Believe me tonight

Вечер перед концертом. Дождь лупит по стеклу, сливаясь в единую монотонную симфонию с гулом кондиционера. Холод с улицы всё ещё держится в стенах квартиры, словно впитался в бетон, и даже редкие струи теплого воздуха от кондиционера не в силах вытеснить эту впитавшуюся в стены промозглость. Непогода за окном будто просочилась внутрь — глухой, вязкой теменью, и только один уголок комнаты нарушен их собственным, хрупким теплом. Они с Таносом валяются на диване, укрывшись одним огромным одеялом, под которым их ноги тесно переплелись между собой. Под ним уютно и жарко от перемешавшегося тепла тел, а также от самого факта, что они соприкасаются кожей; за его пределами — липкий холод. Остаточный кайф от той единственной таблетки, что им удалось достать, все ещё струится по венам: Нам Гю чувствовал, что его только слегка отпустило, словно белый шум в голове, привычно жужжащий всю последнюю неделю, наконец чуть приглушили. Таноса же распирает странная мягкость — язык развязался, взгляд потеплел до неузнаваемости. И как бы парадоксально это ни звучало, но абсолютная чернота его зрачков сейчас будто светилась изнутри. Он лежит на боку, уткнувшись носом в висок Нам Гю, и бормочет что-то бессвязное, периодически целуя его в скулу, в щеку, в уголок глаза. Теплое дыхание щекочет кожу, смешиваясь с едва уловимым запахом мятно-клубничного вейпа. Его ладонь покоится на другой стороне лица Нам Гю, мягко очерчивая контур скул. Большой палец лениво скользит по бледной коже, оставляя за собой едва заметный, но всё же ощутимый шлейф тепла. — Знаешь, мне ни с кем не было так охуенно. My sunshine… ты только не уходи, ладно? — шепотом, с расслабленной улыбкой говорит Танос, и его тихий голос приглушается шумом дождя за окном. Нам Гю не отвечает. Молча слушает и чувствует, как с каждым словом его сердце все сильнее сдавливается, как произнесенное растекается внутри горячей тяжелой волной, выжигая все на своем пути и намертво вплавляясь в память. У Таноса язык обычно ничего, кроме похабщины, и не произносит, но сейчас он будто впервые говорит что-то настолько открыто теплое и искреннее одновременно. Он ещё что-то бормочет — наивное и мечтательное, щекоча то дыханием, то легкими прикосновениями кончика носа или губ. В какой-то момент Танос затихает, сжимая ладонью чужое лицо и поворачивая его к себе. Нам Гю всматривается в бесконечно глубокий омут этих глаз и не может поверить, что они на самом деле способны смотреть настолько ласково. Вот бы захлебнуться в этой ласке. Погода за окном глушит весь остальной мир, превращая то, что между ними, — в замкнутый кокон из уюта и чужого дыхания на своем лице. Нам Гю закрывает глаза и впитывает этот момент, просто ловит это ощущение, записывая его куда-то в глубинную и сокровенную часть души. Ощущение того тепла, что он никогда больше не сможет забыть, тепла, к которому его существо будет стремиться бесконечно. В груди что-то щемит настолько сильно, и ему кажется, будто он действительно вот-вот умрет от любви. — Завтра будет нереальный драйв. — внезапно произносит Танос, смотря в никуда и в очередной раз напоминая, насколько же хрупок этот миг. А Нам Гю в ответ лишь с тихим отчаянием в глазах крепче прижимается к нему, с самым что ни на есть искренним желанием остановить время. Как жаль, что он всего лишь человек, и ему не подвластна такая субстанция, как время, чьи ресурсы и так ограничены. Ему в конце концов не подвластны даже собственные чувства. Переход от ночи к пробуждению ощущается так же мягко, как падение лицом об асфальт. Они проснулись уже к середине дня, из-за чего пришлось в срочном порядке подрываться из теплого убежища и организовывать сборы на столь важный для них день. Головная боль, реагировать на которую даже нет времени — это ещё не самое страшное. Гораздо хуже - бешеная беготня по квартире, одновременные созвоны с продюсерами по нескольким линиям, каша в голове и нарастающее, щекочущее нервы раздражение. Нам Гю наблюдает за таким занятым и спешным Таносом — как за смертоносным вихрем — ни следа от ночи. В машине он не смотрит на него, не удостаивает и каплей вчерашнего