Believe me tonight

«• Абсурд – возникает вследствии фундаментального противоречия между стремлением человека найти смысл и цель в жизни и равнодушной иррациональностью мира. Мы жаждем порядка и истины, но сталкиваемся с хаосом и равнодушием. • Как реагировать? 1. Самоубийство – отказ жить. 2. Иллюзии – вера в готовый смысл (религию, абсолютные истины). Но оба варианта нечестны перед собой и Камю отвергает каждый из них • В древнегреческой мифологии Сизиф - это персонаж, приговоренный богами к вечному труду: он должен вкатывать огромный камень на вершину горы, но в последний момент камень скатывается вниз, и Сизифу приходится начинать все сначала. • Сизиф как символ: Миф стал символом бессмысленного, повторяющегося и обреченного на неудачу труда…» Нам Гю захлопывает тетрадь, едва звенит звонок об окончании занятий. Он резко вскакивает со всего места, уже на ходу закидывая рюкзак на плечо. Вся лекционная, включая преподавателя, оборачивается и озадаченно таращиться на него, как на человека, которому обычно не свойственно привлекать к себе внимание. — Продолжим на следующей паре, если вы так торопитесь, — нарочито медленно и язвительно произносит преподаватель, прищуриваясь. Похуй. Нам Гю уже не слышит его. Дверь аудитории громко захлопывается за ним, а в коридоре его шаги переходят в бег. Всё тело зудит от того, что ещё на рассвете они с Таносом не спали, а возились на студии, срывая голос и нервы. Он вылетает из ворот универа, едва не сталкиваясь с дежурным преподавателем, и, даже не извинившись, бежит дальше, на ходу листая телефон. Сообщение от Таноса висит непрочитанным: «Нам Су bro, ты скоро там? I need your helpㅠㅠ» Нам Гю останавливается, не в силах сдержать немного злую ухмылку. Пишет в ответ: «НамГЮ, придурок. Я уже еду». Даже сам факт, что это его голос теперь встроен в трек, почему‑то невыносимо будоражит. Он спускается по ступеням, выходя к метро. По ощущениям, ещё никогда поездка куда-либо не занимала столько времени, как сейчас. Уже на нужной остановке, он расталкивает идущих впереди зевак и снова ловит себя на том, что несется так быстро, как только может. В студии Танос встречает его в своем фирменном стиле: растрепанные волосы, красные от недосыпа глаза, ебанутый вид. Они проходят в помещение, а там ноут с открытой программой и кружка кофе, в которой плавает сигаретный фильтр. В динамиках на репите прогоняется их трек — и с каждым прогоном что‑то меняется: Танос правит баланс, кидает эффекты, меняет акценты. — Слушай внимательно, — он откидывается на спинку кресла и, не глядя, тычет пальцем в экран. — Тут все ещё чуть сыровато. Надо придумать, чем добить припев. Нам Гю кивает и машинально садится за стол, уже не ощущая себя гостем. Всю эту неделю они усердно работали над треком, потому что Танос захотел выпустить его досрочно, прямо к своему ближайшему концерту. Неделя — месиво из бессонницы, стресса, перегревающейся техники и быстрой ебли в редких перерывах — что может быть лучше? Даже минусы из разряда тех, где ему приходилось спать всего около трех-четырех часов в сутки, а утром идти в универ, были ничем по сравнению с атмосферой творческой занятости и приятной усталости после проделанной работы. Как-то посреди ночи Нам Гю проснулся от чувства жажды и обнаружил Таноса, продолжавшего корпеть над проектом. Тот сидел, сутулясь перед монитором, с горящими, несмотря на дикую усталость, глазами. Лицо освещал лишь холодный свет от экрана, выделяя красивые черты и идеальную линию челюсти. В таком освещении он казался почти мифическим. Почти иконическим. И если бы Нам Гю был художником, он бы непременно запечатлел этот образ, а потом повесился бы прямо перед картиной, лицом к ней, чтобы в глазах посмертно отражался именно этот момент. На слова о