Пленённый тобою

Мысль о том, чтобы закопать колодец, уже довольно давно крутилась в голове. Именно поэтому Мамору периодически привозил с собой по одному мешку цемента в течение длительного времени. Он и правда давно этого хочет. Со стороны может показаться довольно странным то, что подобное место, где лежат гниющие тела, вот так доступно любому желающему — достаточно опустить голову или уловить запах ещё на подходе. Один случайный взгляд, рвотный позыв, полиция, суд, казнь — и альфа прекрасно знал об этом риске, но его это не останавливало. Может быть, это некая игра с судьбой? Вера в свою неприкосновенность. Потому что если бы однажды на порог его городской квартиры явилась полиция — он бы не сопротивлялся. Лишь ухмылка скользнула бы по его лицу — мол, поймали, хах. Но и удивляться тут нечему. В конце концов, фортуна оставалась на его стороне. И в таком отдалённом участке никогда никто не появлялся, кроме самого владельца. Прикинув, сколько ещё понадобится мешков, Мамору прикупил несколько и отправился на участок. А когда всё выложил из багажника и вышел из машины на территории имения, чтобы вдохнуть свежего загородного воздуха, то услышал призыв о помощи откуда-то из глубины участка. «А я и забыл». Двое суток прошло с тех пор, как мальчишку бросили в адский котёл, где гнили трупы, ползали личинки и летали мухи. Мамору выбрасывал подобный мусор из головы, и только слабый голос заставил его подойти и посмеяться. — Да ты живой всё ещё! Можно только удивляться тому, что способен вынести человеческий организм, да? Омежка ахнул, увидев своего насильника. Он был безумно бледным и сам не отличался от тех трупов, стараясь стоять в самом уголке, где смог поставить себе под ноги несколько камней, а гниющие тела — отодвинуть. Это не помогало, в целом, спастись от вони и ужаса, который не отпускал его ни на секунду. Плюс часть сгнивших тел плавала в небольшом слое омерзительной теперь воды, что собиралась тут из-за дождя или из-под земли. Все его пальцы были изорваны в мясо в попытках залезть по старой колодезной стене, а насекомые норовили присесть на них и вгрызться, отчего он прятал их в подмышках. Хотя его и так изрядно покусали, чуть ли не пожирая по чуть-чуть заживо. Тяжело представить, сколько он кричал и в каком аду провёл эти дни. — С ума не сошёл, а? Помнишь, кто ты? — глумился альфа. — Выглядишь просто премерзко. Смотрю на тебя и жалею, что мы трахались. Сейчас стошнит. Мамору стал отходить. — Нет-нет, пожалуйста, выпусти м… — Но стоило открыть рот, и вновь — рвотные позывы, но вместо рвоты тошнило только кровью. И хотя люди имеют свойство привыкать к запахам, даже неприятным, эту вонь было невозможно не замечать. — Недолго мучиться осталось, малыш! — крикнул самодовольно мужчина и ушёл таскать мешки поближе к колодцу. Первая партия цемента покрывала тела, но альфа желал, чтобы в них застрял ещё живой омега. Как было бы здорово утопить его в цементе заживо. Но тот брыкался, кричал и не давал спокойно делать своё дело. А чтобы залить его с ног до головы, надо закупить ещё несколько таких же партий смеси, а это напряжно. Да и есть ли ценность в том, чтобы так запариваться из-за ещё живого урода, который стоял тут без воды и еды, блюя и справляя нужду под себя? В конце концов, его голос настолько начал раздражать, что Мамору проявил милость. Сходил за пистолетом и хотел выстрелить в ноги, чтобы мальчик упал и можно было лить свежий цемент сверху. Но слушать его бесконечные стоны, его мерзкий голос было просто невозможно. И когда, после выстрела в голову, вокруг наступила тишина, можно был продолжить своё дело. Очередная не имеющая ценности жизнь.

