Believe me tonight

Он думал, что они поедут в какую-нибудь типичную бэнто-точку, ну или, максимум, — в стандартную кофейню. Что-нибудь тихое (ха!), локальное, без претензии на «охуительное» настроение с утра. Но блядь, точно не в распиздатый ресторанчик с жирнющими и сладкими американскими завтраками. «Batterfinger pancakes» — пафосно гласила вывеска, будто нарочно вырванная из американского ситкома. Внутри — все тот же фальшивый ретро-гламур: красные стулья, декоративные граммофоны на полках, неоновые вывески с тупыми фразочками. Все жутко нарочито, словно ресторан боялся, что гости не заметят, как тут «круто». Когда они заходят, в нос тут же бьет запах масла, жженого сахара, кофе и ещё чего-то приторно сладкого. В зале, как и ожидалось, было почти пусто. Лишь несколько иностранных парочек — скорее всего, туристы. Намгю Гю скривился. Честно говоря, он не особо одобрял американизированные заморочки Таноса, хотя и понимал, что это часть его образа. Ему, правда, шло, однако временами это напоминало косплей чужой жизни. Слишком фальшиво, слишком показательно. Как будто Нам Гю и без того не хватало постоянной неискренности в этом человеке. Они садятся за столик у окна — Таносовский выбор, разумеется, как всегда. Покрасоваться перед улицей, перед случайными прохожими. Нам Гю немного растеряно подбирает локти. Наблюдает, как Танос листает меню с ленивой методичностью, словно ищет не завтрак, а нужный способ вбросить понты с максимальной отдачей. Глаза у него полуприкрыты, взгляд скользит по картинкам и названиям без фокуса — чисто сканирует. Нам Гю смотрит на него исподлобья, отмечая, как тот, по сути, даже не читает, а просто выхватывает глазами жирный шрифт, скользит по столбцам, ловит номера: 18 000, 21 500, 23 000… Его интересует не вкус и не сочетание — только размах. Нам Гю морщит нос: от запаха, от поведения Таноса, от всей этой наивной показушности. Но где-то, все еще глубоко внутри, под всем раздражением, живёт странная, болезненная симпатия к тому, как Танос умеет держаться выбранного им образа даже в такое вот повседневное утро. К тому, как он умеет просто быть шумным и заметным. Он подзывает официанта и заказывает блюдо, от одного только названия которого Нам Гю снова становится плохо, а именно — «T‑bone steak pancakes». И как можно есть такое с утра? Вульгарно и безвкусно, прямо как и вся американская еда. Но ещё хуже ему становится от взгляда на ценник этого блюда. — С каких это пор одна порция завтрака стоит как мои наушники? — У тебя такие дешевые наушники? – незамысловато бросает Танос, все еще зачем-то глядя в меню. — Нет. У тебя такой дорогой завтрак. Танос ухмыляется, наконец отрывая взгляд от глянцевых страниц, и с явным довольством в голосе говорит: — it’s not a problem. Заказывай что хочешь. Вот только из всего разнообразия этих диабетных бомб, ему не хотелось ничего. Он снова обреченно проходится глазами по всему меню и вдруг цепляется за что-то адекватное. — Я буду омлет с лососем и овощами. Обходительный официант быстро кивает, принимает заказ на напитки, собирает меню и спешно удаляется на кухню. Когда в ожидании еды между ними снова повисает тишина, в которой Таносу становится явно не комфортно, он внезапно вспоминает: — Кстати, тебе же, вроде, в универ нужно? Подбросить? Нам Гю поднимает на него озадаченный взгляд. — Эм…сегодня суббота. — Ага…и? Суббота что, особенный день? — пытается глупо отшутиться Танос, хотя в голове уже понимает, что залез в тему, в которой совершенно не разбирается. — Ну…выходной типа, — Нам Гю смотрит слегка скептично, приподняв бровь. — У тебя сегодня что, день тупых вопросов? — А, — выдыхает Танос. Он тут же улыбается, немного