Яркий свет

Следующей день в студии выдался ленивым и трогательным. Одри выдавала такие чувства, что периодически у неё на глаза наворачивались слезы. Ближе к полудню, она была настолько истощена морально, что ребята решили сделать перерыв и снова заказали еду. Заказ еды задерживался. Хан, томно валяясь на диване с гитарой, завёл душераздирающую балладу: «О, великий курьер, где ты ходишь? Я так голоден, что аж вою-ю-ю! Принеси же нам пиццы с колой, А не то я умру от печали такой!» Чанбин, лежа на полу, тут же подхватил, сложив руки на груди как оперная дива: «А картошечки хру-у-уст! Доставщик, ты просто не думай, а вези! Мой живот — это бездна, пучина, Наполни его до краёв, я умоляю-я-я!» Крис, не вставая с рабочего кресла, добавил своим бархатным баритоном, глядя на Одри и Леви, которые сидели рядышком на диване: «А наш ледяной айсберг-нянька Уж который час гладит свою картошку, А картошка его у холодильника мле-е-ет... Эй, вы там, не зависайте, у нас ГОЛОД!» Одри, которая действительно прикорнула на плече у Леви, засмеялась. Леви, не меняя выражения лица, провёл рукой по её волосам и произнёс своим ровным, бесстрастным тоном: — Продолжай в том же духе, и единственное, что я буду носить на руках — это гантели для борьбы с лишним весом. Брошу свою же ношу. В студии на секунду повисла тишина, а затем взорвалась восторженными криками. — ОООООО! — проревел Чанбин, вскакивая на ноги. — Леви пошутил! Зафиксируйте! Исторический момент! — Да он у нас тайный стендап-комик! — завопил Хан. — «Брошу свою же ношу»! Это же надо так! — Ну всё, Одри, — с пафосом заключил Крис. — Теперь тебе придётся сесть на диету. Ради сохранения семьи. Одри с притворным возмущением ткнула Леви в бок. — Слышал? Угрозы. Психическое насилие. Принуждение к ЗОЖ. Надо бежать от такого тирана. Прямо сейчас. Только сначала... пиццу поедим. Леви лишь покачал головой, но рука его так и осталась лежать на её волосах. А в уголках его глаз застыли те самые, редкие лучики морщинок, которые появлялись только тогда, когда его «детский сад» был счастлив и в безопасности. И все понимали — свою «ношу» он не бросит никогда, даже если ей придётся носить пижаму на два размера больше. Следующий блок песен был другим. Не ярость, не вызов, не боль. А что-то более хрупкое и от того более пугающее. Когда Одри начала петь «Tell Me Why», её голос был полон не детской обиды, а горькой, взрослой тоски. А когда первые ноты «Young and Beautiful» поплыли в студии, она не могла сдержать лёгкой, счастливой улыбки, глядя сквозь стекло на Леви. Она пела о страхе потерять любовь, но в её глазах сияла уверенность, что с ним это невозможно. Но настоящая магия случилась на «Diamonds». Она не просто пела — она сияла. Каждая строчка о том, чтобы сиять вместе, находила в ней живой отклик. Её голос звенел чисто и мощно, а взгляд, устремлённый в сторону аппаратной, был таким открытым, таким полным безоговорочного доверия и нежности, что даже Крис на секунду замолчал, тронутый до глубины души. — Боже, — прошептал Хан, убирая руки с клавиатуры. — Да она прямо тает. Я такого ещё не видел. Следующая песня началась не с музыки, а с решения. Одри попросила выключить весь свет, оставив в студии только один прожектор, бивший прямо на неё. Она взяла микрофон и, не отрываясь, посмотрела сквозь стекло прямо на Леви. Её взгляд был прямым и бездонным. И когда полились первые, мощные аккорды, она запела, и каждое слово было обращено только к нему. «Всё пройдёт, а ты останешься — и для этого есть миллион причин…» Её голос был не просто голосом — он был исповедью, вывернутой наизнанку. Она не пела, она говорила с ним. Когда она выдохнула в микрофон: «Мне одной теперь не справиться. Ты мне необходим…» В студии повисла оглушительная тишина. Хан