Believe me tonight

Танос опаздывает минут на двадцать, как всегда, – будто у него персональный часовой пояс, в котором он король, президент и министр по заёбу. Нам Гю стоит у входа в клуб «Пентагон», прямо под гигантской неоновой вывеской, озаряющей всё близжайшее пространство вокруг прекрасным переливанием кислотных цветов. Настолько прекрасным, что в таком освещении совсем неудобно кого-либо ненавидеть. Особенно этого мудака, наконец соизволившего явиться. Он даже не придумывает тупой приветственной фразы, а сумасшедшим вихрем сразу же бросается на Нам Гю. Сбивает его с ног, и они вместе грохаются прямо на тротуар, где пахнет влажным асфальтом, табачными окурками и какой-то сладкой, липкой хернёй, пролитой у входа. Кто-то из рядом стоящей очереди уже орет что-то про пидоров, а Танос, как ни в чем бывало, вжимается носом в шею Нам Гю и шепчет: — скучал по этому запаху, как псина. Слегка сбитый с толку, тот спрашивает: — какому запаху? — запаху качественной ебли. Нам Гю собирается его оттолкнуть. Серьёзно. Он уже даже напряг локти, уже собрался сказать что-нибудь едкое, но Танос все тёрся носом о его шею, бормоча что-то про: «ты лучше всех этих girls»— и в итоге Намгю просто сдался. — вставай, дебил, — процедил он, хватая Таноса за плечо. — у меня кроссы белые, урод, ты их изгваздал. — да они у тебя и так стремные были. — Танос поднял голову, глаза, как всегда, слегка расфокусированы, зрачки разъебаные(как будто он уже под чем-то, хотя это вроде и не так). Нам Гю снова залипает в этих глазах, потому что они у него, блять, черные, как ёбанная бездна. До омерзения пустые и пошлые, и до такого же омерзения прекрасные, словно космос со своими бесконечными просторами. А потом Танос резко поднимается и протягивает ему руку, Намгю машинально берет её, хотя в голове уже звучит: «Блять. Это не должно быть так просто.» — пошли внутрь, — говорит Танос так непринужденно, будто не знает, чем они сейчас будут заниматься. Намгю демонстративно закатывает глаза и идет за ним. Уже внутри яркость неоновых прожекторов быстро становится адом для эпилептиков. Но, в принципе, похуй. Ни Танос, ни Нам Гю подобным не страдали – им больше нравится страдать хуйней. Танос пробирался сквозь толпу, где под навязчивый бас терлись в диких танцах красивые, безумные и потерянные тела. И даже это он делал как мудак – с такой уверенной рожей, как будто ему тут всё принадлежит. Нам Гю плелся за ним и думал только о том, сколько времени пройдет до того момента, как они начнут сраться. Спойлер: меньше трех минут. Потому что мудак-Танос приводит его в вип-кабинку, в которой уже лежит объебанная(во всех смыслах) и раздетая шлюха. — Блять. Ты совсем уже в край ахуел?! — у Нам Гю в голове щелкает – прям как у психов в кино. Щелчок – и он уже с кулаком кидается на Таноса, потому что сколько можно, уже даже не смешно, вот прям вообще нихуя. Тот, разумеется, ловит удар одной рукой, второй – в успокаивающем жесте – кладет ладонь на чужую щеку. — Остынь, babe. Эта прекрасная незнакомка…— он указывает пальцем в сторону девки, — …вообще хз, откуда тут взялась. Я её не заказывал. — Ну а хули она тогда лежит тут, блядь, как у себя дома?! — Нам Гю не сбавляет оборотов, хотя теплая ладонь всё ещё нежно держит его за лицо. — если она шлюха, то, наверное, это и есть её дом, — вдруг совершенно не в тему говорит Танос. И Нам Гю лишь смотрит на него недоумевающе и беспомощно зло, сверля глазами аж до самых струн души(смешно, ведь у Таноса ее нет). — слушай, родной. Ты же сам видел, я пришел позже тебя. Думаешь, я успел притащить шлюху и выебать её? «родной» — даже как-то слишком сильно бьет по ушам. Он все ещё не привык, что Таносу вообще похуй, какие слова и где использовать. Однако они все же заставляют успокоиться