неловко, почти по детски. — Прикинь, я всегда думал, что студенты должны задрачиваться как проклятые, двадцать четыре на семь, каждый божий день. Прост я их как не увижу — так они всегда лицом в книжках своих. — Почти, – хмыкает Нам Гю. — Но только пять дней в неделю. И только в дорогих, элитных учебных заведениях. — О, звучит обнадеживающе, — с усмешкой говорит Танос, берёт телефон и смотрит на пиктограмму с датой. — Значит, хорошо, что я туда не полез. Нам Гю молчит. Отводит глаза, чуть прикусывая внутреннюю сторону щеки. А ведь и правда. Не полез. Его вдруг пробивает мысль: Танос реально никогда не учился в универе. Ни лекций, ни семинаров, ни бессонных ночей перед экзаменом. Только улица, хардкорные тусовки, выживание и сцена. Он будто срезал целый пласт мира, в котором Нам Гю приходилось вариться — и всё равно в итоге оказался выше, громче, даже просто интереснее. «Пока я писал конспекты, он писал хиты» В груди что-то сжимается — от восхищения, и от зависти. — Знаешь, я тебе немного завидую, — совершенно внезапно произносит Танос, смотря задумчивым взглядом куда-то в пустоту. — Ну, типа… — он чуть морщится, подбирая слова. — Я вот думаю, что если бы учился в консерватории или типа того, то, наверное, звук на моих треках был бы лучше. Нам Гю замирает, а потом резко выдыхает. — Угу. А потом бы ты стал унылым неудачником, который никогда не смог бы пробиться в мире музыки. — Он на мгновение представляет Таноса таким: типичным чмошником с «тонкой душевной» организацией и на факультете какого-нибудь инструментального исполнительства. Так несуразно и несовместимо с тем Таносом которого он знает, что губы расползаются в глупой улыбке. — Да ну, наоборот, хорошо что ты такой, какой есть сейчас, — все еще улыбаясь, говорит он, но тут же смущается своих слов. Танос резко переводит на него повеселевшие и слегка удивленные глаза, однако не успевает ничего сказать, потому что официант уже подходит с подносом, прерывая их причудливый разговор. Ставит перед ними тарелки. — Приятного аппетита, – фальшиво-вежливо проговаривает он и исчезает. Они едят. И какое-то время — молча. Как-то не хотелось сразу перекрывать то странное тепло, повисшее между ними. Нам Гю тихо жует, бросает редкие взгляды на Таноса, и в первый раз за утро тот не выглядит как карикатура на самого себя. Просто парень — с ожирением третьей степени на тарелке — который иногда говорит странно трогательные вещи. Под конец трапезы он замечает, что Танос съел из своего завтрака только часть с овощами, лишь пару кусков самого стейка и ни одного панкейка. — Это все? Больше ничего не съешь? — неверяще спрашивает Нам Гю. — Ага. Несколько секунд он обдумывает, стоит ли спрашивать, боясь разрушить доверительную атмосферу, но в конечном счете все же решается: — Я знаю, что все эти деньги, что у тебя есть, – достались совсем не легкий трудом. Так зачем? Зачем соришь ими попусту? — он действительно этого не понимает. — Jast, мне не жалко денег, если они уходят на красивую жизнь. Я… — Танос запинается, думает ляпнуть что-нибудь на отъебись, но, видя упорствующие глаза напротив, внезапно не может им сопротивляться и продолжает: — Я и так все детство провел в нищете и дерьме. Мой старик — fucking loser – никогда не мог выбраться из мусорки, в которой жил. И я всё это видел. — Танос говорит почти спокойно, без драматической интонации, но в его голосе есть глухая, жгущая вязкость. — Как он таскал домой просроченный хавчик, как бухал, как ворчал. Типа, думал, будто мир ему что-то должен, но при этом даже не пытался нихуя сделать, чтобы из этого выбраться. А мамаша… она просто молчала. Всегда. Пока не сдохла. Он сжимает губы, бесцельно ковыряет вилкой в