том, что с таким режимом он скоро подохнет, Танос ответил: «Умру я, но жить будут мои творения». В ту ночь уснуть, конечно, больше не удалось, однако он ни о чем не жалел. Наверное, этот эпизод из числа тех, которые проносятся перед смертью как лучшее, что было в жизни. Наверное, Танос весь - то, что он будет наблюдать на смертном одре. К утру шестого дня трек наконец был готов. Студия к этому времени превратилась в филиал свалки: повсюду пустые банки энергоса, презиков и баночек с аддераллом, которыми Нам Гю часто закидывался для выживания в жестких условиях универа и работы в клубе. К слову, только эти вещи и помогали им оставаться относительно бодрыми без нормального отдыха. — Все нахуй. Финал, — Танос зажмуривает налитые кровью глаза и жмет «enter». По студии прокатывается итоговая версия трека. Впервые за все это время в голове не возникает ни одной правки — только впитывание своих трудов. Нам Гю чувствует, как весь дрожит от адреналина, переводит взгляд и видит, как Таноса точно так же разъебывает. Он на ментальном уровне чувствует удары их сердец в унисон. Танос вдруг тоже смотрит на него. Трек заканчивается, а они продолжают тупо пялиться друг на друга и даже не знают, стоит ли что-либо говорить, потому что сияющие чистейшей эйфорией глаза говорят все сами. Весь остаток дня они отсыпаются и ловят отходняки, стараясь отогнать навязчивую тошноту заказным хавчиком и энергетиками. В итоге оба отрубаются прямо на диване. Уже утром Нам Гю просыпается с дичайшей абстиненцией и, с невероятно черной завистью смотря на спящего в дурацкой позе Таноса, он через силу надевает рваные джинсы с металлическими заклепками в виде крестов, которые обычно входили в его образ на работу, со скрипом в зубах натягивает футболку и уже на выходе накидывает любимую кислотную куртку Таноса. Проклиная каждого прохожего, он заставляет себя пойти на занятия. И первой же парой стоит философия. Сука. Башка и без того не варит, желудок до сих пор ноет от ночной блевотни, кости ломит, а тремор в руках теперь связан, увы, совсем не с эйфорией. Он заходит в лекционный зал и садится за самую последнюю парту. С головой закутывается в огромную куртку Таноса и просто дышит, стараясь хоть немного отвлечься от хуевого состояния любимым запахом понтовых духов. Одногруппники с удивлением перешептываются о его необычном и слишком вызывающем для учебного заведения внешнем виде, пока в кабинет не заходит преподаватель. После стандартной рутины с приветствием и записыванием числа препод продолжает предыдущую тему с того момента, на котором они в прошлый раз прервались: — Записывайте: Сизиф, вечно закатывающий камень на гору, символизирует бессмысленный труд человека, да. Однако Камю завершает эссе словами: «Нужно представить себе Сизифа счастливым». Смысл не в том, чтобы найти конечную цель, а в том, чтобы прожить сам процесс, находя радость даже в своём абсурдном существовании. От дрожи в пальцах у него не получается даже крепко взять ручку, не то что написать ей что-либо. Голос преподавателя расплывается в липкой каше мыслей. «Счастливый Сизиф»… Нам Гю усмехнулся себе под нос. «Какой долбоеб будет счастлив, если ему придется бесконечно катить ебучий камень? Хуйня эта ваша философия». После ещё пары попыток вывести ручкой хотя бы одно слово он забивает на это дело и просто смиренно ложится на парту, глубже зарывается в куртку и, вдыхая родной запах, вспоминает бешеный блеск в черных омутах, гул колонок, тактильные ощущения от рук, низкий голос, эйфорию, трепет. Он вытягивает перед собой трясущуюся руку, невесомо проводит пальцами по своему воображению и практически чувствует структуру фиолетовых волос, сводящих с ума привлекательных черт лица, странных татуировок. Думает: наверное я и есть тот долбоеб.