и пойти разбираться с тем, что за хуйня вообще произошла с их бронью. Как оказалось, долбаеб Танос перепутал номера у кабинок. И ладно бы ещё они были похожи, но блять, двести тридцатый и сто двадцать четвертый — это вообще нахуй разные цифры. Позже, уже в своей кабинке, окруженные неплохим бухлом в ведре со льдом, приятным на ощупь кожаным диваном и двумя зип-локами с двумястами пятьюдесятью миллиграммами молли, они лижутся в рты друг друга. Развратно так, с причмокиваниями. В любимой позе Таноса: когда он сидит как ёбанный царь, жопой на дорогом диване, а Нам Гю – на его бедрах, параллельно трущийся своими. Потом они рассасывают сто двадцать пять миллиграмм молли, передавая ее языком друг другу и морщась от горечи этой дряни. И когда от таблеточки ничего не остается, а язык слегка немеет, Нам Гю слезает с чужих бедер и опускается рядом. Встает на колени и ловкими руками растегивает ширинку. Танос смотрит на него жадным, даже немного хищным, покровительственным взглядом. Кладет руку ему на лицо. Большим пальцем разводит щеку немного в сторону изнутри, потом им же проводит по языку и зубам, слегка надавливает на нёбо, будто проверяя как много у него во рту места. Нам Гю нетерпеливо прикусывает палец, и Танос наконец вытаскивает его. — ты такой милый, прямо как пёсик. — заткнись уже, – быстро говорит Нам Гю, наклоняется чуть ниже, слегка приоткрыв рот, и замирает. — давай, babe, – почти ласково шепчет Танос. — сделай мне хорошо, а потом сходим тебе за новыми, не уебанскими кроссовками. И он делает. Берет глубоко, медленно, прямо качественно: с нарастающим темпом, активно используя язык. Танос сначала тихо стонет, но потом его руки нетерпеливо сжимаются в черных волосах – грубо, почти больно. Он дергает, будто хочет оттянуть в сторону, но на деле только сильнее прижимает к себе. Нам Гю давится, но не останавливается. Чувствует, как тело Таноса напрягается, срывается дыхание. Тот кончает резко, без предупреждения(мудак ебанутый). Нам Гю едва не задыхается, горло сводит судорогой. Он пытается отстраниться, но Танос, все еще держащий его за волосы, тянет обратно. — Глотай. Голос слегка срывающийся, хриплый, низкий, не терпящий возражений. Он глотает. Молча. Потом поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони. Колени ноют, губы горят. Танос смотрит на него взглядом — будто скурил целый контейнер шмали. И именно ради этого взгляда Нам Гю готов на любую пошлую или мерзкую херню, на которую у Таноса встает. Ради размытого взгляда, полного упоения, восхищения и… любви. После они тем же образом закидывают остальные сто двадцать пять миллиграмм. Танос валит его на диван, горячими руками проводит под футболкой, вызывая у Нам Гю табун мурашек. Потом зарывается в его шею, кусает, зализывает, оставляет ноющие засосы. Уже конкретно разогревшись, берет его под бедрами и подтягивает к себе. Глухие удары басов за стенами отлично совмещаются с ритмичными толчками. Нам Гю держится за подлокотник, неосознанно — просто чтобы иметь хоть немного власти над своим телом, в которое входят все быстрее и глубже. Он начинает задыхаться от стонов и уже предчувствует скорую яркую концовку, однако Танос вдруг переворачивает его на живот и, снова войдя до конца, прижимается к нему сверху. — не злишься больше, торчок? – выдыхает он ему в ухо. И хриплый голос на фоне долбящих в голову битов и долбящего сзади члена вызывает такой яркий и сильный оргазм, что на мгновение даже кажется, будто он оглох, когда вместо посторонних звуков в ушах проносится протяжный гул. Что что, а ебаться Танос умеет. Он делает это так, будто родился и вырос в каком-нибудь публичном доме. Ну или же он житель гребаных Содома или Гоморры. Честно говоря, Нам Гю бы не удивился, окажись что-либо из этого правдой.