остывшем мясе. Нам Гю смотрит ему прямо в глаза, не зная, что сказать. Понимает, что сейчас нельзя перебивать. — Когда я начал поднимать деньги, — снова продолжает Танос, выровняв дыхание и сделав похуистичный тон, однако сжав вилку до белых костяшек, — Я понял, что никогда не буду выбирать дешевку. Потому что всегда могу себе позволить лучше. Нам Гю мрачнеет, хочет что-то сказать, однако Танос внезапно прерывает всю эту тираду и резко сменяет тему, порывисто вставая со своего места. — Короче, хватит трепаться. Ты доел? Let’s get out. Мне надоело это место. Его настроение, как и обычно, сдвинулось на пару делений куда-то в сторону холодного равнодушия — будто что-то внутри щёлкнуло. Нам Гю рефлекторно бросает взгляд на его лицо — уже ни тени от той уязвимости, что просочилась в разговоре минутой раньше. Только отрешённость и что-то похожее на скуку. — Ага, — глухо отвечает он, вытирая рот салфеткой и вставая следом. — Пошли. Выходят они из заведения под косые взгляды других посетителей, привлеченных резким скрипом стульев по плитке. Снаружи солнце — яркое, как прожектор — бьет по глазам, и Танос надевает темные очки. Не оборачиваясь, идет вперед — к припаркованной тачке, а Нам Гю плетется за ним. В салоне машины прохладно, даже как-то освежающе для сознания. Танос врубает музыку — что-то с бешеным темпом и на полную громкость, специально, чтобы не пришлось говорить. Он заводит тачку и весь уходит в вождение — в крутые повороты и развилки. От скорости вжимает в сиденье, и чувствуется, как резина скрипит на резких моментах. Город за окном превращается в размытое пятно, а Танос – в часть этого бешеного движения. Потом он слишком резко останавливается, так, что Нам Гю чуть не влетает лицом в лобовое. — Блядь! Ты конченый?! — гневно бросает он, когда осознает, что был в миллиметре от столкновения со стеклом. — Sorry, boy, забыл, что ты не пристегнут, — тараторит Танос, без капли сожаления в голосе. И тут же, чтобы Нам Гю не успел его перебить, быстро произносит: — Слуш, поехали ко мне на студию? — говорит он больше сообщая, чем предлагая. — А? — на секунду теряется тот, все еще злостно стреляя глазами. — Хочу показать тебе, куда я сливаю реально много бабла. Послушаешь мою демку? Думаю, ты должен первым это заценить. Звучит как идеальное времяпрепровождение, поэтому он кивает практически сразу, откинув злость и полностью сдавая себя с головой. Они сворачивают с магистрали, проезжают пару перекрестков и въезжают в нужный район. В машине все еще долбит бешеный бит, с которым Нам Гю, кажется, уже сливается в единый саунд. В животе как-то непонятно тянет — напряженно, необычно, предвкушающе. Студия оказывается в здании, больше похожим на скучный офис. Танос выходит первым, громко захлопывает дверь и жестом указывает идти за ним. Они поднимаются по узкой лестнице, в окружении такой тишины и безмятежности, что все происходящее начинает казаться сном. Однако стоит Таносу подойти к массивной металлической двери и открыть её с помощью цифрового кода — все встает на свои места. Потому что внутри их встречает уже почему-то включенная ультрамариновая лампа по всему потолку, чей холодный свет давал разглядеть настоящий “Thanos world” — ленты, провода, башня из банок энергетика, огромные динамики, длиннющий диван, презики, коробки от хавчика и ещё кучу всякой техники и прочей атрибутики. Особенно ярко выделялись сотни кислотных стикеров и плакатов, украшавших стены. А так же сильно бил в нос запах шмали, перегретого пластика и электронок, уже пропитавших собой помещение. Помимо запаха, в воздухе витало что-то, что невозможно было классифицировать — бессонные ночи, невысказанные слова, интимность, настоящее