***

Цемента, как он и рассчитывал, хватило, чтобы закрыть тела. Через пару дней он вернулся, чтобы закопать оставшуюся половину землёй и забыть об этом. И запах постепенно выветривался. Колодец служил верой и правдой и справился со своей задачей на ура, а участок был полон свободного места, заброшенного сада и лесов, что окружали со всех сторон, чтобы хоронить новых жертв. Когда-то в этом месте кипела жизнь, но это было давно. — …Юки. Девятнадцать лет, был одет… — Мамору переключил радио с новостей о пропаже человека на музыку и выдохнул. После работы он припарковался неподалёку от ресторана и выключил фары. А потом начал смотреть в окно. На то, как доедают последние клиенты, как официанты бегают, убирая со столов, переговариваясь между собой и о чём-то хихикая. И как Казухико снимает фартук, уходит куда-то вглубь и выходит уже в куртке. На улице мальчик остановился, пересчитывая купюры в руке, а потом двинулся вперёд, переходя дорогу, и прошёл прямо перед лобовым стеклом машины Мамору, чтобы зайти в круглосуточный магазинчик и положить деньги на карту. Он даже не взглянул ни на машину, ни на окно, иначе, возможно, заметил бы, что с него не спускают пристальный взгляд. Больше месяца мужчина не приезжал сюда и не видел тощего пацана лично, но тот ни капельки не изменился. Обтягивающие чёрные джинсы, чёрная куртка оверсайз, плотно сидевшие в ушах наушники, в которых громко играла музыка, заглушая мир вокруг. Мамору сжимал руль, не понимая, чего он хочет. Затащить юношу в тачку? Увезти отсюда в имение? Убить и закопать в саду? Нет, в его голове были другие мысли. Он размышлял о том, что, если этому омеге нравится его запах, значит, начни ласкать его — и тот бы возбудился, касался бы в ответ тонкими пальцами, тянулся обнять, целовал бы в шею и не хотел отлипать. Его тело бы стало горячим, от возбуждения выделялась бы смазка, а колечко мышц немного пульсировало в ожидании, когда туда всунут член. Эти мысли губительны, они не выходили из головы днями напролёт. Стоны, которые он представлял, заглушали чужие голоса. Приходилось тормозить себя специально, контролировать то, о чём думаешь. Отвлекаться. Казухико вышел из магазина и шёл домой пешком. Он прошёл несколько кварталов, прежде чем дойти до нужного. Отдалённого и довольно бедного района. И не замечал, как за ним едет машина. «Студент, значит», — подумал Мамору, когда увидел здание общежития. Но контингент, сидящий на улице, заставил его подумать, что живут здесь не только студенты. Довольно взрослые парни, не стесняясь, распивали спиртные напитки, громко смеялись, а омежка поёжился, проходя мимо, но они не обратили на него внимания. Заехать во двор возможности не было, так что мужчина наблюдал со стороны, как омега входит в подъезд и скрывается там. Казухико никогда не отличался приятным характером, наличием манер или присущей омегам нежностью и миловидностью. С самого рождения его жизнь представляла собой не то чтобы борьбу, а скорее выживание в далеко не самых благоприятных условиях. Если же Мамору повезло быть эталоном внешности, голоса, размера достоинства и манер, иметь за плечами прекрасную родословную и кучу денег, то Казухико по всем фронтам проигрывал любому омеге, которого встречал. Ему не досталась фигуристая модельная внешность, он не отличался добрым нравом, мягким взглядом или нежным голосом. Подростковое тощее тело, с узкими бёдрами и торчащими от худобы костями, пустой взгляд, словно мальчик повидал все ужасы бытия, замкнутый характер с убеждением, что ничего хорошо тебя не ждёт. И он правда был довольно хрупкий, как предполагал Мамору, и даже от небольшого надавливания его кожа быстро покрывалась синяками. Казухико не считал себя жертвой, хотя именно ею и был. Сил бороться в нём никогда, казалось, не было, и сам он в это верит. Но это не так. В отличие от других, которых