настроения, только бормочет себе что-то под нос, игнорируя даже прямые вопросы. К ужасу Нам Гю, картина в которой они с Таносом счастливы и безмятежны — уже казалась совершенно нереальной, может быть сном или галлюцинацией воспаленного и измученного разума Спустя час они были на площадке. Персонал бегал по залу и настраивал аппаратуру. Танос, ещё минуту назад сонный и вялый, оживает при виде своей стихии (ну и, конечно, на допинге) — как одержимый носится между продюсерами и техникой, перекидывается острыми шуточками, подогревая всех вокруг своей энергетикой. Нам Гю тоже старается влиться в весь этот движ и быть полезным, однако мыслями он все еще во вчерашнем дне, никак не может выйти из гипноза тех глаз, которые единственные во всем мире смотрели на него с таким обожанием. Бросает взгляды на Таноса, потом проходится по всей остальной площадке и понимает: он принадлежит всему этому — этим людям, этой картинке и всей той огромной толпе, что уже заранее ждет на входе в клуб. Он снова переводит взгляд на звезду сегодняшнего дня. Бум. Танос смотрит в ответ. Впервые за весь день, глаза в глаза. Контакт короткий, почти случайный, но в нём — что-то невыносимо личное. И прежде чем Нам Гю успевает хотя бы растеряться, Танос тепло улыбается и… подмигивает. Так легко, словно маленькое напоминание: то, что было ночью, не выветрилось, не забылось в бешеном ритме утра — оно живо. Как все еще живо сердце Нам Гю, внезапно давшее о себе знать коротким и болезненным ударом. Танос делает вид, что ничего особенного не произошло. Оборачивается к звукорежиссеру, машет рукой, отдает указания — и всё снова вертится вокруг него, будто между ними не пролетела молния, будто это не было исповедью без слов. Но Нам Гю уже не может так. В нём свербит это чувство: “я тебя помню”, “я тебя знаю”, “я тебя чувствовал”, инородным предметом, наглухо застрявшее внутри и всё обрастающее плотью. Он сжимает зубы, через силу втягивает в себя кислород и наконец возвращается к работе: отдает указания техникам, проверяет тайминги, гоняет официантов и барменов. Всё. Он снова в игре. Он снова собранный и скользкий менеджер клуба. Концерт начинается: толпа заполонила огромный зал, восхищенно разглядывая спецэффекты, гримеры делают последние правки, свет в зале приглушается и ведущий уже разогревает публику, все, казалось бы, идет по маслу, однако когда до выхода Таноса остается всего двадцать секунд, он внезапно срывается со сцены и бежит за кулисы, не отрывая глаз, сверкающих заговорщицкими огоньками от стоящего там Нам Гю. Продюсер в панике и с недоумением орет ему: «Су Бон! Куда, блять?! Быстро на сцену!», нервно размахивая руками. Однако он не останавливается и на миллисекунду, хватает Нам Гю за воротник и, не давая опомниться, притягивает шокированного парня к себе и словно астматик в ингалятор перед спасительными нажатием и затяжкой, с чувством врезается в его губы. Потом резко отстраняется. — после концерта продолжим в твоем кабинете, подготовь там все. — быстро шепчет он ему на ухо и тут же несется обратно на сцену, сделав виноватую улыбку под злые вопли продюсера. Зал взрывается криками, когда видит своего кумира перед собой. Толпа скандирует его имя, и Танос в этой безумной энергии сияет ярче любой звезды, даря лучезарную улыбку каждой направленной на него камере, будто и не он оставил за кулисами человека, которому только что сломал разум и сердце своим великолепным безрассудством. Нам Гю смахивает дрожащими пальцами слюну с губ, пытается перевести дыхание, остаётся стоять в темноте за кулисами. По ребрам колотит, что кажется, глухие удары слышны даже сквозь весь шум толпы. Зал пульсировал, словно единый живой организм, в котором Танос был чем-то вроде сердца. Тем временем, не отрывая глаз от сцены, Нам Гю махнул официанту, сразу же приблизившемуся по его жесту. — Кабинет. На вечер. Всё как обычно, — коротко приказал он. Официант, уже привыкший к подобным поручениям, молча кивнул и тут же растворился в людском потоке, пока его начальник остался стоять, продолжая впитывать каждую ноту, каждый удар баса и каждое движение Таноса. Чем дальше шел концерт, тем сильнее