перестал дышать. Чанбин замер, как вкопанный. Это было сильнее любой баллады о любви. Это было признание в зависимости. И затем пошёл припев. Она не кричала, её голос становился только мощнее и чище, наполняясь силой этой правды. «Я обезоружена, ведь ты очень нужен мне!» «Легенда разрушена. Я обезоружена!» Она пела, глядя ему в глаза, и в её взгляде не было ни капли стыда. Только смирение перед этой силой, которая оказалась сильнее её воли, её миссии, её страха. Она сжимала микрофон так, что костяшки пальцев белели, и её голос звенел от натянутых нервов и абсолютной искренности. «Сердце, словно хрупкое стекло, ты пожалуйста его убереги…» «Что бы с нами не произошло, — от меня не беги…» Когда последняя, надрывная нота «Я обезоружена!» растаяла в тишине, она стояла, тяжело дыша, всё так же не в силах оторвать от него взгляд. Дверь в студию тихо открылась. Первым подошёл Крис. Он смотрел на неё не как продюсер, а как старший брат. —Одри… — он начал осторожно. — Ты понимаешь, что это… Это уже не просто песня. Это… публичная клятва. Полное разоружение. Ты уверена на все сто, что хочешь это в релиз? На концерте? Хан, стоявший позади, тихо присвистнул: —Это ж… прям в лоб. Без брони. После этого назад дороги нет. Одри медленно перевела взгляд с Леви на них. На её лице была усталость и странное, очищающее спокойствие. —Абсолютно уверена, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Всё, что было до этого — маски. А это… это правда. И я устала её прятать. Она снова посмотрела на Леви, который сидел за стеклом недвижимо, его лицо было каменной маской, но они все видели, как напряжены его плечи и как он впился взглядом в неё. — Пусть все услышат, — тихо добавила она. — Пусть знают,. Когда последняя нота затихла, в студии воцарилась блаженная, умиротворённая тишина. Одри, эмоционально истощённая, вышла из-за микрофона и, словно во сне, направилась в аппаратную. Она молча подошла к дивану, где сидел Леви, и, не говоря ни слова, опустилась рядом, а потом просто положила голову ему на колени. Её глаза сами закрылись, а тело обмякло под тяжестью выплеснутых эмоций. Леви на секунду замер, а затем его рука сама собой поднялась и легла ей на волосы, пальцы начали медленно и ритмично перебирать пряди. Он не смотрел ни на кого, его внимание было всецело поглощено спящей девушкой. Пока Хан и Крис тихо возились с аранжировкой, в студии царила почти священная тишина. Её разбудил взрыв хохота. Одри открыла глаза и с удивлением обнаружила, что её голова всё ещё лежит на коленях у Леви, а он, кажется, не двигался всё это время. — Что случилось? — сонно спросила она. — Проснись, императрица! — крикнул Чанбин, врываясь в аппаратную с горящими глазами. — Пока ты храпела, мы родили гимн! На коленке! «Двуглавый»! Оказалось, пока она спала, Чанбин и Хан, находясь на творческом подъёме, набросали на салфетке текст, а Крис подобрал к нему сокрушительный рифф. Всё произошло спонтанно. Через пять минут они все уже стояли в студии у одного микрофона. Запись «Двуглавого» была не процессом, а чистейшим энергией. Они орали бэк-вокал, рычали, смеялись и корчили такие воинственные рожи, что постоянно сбивались. — Ещё раз! — завопил Хан, тряся головой в такт. — И все вместе! «ДРАКОН И ИМПЕРАТРИЦА!» — НЕТ, «ДВУГЛАВЫЙ ДРАКОН И ИМПЕРАТРИЦА!» — поправил его Чанбин, изображая смертоносный взгляд. — Да какая разница! — хохотала Одри, пытаясь спеть свою партию. — Орём как сумасшедшие и всё! Когда они наконец закончили, все пятеро, запыхавшиеся и красные от смеха, уставились друг на друга. Их лица были искажены гримасами ярости и восторга, которые они только что изображали. Хан первый не выдержал и фыркнул. Чанбин прыснул. Через секунду вся студия покатывалась со смеху, они буквально держались за