творчество и уют. «Так вот где он реально живет» — звучит в мыслях, когда он переходит порог и снимает кроссовки. — Зацени, — бросил Танос, проходя внутрь и кидая ключи от тачки на стол. — Только не делай вид, что не охуел. Он явно был в своей тарелке. Двигаясь по этой студии, как император в своих законных владениях, обошёл пульт, что-то быстро клацнул на экране, вывел нужную дорожку и без предисловий включил демо. Звук выстрелил в сердце почти сразу. Мощно, быстро, с искаженной ритмикой. Бас вибрировал прямо под рёбрами, уже вызывая внутренний коллапс. Нам Гю не может понять, что сейчас испытывает сильнее: зависть или слепое обожание. Он не был огромным фанатом подобного творчества, однако с появлением в его жизни сумасшедшего рэпера, оно стало чем-то родным. Наверное, он бы даже был готов умереть под такого рода трек. Но Нам Гю даже не успевает полностью насладиться музыкой, как Танос уже вырубает звук. — Ну как? — предвкушающе смотрит на него блестящими, переливающимися бликами глазами. — Ебейше, — просто искренне на выдохе произносит Нам Гю. Танос самодовольно лыбится и заново врубает — на этот раз давая дослушать до конца. Трек заканчивается с лязгом, будто ударом железа по железу. Он тянется к экрану, ставит на паузу. Звук исчезает, но гул басов ещё отдаётся глубоко в черепушке, и только за счет этого Нам Гю понимает, что звук слишком тяжелый в своей монотонности. — Норм? — спрашивает Танос, смотря прямым взглядом. — А то у меня че-то уже какая-то каша в голове. Понимаю, что что-то не так, а вот что именно — нет. Нам Гю хмурится. Садится ближе к экрану. Слушает отрывок ещё раз, потом второй. Медленно кивает в такт — и вдруг резко жмёт паузу. — Понял! В общем, вот здесь… — он указывает пальцем на секцию дорожки. — Перегруз. Слишком много средних. Мне сразу показалось немного однообразным по тону, но теперь я убедился точно – не хватает панчей, по типу того, что в конце. Танос удивленно моргает — он не ожидал всерьез услышать от Нам Гю, казалось бы, человека далекого от музыки, что-то столь технически конкретное. Он даже на секунду теряет привычное самодовольство, всматривается в того — будто видит его по-новому. — Ага… — тихо тянет, не отводя взгляда. — Вот это уже интересно. Он резко берет пульт, откидывает лишние окна на экране, достаёт небольшой контроллер, поворачивает его к Нам Гю. Тот будто не верит в происходящее, но подходит. Усаживается перед контроллером, осторожно кладёт руки на клавиши. Внутри — паника. Но, несмотря на то что снаружи он старается быть спокойным, самообладание на мгновение теряется. Взгляд скачет от интерфейса к пальцам Таноса, к его глазам, к экрану. Что-то под его кожей мандражирует, вибрирует как те самые сабы, — не то страх, не то энтузиазм, не то предчувствие новой границы в жизни. Он начинает. Прямо по дорожке: легкий срез, компрессия, акценты по частотам, разбивка на пэды. Ничего радикального, но всё — очень точно. Его ладони уже не дрожат. Он дышит в такт треку, и Танос внимательно наблюдает за ним, с таким пристальным — впервые за все время их знакомства взглядом. Он слышит — прямо физически ощущает — как Нам Гю вплетается в его саунд, и это на удивление приятно. — У меня охуенная идея! — вдруг подрывается со своего места Танос. — Говоришь, панчей не хватает? Так давай добавим кое-что ещё. Нам Гю уже по его горящим глазам понимает, что сейчас услышит что-то ебанутое. — Я хочу, чтобы ты по стонал в микрофон. — он говорит это настолько серьезно, что шутка совсем не кажется смешной. — Чё?.. — отшатывается Нам Гю, всматриваясь в него так, будто он внезапно оказался в ебаном сюре. Хотя почему «вдруг» — это оно и было. — Ну а чё? — Танос