он считал живыми и активными, он действительно не готов сражаться и биться за себя, но готов потерпеть. И чаша его терпения за годы жизни с опекуном выросла до невероятных размеров. Его легко понять. Ведь любое зло можно перетерпеть, и оно закончится, и наступит пауза, пока не начнётся следующее зло. И этот образ мышления преследует его всю жизнь. Он никогда не поверит, что заслуживает иного. Он привык к тому, что чёрная полоса — это не просто часть пути, а буквально вся его жизнь. И его цель — ждать, пока жизнь закончится, а значит, и зло закончится. Порой даже этим пессимизмом он мог подкупить. Особенно тех, кто чувствует себя спасателями. Кто хватает его за руку, мечтая помочь. Кто видит в нём кучу всего, что можно исправить, а сам Казухико не сопротивляется, привыкший терпеть и ждать. Чаще всего именно спасатели и окружают его, ибо другие люди просто не могут смириться с бесконечным холодом и пессимизмом. Но это не значит, что сам омега в восторге от такого расклада. Про личную жизнь можно и вовсе забыть. Несмотря на худобу, с лицом мальчику повезло. Милым его не назовёшь — никаких приятных щёк или ямочек от улыбки. Оно худое, с узким подбородком, но оттого кажется более утончённым и привлекательным. И иной раз альфы пытались завести с ним дружбу, звали куда-нибудь, но быстро разбивались о скалы незаинтересованности ни в чём. Ни в отношениях, ни в свиданиях, ни в жизни в целом. Сложный юноша мог стать вызовом, горой, которую мечтаешь покорить, но чаще всего те несколько альф, что пытались, отваливались в самом начале. И можно было бы начать с себя. Казухико мог бы поработать над собой, ведь прекрасно понимает, в чём проблема — но зачем? Юношеское бунтарство лишь подталкивало его к мысли, что это не с ним что-то не так, а с другими, а другие — это ад, и он не собирается подстраиваться под желания окружающих. Казухико в каком-то роде и правда та самая удобная жертва, что не станет звать на помощь, даже если вокруг будут люди, которые могут его услышать. И даже если бы на него напали в центре толпы — он бы просто принял это, как и всё дерьмо, что случалось с ним прежде. Принять, потерпеть, а потом продолжить заниматься своими делами, ожидая, когда весь этот ужас, что зовут жизнью, закончится. Казухико было всего семнадцать лет. Маленькую комнату в общаге он оплачивал сам после ссоры с опекуном, с которым жил с четырёх лет. Его забрали из приюта, где он жил с рождения. С опекуном они разругались из-за учёбы, но не ладили и до этого. Собрав вещи, омега сбежал во взрослую жизнь. Они иногда связывались по телефону — чтобы убедиться, что всё в порядке, чтобы дать опекуну денег, потому что они ему были срочно нужны. Но через месяц юноша должен был праздновать день рождения, совершеннолетие, — и разорвать оставшиеся контакты, а ответственность за свою жизнь полностью взять в свои руки. Он нигде не учился, так что посвящал много времени довольно трудоёмкой работе — и это был его спасательный круг, чтобы не просить, унижаясь, денег у опекуна, который всё равно вряд ли бы выделил и копейку. Ему хватало на комнату, хватало на то, чтобы купить себе вещи на сезон, да и он хорошо сдружился с соседями-студентами, которые иногда звали его к себе, а иногда угощали вкусностями. Было тяжко отдать свою юность бесконечной работе, но выбора просто не было. С тех пор как Мамору впервые проехался с ним от ресторана до дома, он стал провожать его таким образом каждый свободный вечер. Мужчина выучил его рабочее расписание, старался держаться в стороне, но не спускал взгляда и даже переживал, если на дороге перед или позади Казухико оказывались посторонние люди. Но каждый раз мальчик заходил в подъезд без происшествий, один. Альфа выдыхал и ехал домой. Жизнь стала меняться. Стала ещё больше крутиться вокруг официанта, который и так заполнял собой мысли и сны.