животы, не в силах остановиться. — Блин, — выдохнул Крис, вытирая слёзы. — Я видел своё отражение в стекле... Я выглядел как разъярённый бурундук. — А я как морж, у которого забрали картошку! — заявил Чанбин. — Зато... — Одри, всё ещё смеясь, обняла их обоих за плечи. — Зато это было... идеально. Потом, на волне адреналина, они так же азартно и яростно записали «Валькирию». И когда последний аккорд прозвучал, они стояли, тяжело дыша, но чувствуя, что создали не просто песни. Они создали своё боевое знамя. И теперь были готовы поднять его. Гостиная пентхауса тонула в мягком полусумраке. Были включены только торшер в углу и гирлянда, обвивавшая окно, чьи огоньки отражались в тёмном стекле, сливаясь с огнями ночного города. Воздух был наполнен запахом травяного чая, который заварил Феликс, и лёгким ароматом ванили от свечи. Все они разбрелись по мягким диванам и ковру, как стая уставших котят, закутанных в пижамы. Одри, в толстых носках и огромном мягком пледе, устроилась в углу дивана. Леви сидел на полу у её ног, прислонившись спиной к дивану, и крайную часть пледа она набросила и на его плечи, создав крошечное общее убежище. Её пальцы, выглядывавшие из-под одеяла, лениво и почти бездумно перебирали пряди его тёмных волос, а он позволял этому происходить, зажмурившись, как кот на солнце. Тишину нарушил Феликс, разливая чай по высоким кружкам. —Итак, квартирник, — мягко начал он, передавая первую кружку Сынмину. — Глен говорит, зал вмещает максимум полтораста. Это даже лучше. Камернее. — Сто пятьдесят своих, — поправил его Сынмин, не отрывая взгляда от планшета, но уже с задумчивым выражением лица. — Или тех, кто станет своими. Никаких масок, никакой дистанции. Ты будешь говорить с ними, Одри, а не вещать. — Это и пугает, — тихо призналась Одри, её пальцы на секунду замерли в волосах Леви. — Видеть их глаза. На стадионе ты видишь море. А здесь... ты увидишь, если кто-то отвернётся. — Мы сделаем розыгрыш билетов, — из своего кресла, где он до сих пор молча сидел, скрестив руки, проговорил Крис. Его голос был спокоен и устал. — Только через наш закрытый фан-клуб. Так мы хоть как-то отфильтруем случайных людей. И создадим ажиотаж. — Никто не отвернётся, — Хёнджин, сидевший, поджав ноги, в позе лотоса на ковре, улыбнулся своей мягкой, чуть грустной улыбкой. — Мы выстроим сет так, чтобы от первого до последнего аккорда они дышали с нами в унисон. Будет много старых, пронзительных вещей. «Колыбельная», например. — А что Джим? — спросил Чанбин, его голос прозвучал глуховато из глубины второго кресла. — Хан, он подаёт признаки жизни? Все взгляды обратились к Хану. Тот, укутанный в плед с капюшоном, лениво ткнул в свой ноутбук. —Тишина. Полная. Ни новых комментариев, ни слитых фото. Как в рот воды набрал. Меня это бесит. Лучше бы писал какую-нибудь дичь, чем это... выжидание. — Он не дурак, — безразличным тоном заметил Сынмин. — Он видел фото. Анализирует. Ищет слабые места. Публичная демонстрация отношений — сильный ход. Но она же делает тебя, Одри, и Леви ещё более уязвимыми. Вы из тени вышли на свет. Вся цель теперь. В гостиной на мгновение воцарилась тягостная тишина. Мысль о том, что они сознательно подставились, висела в воздухе. — Знаете, — тихо начал Феликс, глядя на завитки пара над своей кружкой. — Иногда мне кажется, что мы шумим так громко именно потому, что нам страшно той тишины, что была раньше. Тишины после взрывов, после выстрелов... после того, как замолкали голоса тех, кого мы любили. Мы создаём свой шум. Свою музыку. Чтобы не слышать, как завывает ветер в пустоте. Его слова повисли в воздухе, тихие и точные, как игла. Даже Минхо, валявшийся на спине и закинувший ноги на подлокотник, перестал болтать ими и уставился в потолок. — У меня иногда