захватывало. Спецэффекты ломали зрение, подтанцовка мелькала в неоновом от прожекторов дыму, а кровь в жилах уже билась в такт громким басам. От такого живого и яркого движняка даже душу выворачивало наизнанку. И вот — финальная песня. Их песня. Красивая концовка для такого концерта. И красивый акцент от Таноса напоследок — когда он почти всю песню смотрит прямо на своего соавтора, пока весь зал всматривается в его глаза и пытается понять куда направлен взгляд их кумира. У Нам Гю перехватывает дыхание, когда он стоит там, в темноте за кулисами, не в силах пошевелиться. Он чувствует, как по его спине бегут мурашки, а в горле встаёт комок. Сердце ухает вниз и намертво застывает, боясь вернуться в прежний ритм. И только когда Танос замечает нестерпимое смущение на чужом лице и подозрительный блеск в уголках глаз, он наконец поворачивается назад к залу и срывает новый взрыв ликующих воплей своей теплой улыбкой. Последние аккорды — и всё взорвалось аплодисментами, криками, телефонными вспышками. Танос быстро жмет руки фанатам у сцены, срывает с себя бомбер и швыряет его в дальний ряд, под восторженные визги. Потом резко разворачивается, срывается вниз и, избегая хватких рук фанатов, пробирается за кулисы. — Ебать, как же это было круто! — на ходу хватает бутылку воды, жадно пьёт, чуть ли не захлёбываясь. Он энергично благодарит команду за отличную работу и отходит в сторону, о чем-то переговаривая наедине с главным продюсером. Его глаза сияют огнём, тем самым чистейшим кайфом, не сравнимым даже с эйфорией от таблеток. Намгю замирает, всматриваясь в него. И в очередной раз впитывает в себя чужие эмоции, питается ими. Чуть позже они идут вместе по коридору клуба, направляясь к кабинету менеджера. Воздух всё ещё дрожит от басов, гул толпы прорывается сквозь стены, будто концерт никуда не делся и продолжается где-то внутри их тел. Пот и дым смешались в один липкий запах, за которым прячется тонкая нота адреналина — такой же сладковатой горечи, что стоит сейчас на губах у Таноса. Он идёт впереди, быстрым шагом, всё ещё распираемый от переизбытка энергии, и все ещё смеётся над какой-то фразой продюсера, сказанной ранее. Нам Гю плетётся чуть позади, не в силах отделаться от видения: лицо Таноса в свете прожекторов, его глаза, которые смотрели прямо на него во время финальной песни. — Сгоняем сначала за телефоном, — оборачивается Танос, — я его в гримерке оставил. Тон у него легкий, будто наглядно дающий понять — нет ни единого повода для тревоги. Но в груди все равно что-то неприятно тянет: словно в воздухе висит нечто, чему он пока не находит названия. И это ощущение оправдывается уже через минуту. Очень жаль, что он никогда не прислушивался к своей интуиции, ведь стоило им открыть дверь и пройти в помещение, как туда влетели две девчонки — юные фанатки, с симпатичными фигурками и милыми лицами, а также с сорванными от криков голосами. — Танос-оппа! — Одна из них почти срывается в плачь от восторга. — Мы еле еле пробрались сюда. Пожалуйста, побудь с нами! — Мы так мечтали о встрече, — томно тянет вторая. Танос, явно развеселенный, сначала смеется, потом делает пару фоток, обнимая их за плечи и кидая веселые фразочки. Нам Гю нервно теребит край своей ветровки и предчувствуя что-то неладное, уже собирается его поторопить, но в этот момент одна из девчонок театрально оступается и буквально валится на Таноса. Ее бедра, обтянутые тонкой шелковой мини-юбкой, плавно скользят по его ноге, а белая кожа красиво выделяется в сочетании с нежным розовым цветом ткани. Он ловит ее и слегка залипает на этот вид, взгляд скользит на декольте, думает: «интересно»,— и уголок губ чуть дергается. Планы, что ещё минуту назад были очевидными, неожиданно начинают сменяться на более в данный момент увлекательные. Нам Гю смотрит на то, как в глазах Таноса расплывается знакомый ободок похоти, и в груди что-то ломается с таким хрустом, что он практически слышит этот оглушающий звук треска прямо в голове. Боль настолько резкая, будто ему отщемили дверью кусок ещё живого сердца. В горле поднимается хорошо знакомое ещё с раннего детства чувство — дикое, липкое, и