усмехается, хлопает по столу и встает. — Это же практически живой организм в треке. Он уже находит свободный микрофон, вставляет кабель, накидывает поп-фильтр. — Погоди, ты серьёзно… хочешь, чтобы я прямо сейчас начал… стонать? — Да, — он приближается, медленно, с тем самым хитрым прищуром, который у него появляется, когда он что-то задумал. — Я хочу чтобы мои фаны тоже услышали, какие приятные звуки ты обычно мурлычешь мне на ухо, когда тебе хорошо. Он останавливается вплотную. Нам Гю чувствует его дыхание, чувствует напряжение воздуха, начинает догадываться, что это не просто импульс творческого поиска. Таносу хочется собственничества. Хочется, чтобы в его треке Нам Гю звучал так, как он обычно звучит только для него. Честно говоря, идея хоть и была пиздец какой смущающей, однако казалась прикольной. Да и мысль о том, что он может поучавствовать в чем-то таком творческом и безумном — так ещё и вместе с Таносом — просто не могла не будоражить. Пауза. Настолько длинная, что в голове всё начинает пульсировать, всё уже говорит «пиздец, серьезно что-ли?», но тело само идет к микрофону. — Бля… — шепчет он себе под нос. — Что я делаю?.. Танос хохочет как дебил, потом идет к пульту. — Я включу бит. Вдохни его. И просто…отдайся. — он наглядно жестикулирует руками на последнем слове. Мелодия идёт медленнее, и бас колеблется мягче, чем прежде, а в каждой ноте теперь — сексуальное напряжение. Нам Гю чувствует, как жар медленно ползёт вверх по шее, к лицу. Он закрывает глаза. Дрожащим голосом делает первые выдохи. То, что до этого давило где-то в желудке, отпускает — и он срывается на смех. Танос тоже. Они заливаются ржачем ещё после нескольких попыток, пока не начинают уже задыхаться. Немного успокоившись и чувствуя легкую боль от перенапряжения мышц пресса, он наконец выдает то, что нужно — протяжные, сладострастные и немного измученные, хриплые стоны. Где-то между вторым и третьим заходом Танос оказывается рядом. — Stop it, —резко говорит он. — Иди сюда. Нам Гю оборачивается. Губы у него влажные, Щеки пылают. Взгляд самую малость расфокусирован. Его притягивают за шею, и Танос шепчет прямо в лицо: — Сам-то слышишь, как развратно ты сейчас звучишь? Прям дорогая шлюха из хорошей порнушки. Нам Гю на долю секунды замирает. Его сердце бешено колотится, губы приоткрыты, в голове — ни единой мысли, кроме: “для тебя это хорошо или плохо?” Танос продолжает смотреть, не моргая. Рука всё ещё на шее Нам Гю, вцепилась намертво, будто у него есть полное право держать его так. Он ни на секунду не отрывает глаз от чужих, и когда Нам Гю нетерпеливо сглатывает и пялится сначала на его татуху вдоль шеи, а потом переходит к её продолжению на руке — Танос резко подхватывает его за бедра и поднимает над полом, припечатывая своим телом к стене, холод которой тут же обдает спину. Но Нам Гю уже не замечает ничего, кроме жара его кожи и тягучего трепета внизу живота. Он машинально обхватывает ногами его пояс и порывисто целует. Сквозь вдохи Танос говорит: — Скажи мне что-нибудь таким голосом. — Что угодно? — Нам Гю запинается. — Да, — вздыхает Танос, уже еле сдерживаясь — Ты охуенный, — выдыхает он, касаясь кончиком носа чужого. — Я хочу тебя. Поцелуй меня везде. Танос хватает его за лицо и целует снова — на этот раз отвлекаясь только на снятие одежды. Тишину в студии нарушают лишь гудение аппаратуры и сбивчивое дыхание. Где-то так же шуршат провода — Нам Гю ловит этот звук краем сознания, но тут же теряет его, потому что чувствует, как его мокро кусают за ключицу, и весь мир сжимается до белого шума в висках, до стука собственного сердца. И под ритмичные движения и резкие толчки он горячо стонет — вместо микрофона в чужой рот.