проскальзывает мысль, — так же тихо подхватил Хёнджин, обнимая свои колени. — А что, если всё закончится? Не важно как — победой или... иначе. И наступит та самая, нормальная жизнь. Без конспирации, без планов мести. И я просто не буду знать, что с ней делать. Кто я без всего этого? — Ты будешь тем, кто танцует не для прикрытия, а потому что не может иначе, — сказала Одри, и её пальцы снова задвигались в волосах Леви, словно ища в них утешение. — А ты, Феликс, будешь лечить людей, а не раны солдат. — А я буду есть пиццу и смотреть дорамы без чувства вины, — с наигранной пафосностью вздохнул Хан, пытаясь разрядить обстановку, но вышло у него как-то уязвимо. Леви, до этого молчавший и отдававшийся ласке, слегка повернул голову, касаясь плечом её колена. —Вы все найдёте, чем заняться. Потому что будете живы. В этом единственная цель. Остальное — фон. Его простые, лишённые пафоса слова подействовали на всех лучше любой патриотической речи. Но Одри, слушая их, вдруг почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Её пальцы резко замерли, а тело на мгновение стало неестественно прямым и напряжённым. Леви заметил это мгновенное изменение. Он повернулся к ней больше, его серебристый взгляд стал вопросительным и острым, выискивая причину её реакции в затемнённых глазах. Одри встретила его взгляд, заставила себя расслабиться и слабо улыбнулась. —Мне пора спать, — тихо сказала она, отводя глаза и отползая глубже в свой угол, словно пытаясь спрятаться в пледе. — Иначе я завтра не смогу заниматься подготовкой к концерту. Она откинула плед с его плеч, её движение было чуть резковатым. Леви не спускал с неё взгляда, но ничего не сказал. Он лишь молча встал, давая ей дорогу. Одри поднялась с дивана и, пробормотав «спокойной ночи», быстрыми шагами направилась к лестнице, унося с собой тень внезапно нахлынувшей тревоги, которую все почувствовали, но никто не прокомментировал. Тишина в гостиной после её ухода стала ещё глубже, наполненной невысказанными вопросами. Леви нашёл её в полумраке в спальни. Она стояла у огромного окна, глядя на ночной город, но не видя его. Её поза была жёсткой, плечи — напряжёнными. Он подошёл беззвучно, но она почувствовала его приближение. — Что случилось? — его голос в тишине прозвучал не как требование, а как низкий, ровный запрос. Он остановился в шаге от неё. Одри не обернулась. —Ничего. Устала. — Не ври мне, — он сказал это без упрёка, с предельной прямотой. — Ты напряглась, когда я сказал, что вы все будете живы. Почему? Она закрыла глаза, снова чувствуя тот холодок в кабинете Эрвина. Ей не хотелось это пересказывать, но ложь сейчас была бы ещё большим предательством. — Я вспомнила один разговор, — тихо начала она. — Мне было семнадцать. Кабинет Эрвина был стерильным и холодным, как операционная. Я только оправилась после Джима... и он сказал мне, что всё это — ничто. Что надвигается буря, по сравнению с которой войны людей — детская драка. И что я — единственный щит. Единственный ключ. Она наконец повернулась к нему, и в её глазах была не боль, а та самая, холодная ясность, которую она обрела тогда. —Он сказал, что моя жизнь, моя сила — это не моя собственность. Это последний ресурс, данный им, чтобы избежать апокалипсиса. И я... я согласилась. Поставила ему условия о защите ребят, о минимизации жертв... и согласилась стать этой жертвой, если потребуется. Одри смотрела на него, пытаясь прочитать его реакцию, боясь увидеть в его глазах ужас, или, что хуже, — понимание. —Ты сказал «все будут живы». И у меня сжалось всё внутри. Потому что я с самого начала знаю, что в этой формуле возможна ошибка. Возможно, даже вероятна. И я... я не знаю, как это переживёшь ты и ребята. Когда твоя задача столкнётся с моим долгом, который я выбрала сама, в