он понимает, что не может даже заплакать. Слёзы тупо не выходят, внутри только пустота, давящая до тошноты. Он резко разворачивается и уходит. Собственный кабинет встречает его тишиной, которую он мгновенно рвет на куски: хриплый, безумный смех срывается из груди, обдирая изнутри глотку. Он корчится, сгибается пополам, держась за живот, пока лицо сводит судорогой. Колени дрожат, он не может остановиться. И чем дольше он смеется, тем больше это начинает пугать его самого, напоминая агонию, перепутавшую себя с истерикой. В какой-то момент он хватается за бутылку и с размаху швыряет её о стену. Стекло разлетается на сотни осколков, а образовавшееся на стене мокрое пятно под освещением красной неоновой ленты начинает напоминать кровавую дыру. Потом он со всей дури пинает стул, и тот с жалостливым скрипом падает на пол, хватает настольную лампу и точно так же швыряет о пол с такой силой, что летят искры. Он крушит всё, всё, что попадается под руку, — как будто вместе с пространством вокруг сможет уничтожить и боль. Но она только сильнее пульсирует внутри, обжигая каждую клетку. Остановившись, он тяжело дышит, обливаясь потом, переводит глаза на манящий сейчас сильнее обычного блистер. Судорожно хватает его, с силой выдавливает на ладонь горсточку таблеток – чуть больше, чем нужно, чем стоило бы. Горький, но очень родной вкус тут же бьет по рецепторам и заставляет почувствовать долгожданное спокойствие. Его вдруг осеняет: нет. Он не оставит это просто так. Он не готов в очередной раз смотреть на то, как Танос проебывает весь проделанный ими путь. — Хуй там, — выдыхает он, чувствуя, что сейчас делает ошибку всей жизни и как вместе с этим мутнеет в глазах. Он идет обратно, ступая прямо по рассыпанным осколкам. Дверь распахивается, и картина режет глаза. Танос, развалившись на диване, держит девчонку на коленях, гладит её по волосам, а вторая сидит сбоку, ведя рукой по его торсу. Он и так выглядит очень довольным, однако стоит ему увидеть Нам Гю — и глаза загораются ещё сильнее. Его губы растягиваются в гадкой ухмылке. — О, вот и ты. Давай, присоединяйся, — говорит он с вызовом Нам Гю идет к ним и чувствует, как что-то в нем умирает окончательно, как рушится последний светлый участок в душе. Он подходит к дивану, хватает ту, что сидит на коленях Таноса, за плечо и резко откидывает её в сторону. Она недовольно вскрикивает, но, рассмотрев его получше, меняет возмущение на интерес. Нам Гю садится сверху, фиксируя её своими бедрами по бокам, и девушка быстро поддается. Она дергается под ним, ещё не до конца понимая, насколько крепко он её прижал. Но когда его руки хватают её за запястья и жестко удерживают над головой, — она совсем не сопротивляется. Наоборот, зрачки расширяются, дыхание сбивается, и она сама тянется ближе, не замечая, что его взгляд сравним разве что только с тем, с каким маньяки смотрят на своих жертв, когда уже совершили неизбежное. Его пальцы скользят по её идеальной фарфоровой коже, но ощущение от неё будто пластмассовое — ни тепла, ни желания. Только безразличие. Он поворачивает её спиной к себе и грубо надавливает на поясницу, заставляя выгнуться и подставиться к своему стояку, а после резко входит в неё. Она вскрикивает, но не отталкивает его. Наоборот, её голос вибрирует от странного восторга. Эта больная сучка любит боль во время секса. Мерзость. Её влагалище безумно влажное, а грудь странно подскакивает от каждого толчка. Мерзость. Аромат женского парфюма въедается в его слизистую. Мерзость. Он слышит протяжный стон на другой стороне дивана и понимает, что Танос тоже без дела не сидит. Мерзость. Начинает двигаться ещё быстрее и жестче. Жалостливый скулеж под собой уже начинает вызывать у него раздражение, однако скорая разрядка все же предощущается. Он впервые за это время находит в себе силы посмотреть на Таноса и видит, что тот тоже смотрит на него, с удивлением и совершенно ебанутым, неожиданным восторгом в глазах. Оргазм настигает его именно в этот момент. Он с трудом отводит глаза обратно на свою партнершу и, видя, как её черные волосы волнами падают на плечи, ему вдруг кажется, что он ебет самого себя.