лучше свои подозрения прибереги при себе. Канао только кивнула и ушла. В коридоре снова царило обычное аморфное движение — слуги, охотники, тихие шаги. Танджиро остановился на секунду, провёл пальцем по рукаву — и заметил тёмное пятно у резинки манжета. Чёрная крошка, едва различимая при дневном свете, прилипла к ткани. Он застыл: чёрная крошка у манжета — уголь. Контрастная крошка на тёмной ткани, едва заметная, но вполне распознаваемая. Танджиро аккуратно смахнул крошку ладонью, продолжив путь. Мускулы на лице не дрогнули, а в голове созрел новый пункт в его списке: проверить всю одежду повторно. Если он не заметил такое, мало ли что он ещё упустил. --- Небольшой дом, который Танджиро получил лично от господина Убуяшики за заслуги, встретил его привычной скромностью. Каждый уголок был знаком, особенно небольшой тайник под полом, где он хранил снаряжение и инструменты для «личных целей». Как и следовало ожидать, остальное снаряжение было безупречно. Тот кусочек угля, вероятно, остался где-то в волосах или на другой части одежды, и при смене попал на манжетку. Он несколько раз перепроверил всё, чтобы убедиться. С одной стороны, это было хорошо: по другим признакам его никто не мог вычислить. Но с другой — это была первая ошибка за последние несколько лет. Его профессионализм оказался под сомнением, пусть и немного, но достаточно, чтобы задеть гордость убийцы. Сегодня вечером им предстояло выдвинуться с Канао в далёкую деревушку, где были замечены следы демонов. Даже если она усомнилась в его образе, он намерен доказать обратное: прийти на помощь вовремя, подставиться под удар вместо неё — всё это должно убедить её в его надёжности. Он был готов. Следующие несколько дней обещали быть интересными. Впервые он увидит в действии знаменитую ученицу Столпа Насекомого — ту, что прошла финальный отбор без единой царапины. Таким результатом Танджиро похвастаться не мог. Поэтому наблюдать за этим будет особенно любопытно.