семнадцать лет. Леви слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и его руки тяжело легли ей на плечи. — Я не буду говорить, что не позволю тебе этого сделать, — его голос был низким и звенящим, как сталь. — Потому что это была бы ложь. И потому что я уважаю твой выбор. Тот выбор, который сделала не испуганная девочка, а полководец. Его пальцы слегка сжали её плечи. —Но я скажу другое. С самого начала моей задачей была не слепая защита до последнего вздоха. Моей задачейх было — обеспечить результат. И если твоя жизнь — цена за победу, то мой долг — не умереть рядом с тобой в красивой позе. Мой долг — сделать так, чтобы эта цена была оплачена не зря. Чтобы твоё «если потребуется» стало последним, отчаянным ходом, а не единственным вариантом. Чтобы каждый шаг, каждый бой, каждый наш сон и каждое наше утро отодвигало эту необходимость. И если этот час всё же настанет... Он сделал паузу, и его серебристый взгляд стал пронзительным, почти невыносимым. —...то я буду тем, кто доведёт твою миссию до конца. Я стану тем, кто убедится, что твоя жертва сработала. Что человечество спасено. А потом я найду тех, кто довёл тебя до этого выбора, и сотру их в порошок. И только после этого я позволю себе остановиться. В его словах не было пафоса. Была лишь холодная, неумолимая логика солдата, принявшего все правила игры. Он не обещал спасти её любой ценой. Он обещал сделать её возможную жертву осмысленной и отомстить за неё. И в этой страшной, честной правде было больше утешения, чем в тысяче пустых обещаний. Одри выдохнула, и вместе с дыханием из неё ушла часть того каменного напряжения. Она шагнула вперёд и прижалась лбом к его груди. Одри выдохнула, и напряжение стало медленно уходить, сменяясь горьким облегчением. Она шагнула вперёд и прижалась лбом к его плечу. — Я боюсь, — прошептала она, наконец признаваясь в этом. Прежде чем Леви успел ответить, Одри несколько отстранилась и её пальцы мягко легли на его губы, останавливая готовящийся ответ. — Я не боюсь за себя, — прошептала она, глядя прямо в его глаза. — Я давно приняла это. Я боюсь за тебя. И за них. За тот момент, когда вы все поймёте, что я заранее согласилась на эту сделку. Что я вас всех… променяла. Леви не отстранился. Он внимательно смотрел на неё поверх её пальцев. Затем его рука поднялась, он мягко, но твёрдо взял её ладонь, отводя от своих губ, но не отпуская. Он прижал её пальцы к своим губам в тихом, почти невесомом поцелуе, не отрывая от неё взгляда. — Глупость, — тихо сказал он, и в его голосе не было упрёка, только констатация. — Ты ничего не променяла. Ты купила им и себе шанс. Без этой «сделки» их бы просто стёрли в порошок, как стёрли их семьи. А тебя… тебя бы сожгли дотла, пытаясь выудить эту силу. Он не отпускал её руку, его большой палец провёл по её костяшкам. —Они знают цену вещам. И ты для них дороже любой жертвы. А я… — он слегка наклонил голову, — я уже сделал свой выбор. И он не зависит от твоих решений, принятых в семнадцать лет под давлением. Я здесь не для того, чтобы осуждать. Я здесь чтобы гарантировать, что твоя «сделка» останется просто страницей в старом отчёте, а не станет приговором. Понятно? В его словах не было пафоса. Была просГлава ая, неоспоримая ясность. Он не обещал изменить прошлое. Он просто сказал, что будет работать с тем, что есть сейчас. Одри почувствовала, как камень в груди сдвинулся. Она не была одна со своим знанием. Её ношу увидели. И один человек отказался считать её предателем. Она медленно кивнула. — Да, — тихо сказала она. — Понятно. Леви отпустил её руку, но его взгляд ещё секунду держал её, словно закрепляя договорённость. Затем он повернулся к кровати. —Ложись спать. Завтра нужно готовиться к концерту. Остальное… подождёт. И погасил свет.